введенское кладбище история возникновения
Введенское кладбище
Волшебный склеп
В Москве было несколько иноверческих кладбищ для выходцев из Европы. Введенское было и остается самым необычным. Его также зовут Немецким, ведь так называли иностранцев, говоривших на «немом» (непонятном) языке.
Введенское кладбище основали во время эпидемии чумы в 1771 году. Имя ему дали по Введенским горам — возвышенности на левом берегу Яузы.
Кладбище обнесли кирпичной стеной, а в 1870-е построили двое ворот в псевдоготическом стиле по проекту А.А. Мейнгарда.
Введенское кладбище изначально было многоконфессиональным, поэтому там не было привычного нам храма. Но многие семьи возводили собственные усыпальницы. Иногда на каком-нибудь склепе появлялись просьбы и записки. А скульптура Христа на надгробии фабрикантов Кноппов привлекала огромное количество посетителей и была популярным объектом фотосъемки. Рядом еще была коленопреклоненная скульптура нищего, и на фото ее старательно прикрывали. Властям это не понравилось, и Христа убрали, оставив только каркас. На следующий день на каркасе появилась надпись: «Верните нам Христа».
В 1960-е территорию Введенского кладбища увеличили. Тогда же появилась стена-колумбарий.
Здесь похоронены 54 Героя Советского Союза, 27 Героев Социалистического Труда, 90 революционеров и старых большевиков, 770 ученых, 300 артистов, композиторов и дирижеров, 95 литераторов, 80 художников, скульпторов и архитекторов, 200 заслуженных врачей, учителей, строителей, деятелей культуры, мастеров спорта, множество лиц духовного звания. Многие скульптурные памятники и надгробия на Введенском кладбище — работы известных скульпторов и архитекторов. Например, надгробие Е.Ф. Жегиной, мавзолей мукомольных заводчиков Эрлангеров и мавзолей Феррейнов построили по проекту Ф.О. Шехтеля.
В XIX веке на Введенское кладбище из Немецкой слободы перенесли останки Лефорта и Гордона. А в годы Великой Отечественной войны на кладбище появились братские могилы советских воинов с памятным гранитным обелиском. Также здесь были похоронены защищавшие СССР летчики эскадрильи «Нормандия-Неман» — Анри Фуко, Марсель Лефевр, Жюль Жуар, Морис де Сейн, Морис Бурдье, Жорж Анри. Но в 1953 году их останки перевезли во Францию, хотя памятное место осталось. Рядом с могилами летчиков стоит гранитный монумент воинам наполеоновской армии. Он отмечает братскую могилу французов, умерших в Москве в 1812 году. Эти два памятных знака являются территорией Франции в Москве.
Есть на Введенском кладбище и чудотворные места — склеп Эрлангеров с фреской Петрова-Водкина «Христос-Сеятель», могила Федора Гааза с настоящими кандалами, могила доктора Овера.
Легенды Введенского. Работники самого красивого кладбища Москвы — о местной мистике, лихих девяностых и сверхъестественной справедливости
Введенское (Немецкое, Иноверческое) кладбище в Лефортово — не только самое красивое в Москве, но и самое аутентичное, обросшее множеством обычаев, секретов и легенд. Раздобыть на нем место для погребения сложновато, зато легко устроить приятную прогулку по нему: во время одной из них корреспондент «Ножа» Дарья Андреева и познакомилась с уникальной семьей московских татар, члены которой работают на кладбище несколько десятилетий. Это гравер Тахир, его супруга Адиля и их сын Дамир, установщик памятников, в буквальном смысле выросший среди здешних готических надгробий и скульптур. Тахир и Дамир рассказали нам о своей любви к этому месту, о белых мортусах, о преимуществах гранита перед мрамором, а также о кладбищенских собаках и о местном Бермудском треугольнике.
Тахир,
индивидуальный предприниматель, гравёр
Я родился в Москве, в знаменитом доме на Разгуляе: в книге Гиляровского «Москва и москвичи» есть фотография — дом и пожарная лестница рядом. У меня тоже есть фотография: мой отец стоит у той самой лестницы и держит меня на руках. Я прожил там первые полгода своей жизни, потом родителям дали квартиру в Измайлово, а сам дом снесли. Отец был инженер, проектировал заправки в ДорНИИ.
В 1976 году я поступил в МГТУ им. Баумана, потом брат женился, ему дали квартиру в Гольяново, а нам с родителями — на Госпитальном Валу. 13 мая 1978 года мы переехали. А 9 мая я со своими друзьями решил в еще пустой квартире отметить новоселье и День Победы.
В институте достал трехлитровую банку спирта и купил трехлитровую банку яблочного сока, у нас был тазик и одна кружка на всю компанию.
Наутро мы встали с больными головами, жуткий сушняк, сами понимаете. Решили найти чем опохмелиться, а в то время это было очень просто — надо было собрать бутылки. И мы пришли на Введенское кладбище, за каждым памятником были пустые бутылки, отмыли их, сдали и наскребли на очень хорошую пьянку. Это было мое первое знакомство с кладбищем, но я тогда и думать не думал, что проработаю здесь почти тридцать лет.
В 1982 году я закончил институт, отслужил в армии. Женился, с супругой Адилей познакомила тетка, у нас, татар, так принято. Мы сошлись под табло Ярославского вокзала, 29 апреля 1984 года, и очень скоро, 11 августа, уже была свадьба. Я устроился на работу в Национальный институт авиационных технологий на Петровке, поступил в аспирантуру, дослужился до ведущего инженера, написал диссертацию — и тут пришел Ельцин и объявил капитализм.
Направление мое закрыли, финансирование перекрыли, научный руководитель, профессор Киселев, умер, Царствие ему Небесное. Что мне было делать?
На поминках одной родственницы моя двоюродная сестра, работавшая в райсовете, сказала нам с женой: на кладбище есть [рабочие] места. И 21 июля 1992 года моя супруга пошла работать в контору Введенского кладбища. Я полгода еще как-то крутился, потом уволился из института. Все тогда бросились торговать, я тоже смотался в Польшу, купил какие-то блузки, еле-еле их продал и отбил деньги.
Но в МГТУ меня научили чертить так, как нигде не учат. И однажды жена говорит: у нас на кладбище есть хороший гравер, он предлагает тебе у него научиться гравировке. Так я познакомился с Виктором Бондаревым. Он сказал: «Ты мужик, зарабатывай инструментом» — и дал мне эти две штуки — скарпель и киянку без рукоятки, надо было из чего-то ее сделать.
И мы начали работать на Введенском всей семьей. Потом моя супруга ушла из конторы кладбища на участок, а я официально устроился дворником, за чистотой следил, но выполнял и другие работы.
Мой сын Дамир, пока еще был маленьким, ничего не умел, только мусор сгребал с участков. Начиная с 6-го класса он уже чистил и красил ограды, а работа это адская, не каждый мужик потянет. Научился править буквы. В 6–7-м классе он уже зарабатывал.
Свобода была полная, заказов полно, за два года я как начинающий гравер намолотил на двушку родителям в Люблино, и в 1996 году они от нас съехали. Брал в рублях, с валютой никогда не связывался. Просто подходили к людям на кладбище, договаривались о заказах, никаких предоплат, всё на доверии. Тогда на Введенском не было ни гранитных цехов, ни мастерских. Я наладил производство оград, в год ставил по 200–300 штук только здесь, заказов на гравировку тоже было валом.
Тогда расклады были такие — 30% от заработка ты отдаешь заведующей, а остальное кладешь себе в карман.
Но этот процент рос год от года, а когда пришли ставропольские [бандиты], тогда дань была уже под 90% от прибыли.
Плоды трудов
Делал работы для известных людей: актерам Светлане Немоляевой, Александру Лазареву, знаменитому «старику Хоттабычу» Николаю Волкову и его сыну-тезке, они рядом похоронены. Здесь актер Алексей Глазырин лежит.
Когда снимался «Белорусский вокзал», он сел здесь на лавочку и сказал: «Хочу, чтобы меня здесь похоронили, мне так это кладбище нравится». Проходит год, он умирает, его здесь хоронят — прямо рядом с той самой лавочкой. Ставят огромный памятник тонны на полторы, и когда под захоронением земля просела, никто не брался его поднять, это было непросто.
И дочь Глазырина Татьяна обратилась ко мне, а артист Евгений Миронов выделил деньги, работу сделали. Вот так.
Бермудский треугольник
На Введенском есть Бермудский треугольник, как мы его называем: как только мы проводим там какие-то работы, из конторы кладбища или гранитного цеха кто-то вылетает.
Например, в 2007 году был поставлен новый заведующий кладбищем. Он пригнал полк таджиков, и они построили несколько участков сервисных захоронений. Сначала они стоили по 800 тысяч рублей, потом миллион, потом полтора, два. В 2009 году я как раз делал надпись у этого памятника. Тогда была контрольная закупка: заказчице объявили сумасшедшие деньги, она обратилась в УБЭП, и заведующему была устроена подстава, землекопов и смотрителей взяли с поличным.
Белые мортусы
У меня был дядя Костя, брат матери, он прошел всю войну, закончил ее в Будапеште, после работал проводником в поезде «Москва — Владивосток». В 1968 году у него от рака умерла жена — тетя Оля. После этого дядя жутко начал пить, а потом раз — и перестал.
Мы с двоюродным братом Женей пришли как-то проведать дядю Костю, и Женя его так ехидно спрашивает: «Дядь Костя, а что ты так пить перестал?» А он говорит: «Я повстречал Человека Поезда».
Не слышали про такое? Про Человека Поезда знает каждый проводник, он ходит по поездам, подсаживается к людям и рассказывает какую-то историю, это может быть сказка или даже стих. И после беседы с Человеком Поезда жизнь у того, кто его встретил, разворачивается на 180 градусов.
Кто был хорошим человеком, становится плохим, у кого всё складывалось по жизни, у того наступает черная полоса. Человек Поезда рассказал дяде Косте о белых мортусах — есть такие люди, их очень мало, может, 1 на 10 миллионов, которые слышат последнее слово умирающего. Из этих слов складывается стих, полный стих из 12 слов. Надо найти 12 умирающих, чтобы они у тебя на руках умерли, и с последним вздохом они произносят очень странные слова, никогда не подумаешь, что человек мог такие слова знать при своей жизни.
У белого мортуса, который узнал первые три слова, первую строчку стиха, появляется сила насылать другим неудачу, у того, кто узнал шесть слов, то есть две строчки, — сила приносить удачу людям. Третья строчка сулит проклятья и болезни, четвертая — излечение, хорошие события.
Как это работает: нужно написать ФИО человека, прийти на свежевыкопанную могилу без покойника и произнести строчки. Если белый мортус выучил все 12 слов, он сколько времени читает этот стих, настолько его жизнь в обратную сторону отматывается, он молодеет.
Вот такую байду рассказал моему дяде Человек Поезда, а он нам, ну мы поржали, хи-хи, ха-ха. Дядя Костя в 1979 году умер, опять запил и спился в итоге.
А 1 апреля 2007 года, в Вербное воскресенье, умирает на кладбище сварщик Иван Петрович. Ему было 77 лет, оторвался тромб, и он прямо у поворота на памятник эскадрилье «Нормандия — Неман» падает. Я его подхватываю, подкладываю телогреечку, он у меня на коленях умирает и я отчетливо слышу, что он что-то говорит. Поначалу я не придал этому значения, все-таки нечасто подобное происходит. Потом спрашиваю коллегу, который был рядом, слышал что-то? Он говорит, нет. И тут я задумался, и сразу дядя Костя в памяти всплыл. А как проверишь? Прошло пять лет.
30 мая 2012 года иду со свалки и вижу: мужик бьется в конвульсиях, повис на могильной ограде. Мы его сняли, положили на землю.
Он тут же умирает и говорит еще одно слово, вообще старославянское, которое давно вышло из обихода. А третье слово мне сказал мой отец перед своей смертью в 2013 году. Да, и самое главное: эти слова нельзя произносить вслух, только писать и читать. Произнесший их белый мортус сразу лишается силы.
Через полгода после смерти отца, когда меня попытались выдавить с Введенского, я при свидетелях написал имена людей, которые приложили руку, чтобы меня отсюда убрать, и всего-навсего пожелал им того же, что они мне. Пошел на свежевырытую могилу на 15-й участок, сжег и бросил пепел в яму. В течение полугода всех пятерых убрали с этого кладбища. Вот как к этому относиться? Больше у меня не было подобных случаев, всё же не каждый день люди у тебя на руках умирают.
Я по рождению мусульманин, но атеист стопроцентный, а вот к мистике почему-то склонен. В жизнь после смерти не верю, здесь я материалист до мозга костей. Более того, раньше я очень сильно пил, потом бросил, когда понял, что у меня нет тормозов, что это билет в один конец, и сейчас нет более ярого противника алкоголя, чем я. 1 октября исполнится 32 года, как я пил последний раз. Это был 1988 год, сборная СССР стала олимпийским чемпионом по футболу, и мы с друзьями в бане на Соколинке братались и бухали.
А мы с кладбища!
Нас с сыном однажды пытались убрать отсюда, перевести меня на Калитниковское, его на Рогожское. Но я сказал — нет, ребята, я не согласен, пошел уволился, мне заплатили отпускные — 456 рублей, смех. Я тут же сделал ИП и пришел доделывать заказы. Кладбищенские вызвали охрану, я вызвал полицию, показал документы, и те их просветили — препятствование предпринимательской деятельности. 169 статья УК РФ, штраф полмиллиона.
Почему не захотел уходить?
Я прикипел душой к Введенскому, я провел здесь практически всю жизнь. Вон в той красной часовне фактически жил, хранил рабочий инвентарь, держал гранитные плиты, цветники. Уходил в час ночи, быстро ужинал, бух в койку, и уже в 8 часов утра снова был здесь.
Когда узнают, что мы всей семьей работаем на погосте, у некоторых, конечно, бывает шок. Но в целом люди нормально реагируют. Кстати, есть такая шутка. Тут метро недавно открылось — «Лефортово». Его уже окрестили «Станция метро Введенское кладбище, конечная, поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны».
Дамир,
индивидуальный предприниматель, установщик памятников
Так сложилось, что с Введенским кладбищем у меня связана вся сознательная жизнь. В 1990-е с работой было сложно, каждый выживал как мог. Моя матушка начинала с конторы кладбища, работала секретарем, потом отец устроился сюда. Я бегал здесь ребенком, встречая родителей с работы. В старших классах появилась возможность помочь родителям, заработать какую-то копеечку. Стал помогать, оградку покрасить, цветничок поправить, большое же с малого начинается. Раньше я, условно говоря, и гвоздь забить не мог, а сейчас отреставрировать гранитный комплекс — всего-навсего вопрос времени. Школу окончил здесь же рядом — 435-ю. Во время учебы в Московском энергетическом институте, тоже недалеко отсюда, на «Авиамоторной», тоже здесь подрабатывал и понял, что мне здесь нравится.
Мои родители на Введенском 28 лет работают, я — лет 16–17. Моего отца знают все, каждая собака.
Кладбище без собак — это не кладбище. У нас здесь есть кошки и есть собаки, такая традиция. Даже территория разделена, кошки у одних ворот, а собачки у других. Они все такие пухленькие — добрые люди их прикармливают.
Однажды собака ощенилась здесь и куда-то пропала, мы нашли схрон с ее щенками, штук одиннадцать насчитали. Они забились глубоко под асфальтовую дорогу, мне там было по колено. Когда вытаскивал их оттуда — это был полуторачасовой квест, щенки визжали, кусались, гадили от испуга, а я боялся подцепить какую-то заразу от них. Нашлись добрые люди, взяли щенков на передержку, судьба большинства из них сложилась хорошо.
Собак с Введенского не выгоняют, наоборот, кормят, и все попытки изгнать собак заканчивались плохо, но не для самих людей, а, как правило, задевали их косвенно: болезни родственников, несчастные случаи с ними. Один заведующий, неплохой мужик, но вороватый, пытался их отстреливать — а жизнь таким образом распорядилась, что он из того же ружья, из которого собак отстреливал, и застрелился.
Плюсы и минусы
Каждый день видишь плоды своего труда, огромное количество памятников, тысячи работ. Работая здесь, ты будто ремонт делаешь у себя в доме, халтурить не будешь. Если мы беремся за что-то, то доводим дело до конца. Кроме того, это физическая работа на свежем воздухе. Здесь ты действительно отдыхаешь от суеты города. Приезжаю сюда на велосипеде для быстроты, хотя от дома мне идти от силы минут семь.
Минусы — работа сезонная. Меня иногда спрашивают, а что, зимой люди не умирают? Я не занимаюсь похоронной деятельностью. Зимой идет проморозка почвы, и заниматься бетонными работами уже не актуально. Но самое сложное — это тяжелейший бюрократический аппарат и монополист, который диктует правила игры.
Пандемия и кризис
Знакомые иронизируют, мол, мне, наверное, этот вирус на руку. На что я отвечаю, что люди-то будут умирать, но те, с кем мы работаем, становятся неплатежеспособными. Хоронят сотрудники кладбища, непосредственно землекопы, а мы занимаемся установкой и восстановлением. Если у людей будут деньги на это, то хорошо.
Если рассматривать худший сценарий, думаю, Москва справится с большим количеством умерших, но путем кремации.
На Введенском скорость захоронения 1–2 человека в день — это гробом. Урной — гораздо чаще, в землю, в склепы или в колумбарий, туда постоянно ставятся новые урны. Скорость захоронений на Введенском связана не только со статистикой смертности, но и с тем, что стоимость участка очень высокая и получить его непросто. Новые участки пытаются изыскать и продать — там, где дерево выкорчевали, или просто в местах, где дорога раньше проходила. Место в колумбарии в зависимости от высоты — в среднем 90 тысяч рублей.
Еще есть могилы, за которыми не ухаживают. Здесь отслеживаем по архивным данным, но в большинстве случаев те сотрудники кладбища, кто долго работает, знают, приходят люди на участок или нет.
Раньше ушлые заведующие кладбищем этим делом промышляли. Ставится новая оградка, памятники демонтируются, и место продается как новое. Эксгумация не производится, просто происходит захоронение поверх.
Сейчас новое захоронение разрешено по прошествии 15 лет. Одно время было 13,5 лет, почему-то с половиной, потом вернулись к 15 годам.
Гроб — это дерево, оно сгнивает, а кости остаются. Я лично находил останки — захоронениями, как я говорил, не занимаюсь, но так или иначе мы проводим необходимые раскопки для заливки фундамента. Бывает, находим кости. Естественно, мы их еще глубже захораниваем, извиняемся, что побеспокоили.
Естественно, это не относится к объектам культурного наследия, их тут несколько. Вид у них не особо ухоженный бывает, они зачастую сделаны из мрамора, а у нас здесь не Ватикан, и мрамор не выдерживает погодных условий. Он впитывает в себя грибок, плесень, мох и начинает зеленеть, если специальными растворами не обрабатывать. Гранитные памятники стоят дольше, вот памятник эскадрилье «Нормандия — Неман» просто моют перед возложением цветов в мае, и он как новенький.
Странные дела
Я верю в мистику, в экстрасенсорику, в ментальных вампиров. Считаю себя старожилом Введенского кладбища, но свидетелем мистических проявлений, честно скажу, здесь не был. Не слышал ни звона цепей, ни флейты Лефорта, про которую здесь экскурсоводы любят рассказывать. Отголоски звуков железнодорожного узла, да, бывают слышны.
Раньше часто бывали готы, выпивали здесь, а за ними ходили толпами гопники, искали кому голову пробить. Происходили драки, мне приходилось их разнимать. Сотрудники кладбища кричали нарушителям спокойствия, что здесь же вас всех и похоронят.
Потом это течение себя изжило, готы перестали ходить, и гопники уже повзрослели.
Сейчас периодически сюда приходит фотографироваться молодежь в черной одежде. Здесь есть памятник замечательный, там такая приоткрытая дверь — считается, что это дверь в параллельное измерение.
Иногда на Введенское приходят девушки и проводят что-то вроде флешмоба.
Видел людей, разговаривающих, но не сами с собой, а как будто они ведут беседы с кем-то. Может, это визуализация усопшего человека или просто попытка выговориться.
Бояться не мертвых, а живых
Кладбище для меня — место, где я могу набраться силы, привести нервы в порядок, но для меня это и фабрика, место работы.
Можно процитировать Высоцкого: «И всегда позади — воpонье и гpобы», то есть нельзя желать людям зла и творить здесь зло, всё остается за оградой кладбища.
Люди, когда узнают, что я работаю на кладбище, говорят: как же так, там же мертвецы, там же страшно. Я им отвечаю, что бояться надо не мертвых, а живых. У нас тут нет захоронений умерших от холеры или сибирской язвы, нет освинцованных гробов. Умер такой-то человек, надо ему хорошую оградку поставить, памятник, чтобы ему было комфортно лежать.
Что касается девушек, я этот козырь держу в рукаве, не начинаю знакомство с фразы «Здравствуйте, меня зовут Дамир, я работаю на кладбище». Приводил сюда девушек как на экскурсию, и мрачное представление о кладбище у них менялось. Здесь как в парке. Матери с колясками ходят гулять сюда.
Две мои бабушки живы, кряхтят, скрипят, но всё у них хорошо. Два дедушки лежат рядом на Ивантеевском кладбище, от одного до другого метров 500.
Я сам пока умирать не собираюсь, но хотелось бы туда, где лежат старшие родственники. Все под одним Богом ходим, зачем искать что-то элитное.
Москвич
Прогулка по Введенскому кладбищу: доктор Лодер, Белый Христос, «Вампирка» и набеги голых сатанистов
Чуть меньше полугода назад в Лефортово открыли одноименную станцию метро, про которую местные жители уже шутят: «Станция метро “Введенское кладбище”, поезд дальше не идет, просьба освободить вагоны!» Я так и делаю, тем более что станция действительно конечная, а Введенское кладбище, куда я направляюсь, и правда прямо напротив метро «Лефортово».
Выбравшись наверх, понимаю, что легендарных шагов Патрика Гордона, сподвижника Петра I, равно как и музицирования Франца Лефорта, еще одного любимца императора, под которое покойники на Введенском должны исполнять то ли гавот, то ли менуэт (тут варианты кладбищенских легенд расходятся), я сегодня точно не услышу: вокруг шумит стройка. На Наличной улице возводят 16-этажные дома с видом на кладбище, а качели с видом на погост уже есть — их установили в рамках программы по благоустройству территории рядом с метро, не забыв, конечно, и про плитку. Но я не унываю — чего-чего, а легенд, привидений и нераскрытых тайн на Введенском достаточно даже без флейты Лефорта.
Кладбище на Введенских холмах возникло в 1771 году во время эпидемии чумы: из-за угрозы заражения было принято решение хоронить московских покойников не на церковных погостах, а за городской чертой. С этой целью за Камер-Коллежским валом было создано сразу несколько кладбищ, и на том, что располагалось по соседству с Немецкой слободой, находили упокоение неправославные христиане, оттого оно и получило название Иноверческого, или Немецкого. В конце XIX века здесь уже погребали и православных с иностранными корнями, а революция окончательно отменила религиозные, национальные и классовые предрассудки: кладбище переименовали в Введенское, и теперь тут лежат рядом немецкие купцы, французские доктора, итальянские скульпторы, русские генералы, старые большевики и советские ученые, артисты и спортсмены.
Но главной особенностью Введенского остается удивительная сохранность его старинных памятников: ни на одном другом московском кладбище вы не встретите столько часовен, склепов, мраморных и бронзовых ангелов, обломков колонн, плакальщиц и надгробий самых разных форм с надписями на не всегда понятном языке. Эта готика или псевдоготика привлекает сюда любителей романтических и исторических прогулок: на Введенском непривычно много молодежи, любопытствующих не меньше, чем скорбящих, а по выходным здесь бывает не меньше трех экскурсий в день. При этом Введенскому удается не превратиться в туристический аттракцион и сохранить камерную, практически семейную атмосферу. Здесь почти не режет глаз ни унылый советский официоз, ни постсоветский бандитский разгуляй и даже захоронение членов ореховской ОПГ, примостившееся рядом с лютеранской церковью Святой Троицы, старается соответствовать: украшают его не ростовые портреты бойцов на фоне «мерсов», а выгравированные на камне распятия Христа и разбойников, озаренные апокалиптическими лучами гигантского солнца.
Еще на Введенском живут свои собаки и кошки. С одной из них меня знакомит продавщица цветов. Вообще-то с тех пор, как бабулек около кладбищенских оград сменили суровые матроны в фирменных жилетках ГБУ «Ритуал», подходить к цветочницам я опасаюсь. Но не то на Введенском.
— Знаете, как ее зовут? — говорит мне девушка, которая продает цветы у Южных ворот кладбища, указывая на пробегающую мимо кошку. — Доминося! У нее, видите, одна лапка белая, другая темная. Ну не Шахматка же ее звать? Так что она Доминося!
Справа от главной аллеи, недалеко от Южного входа, стоит величественный памятник на могиле знаменитой мхатовской актрисы Аллы Тарасовой. Одной из самых громких ее удач стала роль Маши в классической постановке «Трех сестер» 1940 года, той самой, с березками, которую недавно возродили в доронинском МХАТе и написали на афише: «Режиссер-постановщик — Владимир Немирович-Данченко». Партнеры Тарасовой по тому спектаклю Михаил Болдуман (Вершинин) и Виктор Станицын (Андрей Прозоров) тоже похоронены на Введенском.
Я иду дальше и сворачиваю налево, на третий участок. На небольшой неприметной плите в нескольких шагах от главной аллеи надпись: «Лодер Х. И. 1753–1832. Выдающийся русский медик. Профессор Московского университета». Надгробие — типовой советский красный гранит — явно поставлено вместо утраченного старого, а покоится здесь знаменитый доктор Христиан Иванович Лодер, который не только преподавал анатомию в университете, но и первым в 1820-х ввел в Москве моду на лечение минеральными водами. После процедур он предписывал больным трехчасовой моцион: именно так, по мнению писателя Михаила Пыляева, возникло выражение «ходить лодырем».
Чуть подальше я опять сворачиваю с аллеи налево и спускаюсь по склону оврага к тому, что было раньше берегом речки Синички, давно заключенной в подземный коллектор. В этой самой тихой и укромной части кладбища похоронены два блистательных актера: Михаил Козаков и Анатолий Кторов — тот самый Паратов из «Бесприданницы» 1936 года, который кинул перед Ларисой в лужу свою шикарную шубу.
Но самая известная могила в овраге — это семейное захоронение аптекарей Феррейнов с памятником работы Шехтеля: появляющаяся из окаймленного белым камнем темного дверного проема стройная бронзовая девушка роняет цветок на могилу усопшей жены аптекаря.
Выбираться из оврага я начинаю на уровне девятого участка и поднимаюсь к гранитной стеле, украшенной изображением ордена Почетного легиона. На ней написано «Militaires Francais morts en 1812», то есть «Французским воинам, погибшим в 1812 году». Говорят, что земля вокруг стелы, огороженная цепью, закрепленной на врытых в землю пушках, является территорией Франции, так что визит на Введенское в эпоху закрытых границ — это еще и шанс оказаться в Европе. К ограде прислонен венок с триколором из искусственных цветов, который я поначалу принял за французский, но, заметив на нем георгиевские ленточки и звезду из золотой фольги, понял, что триколор наш. Более того, на прикрепленных к венку лентах написано «Сынам Франции» и «Помним». Чудны дела твои, господи, подумал я, они ведь, хоть и давно это было, все же нашу матушку Москву сожгли! Тут уж больше, кажется, подошло бы «Не забудем — не простим!».
Воистину, думаю, русский народ — пример христианского милосердия. Хотя более вероятно все же, что возложившие венок приняли стелу за памятник французским летчикам из авиационного полка «Нормандия—Неман», чьи захоронения расположены рядом. Почти все они кенотафы (в 1950-х родственники решили перезахоронить летчиков на родине), но есть и одна настоящая могила: старший лейтенант Бруно де Фальтан и механик Сергей Астахов погибли в одном самолете, и близкие Бруно решили оставить их лежать рядом. Вообще на Введенском находится сразу несколько военных мемориалов: монумент памяти русских солдат, погибших в 1812 году (их прах был обнаружен не так давно во время строительных работ на месте снесенного Дорогомиловского кладбища), несколько братских могил времен Великой Отечественной и даже захоронение скончавшихся в плену немецких солдат Первой мировой — и есть в этом соседстве какой-то правильный примиряющий смысл.
Выбравшись обратно на главную аллею, поворачиваю налево, в сторону Северных ворот кладбища, и подхожу к могиле «Святого доктора» Федора Петровича Гааза. Надгробие в виде креста на валуне, символизирующее Голгофу, заключено в прямоугольную ограду. На ней висят облегченные гаазовские кандалы: будучи главным тюремным врачом Москвы, Федор Петрович ввел вместо старых пудовых кандалов облегченную модель, обшитую кожей, которую к тому же испытал на себе. Хоронить этого праведника, потратившего все свое немалое состояние, нажитое успешной медицинской практикой, на помощь бедным и заключенным, в 1853 году пришли около 20 тыс. москвичей.
Рядом, на углу 11-го участка, стоит, пожалуй, самая известная часовня Введенского — усыпальница семьи Эрлангер. С нею связаны по крайней мере три удивительные истории. Во-первых, в создании этого белоснежного мавзолея для «мукомольного короля» Антона Эрлангера — с колоннами, бирюзовой крышей и золотыми ангелами на фронтоне — приняли участие сразу три гения: построен он по проекту Шехтеля, а внутри (туда, увы, сейчас не попасть) находится мозаичное панно «Христос-сеятель», созданное мастером Владимиром Фроловым (его работы можно увидеть, например, на станциях метро «Автозаводская», «Маяковская» и «Новокузнецкая») по эскизу Петрова-Водкина. Вторая история произошла с часовней, пребывавшей тогда в аварийном состоянии, в начале 1990-х. Деньги на реставрацию нашлись не благодаря департаменту культуры, родственникам усопших или администрации кладбища — их собрала простая 60-летняя женщина Тамара Павловна Кронкоянс, которую многие считали блаженной или юродивой, а на Введенском звали матушкой Тамарой. Двенадцать лет она прожила на кладбище — то ли в вагончике, то ли в шалашике за мавзолеем, каждый день просила милостыню у метро и набрала нужную сумму. «Тамара была трудница, — рассказала мне смотрительница часовни старца Зосимы на Введенском Меланья. — Никогда без дела не сидела. Жила в своем шалаше и летом, и зимой — буржуйкой подтапливала». Прошло 20 лет, а часовня Эрлангеров по-прежнему выглядит самой ухоженной на кладбище.
Правда, две из четырех стен исписаны ручками, маркерами и фломастерами. И тут начинается третья история, связанная с Эрлангерами и нашим вечным ожиданием простого и быстрого чуда. Вот уже несколько десятилетий люди приходят сюда, чтобы написать на стене свои просьбы и заветные желания. Если собрать их вместе, получится книга, которую можно было бы назвать «Энциклопедия тщеты и отчаянья». Мольбы о здоровье для себя и близких перемежаются с просьбами о деньгах, сдаче экзаменов по вождению, недвижимости в Турции и испанской визе. В данный момент лидирует обладательница розового фломастера Анжелика. Она хочет стать телеведущей на федеральном канале и повторила свою просьбу уже по крайней мере раз пять. Жаждущие обращаются не только к богу, но и непосредственно к Эрлангерам, которых тут называют «Святое семейство»:
«Помогите дочке поступить на бюджет, пожалуйста»,
«Святое семейство, прошу помощи быстро и выгодно продать квартиру в Омске»,
«Семья Эрлангеров, помогите удачно забеременеть в июле 2020 года!»,
«А можно сделать так, чтобы мой муж Александр бросил пить, а сын устроился на хорошую работу? Заранее благодарю»,
«Святое семейство, освободите меня, Наталью, от преследования из города Советского, ХМАО. Подарите свободу».
Самое удивительное, что никаких Эрлангеров в склепе, похоже, нет. Антона, умершего в 1910 году, перенести в мавзолей, построенный в 1914-м, родственники то ли не захотели, то ли не успели, а прах похороненного там его сына Александра в 1950-х вывезли за границу. Так что усыпальница пуста, а желания все равно исполняются. Как это работает, я так и не понял.
На дорожке между 11-м и 13-м участками есть сразу несколько любопытных надгробий. Прямо напротив Эрлангеров — могила ювелира Роберта Фульды, человека, который создал в Москве начала XX века первую футбольную команду: потрясающей красоты мраморная плакальщица присела на ступеньки около двери в иной мир.
А в самом конце 11-го участка лежит могильный камень с надписью на немецком: в ней упоминаются фамилии Гордона и Лефорта, двух самых легендарных обитателей Введенского. Легендарных потому, что оба сподвижника Петра I умерли в 1699 году, то есть почти за сто лет до появления Немецкого кладбища, и никаких достоверных данных о том, что позже они были перезахоронены именно здесь, нет. Но не проходит и пары лет, чтобы не появлялось сообщение о том, что останки, например, Лефорта на Введенском все-таки обнаружены, хотя администрация кладбища их исправно опровергает. До последнего времени считалось, что Лефорта тут все-таки нет, а Гордон есть и лежит на этом самом месте. Но недавно историк Дмитрий Гузевич в этом усомнился: в надписи на камне упоминается полковник Гордон, тогда как Патрик к моменту своей смерти уже 12 лет был генералом. Так что есть вероятность, что на Немецком был перезахоронен его младший сын Теодор, дослужившийся как раз до полковника.
От нее же я узнаю, что матушка Тамара умерла в прошлом году и похоронена неподалеку, на 14-м участке. А ведь в начале 2000-х Тамару Павловну с кладбища выгнали буквально с милицией и шалаш ее сломали. Так что есть все же высшая справедливость в том, что эта подвижница, столько сделавшая для Введенского, упокоилась именно здесь.
Захожу на соседний 29-й участок, чтобы увидеть захоронение великого архитектора Константина Мельникова. Оно, к моему удивлению, оказывается довольно запущенным: могилы архитектора и его жены заросли сорняками, а между двумя лаконичными белыми крестами на ржавом пруте стоит выцветший портрет их сына, художника Виктора Мельникова, скончавшегося в 2006-м.
По Еловой аллее, которая идет параллельно главной, начинаю двигаться обратно в сторону Южных ворот. По пути мое внимание привлекают два памятника: первый — чуть ли не самая высокая на всем кладбище колонна. Она установлена на семейном участке Морозовых, где похоронен, в частности, и Михаил Михайлович — известный советский шекспировед, он же Мика Морозов со знаменитого портрета кисти Валентина Серова.
Второй памятник тоже пропустить невозможно — это внушительных размеров скорбный ангел на могиле актеров-трагиков братьев Адельгейм, в конце XIX века и начале XX показавших России не только Шекспира, но и Шиллера. Ныне могила Адельгеймов — излюбленное место для селфи молодежи, особенно готской наружности. Вообще об оргиях готов на Немецком кладбище в середине нулевых рассказывают много, но что касается письменных свидетельств, то мне удалось найти только одно: «На Введенском кладбище Москвы поздно вечером 31 октября 2007 года сотрудники охраны задержали семерых представителей неформального движения “готов”. Молодые люди проникли на кладбище и пытались провести там “бал сатаны”, сказал собеседник агентства. Они не имели при себе документов и попытались откупиться, предложив 3500 рублей. Их задержали и передали в ОВД “Лефортово”». Так или иначе, сегодняшние юноши и девушки в черном с волосами всех цветов радуги чинно встают в очередь, чтобы сфотографироваться с очередным ангелом скорби, и вообще ведут себя тихо, по крайней мере днем.
У круглой площади с обелиском в память о русских солдатах, погибших в 1812 году, сворачиваю налево, к 20-му участку. Здесь стоит знаменитый Белый Христос — так на Введенском называют памятник на могиле Рекков-Третьяковых. Яков Рекк был крупным московским застройщиком, работавшим с лучшими архитекторами начала XX века, в частности с Львом Кекушевым. Когда в 1913 году Рекк умер, для его могилы заказали статую Христа в Италии, но началась Первая мировая, потом революция, и скульптура до России так и не добралась. В 1919-м зять Рекков Петр Третьяков пообещал теще перед ее смертью, что статую все-таки установит. Прошло еще почти 30 лет, прежде чем он сдержал свое слово: в 1946 году перед величественной черной стеной надгробия появился беломраморный скорбный Христос работы скульптора Надежды Крандиевской. А знаменит он своей чудесной целебной силой, о которой речь впереди.
Прямо напротив Рекков, на 18-м участке, находится настоящий шедевр: памятник на могиле замечательного писателя Михаила Пришвина. Она в третьем ряду от дорожки, но когда подойдешь поближе, понимаешь, что скульптора Сергея Коненкова не зря называли русским Роденом: присевшая на край белоснежного валуна райская птица Сирин, кажется, вот-вот взмоет в небо. Известный москвовед Андрей Леднев называет этот памятник «посланием через порог смерти»: в нижней части валуна, над датами жизни, фамилия писателя написана в дательном падеже: «М. М. Пришвину», а вверху справа, если присмотреться, можно обнаружить и подпись отправителя: «С. Коненков».
Мимо художника Виктора Васнецова (его могильный камень украшает барельеф с витязем на распутье) я спешу на соседний 21-й участок, про который мне известно, что там похоронен кумир моей студенческой юности — философ, литературовед и, как сейчас бы сказали, культуролог Михаил Бахтин. На поиски уходит примерно час — так бывает, когда знаешь только номер участка. Если ваше сердце тоже замирает от слов «хронотоп», «мениппея» и «телесный низ», то я сэкономлю вам время: могила Бахтина и его жены Елены Александровны, украшенная скромным черным крестом, находится в третьем ряду от дорожки между 23-м и 21-м участком, девятая по левой стороне, если идти со стороны участка №18. В конце 1910-х в невельский философский кружок Бахтина входила и будущая гениальная пианистка Мария Юдина. Ее могила с вписанным в арку из белого камня крестом, увитым виноградом, расположена примерно в ста шагах — в самом конце 18-го участка.
Выбираюсь обратно на Еловую аллею и иду к Южному выходу. Слева, на 19-м участке, семейное захоронение Рербергов, самые известные из которых архитектор Иван Иванович, автор проектов Киевского вокзала и Центрального телеграфа, и его внучатый племянник Георгий, оператор, снявший «Зеркало». Теперь, правда, местные экскурсоводы представляют его как «прототипа Хрусталева из сериала “Оттепель”». Еще ближе ко входу слева — могила поэтессы Софии Парнок. Очень ухоженная, с двумя вазами живых цветов и двумя фотографиями в рамках. Под одной из них напечатана похожая на заклинание эпитафия: «Она была великим Поэтом, она любила Великую Россию, она любила великих Женщин, она сама была великой Женщиной. Мир праху твоему, Великая София… »
Я же сворачиваю с Еловой аллеи направо: здесь, в глубине 4-го участка, стоит знаменитая «Вампирка», она же «Дом на песке» — склеп, который смело можно назвать символом нынешнего Введенского кладбища. Неоклассический мавзолей с фасадом в виде руинированного античного портика признан объектом культурного наследия, но ни имя архитектора, ни дата постройки неизвестны — скорей всего, 1910-е, но это не точно. Более того, не ясно и для кого он был возведен. По одной версии, склеп принадлежал семейству «отца русского ситца» Людвига Кнопа (он вошел в поговорку «где церковь, там и поп, а где фабрика — там Кноп»), по другой — здесь был похоронен кто-то из рода немецких промышленников Вогау. С одной стороны, все Кнопы, жившие в России в начале XX века, похоже, смогли эмигрировать и умерли за границей, а у Вогау как раз есть покойница, подходящая по датам. С другой — семейное захоронение Вогау уже существовало на другом конце кладбища, и строить склеп в этом месте им вроде бы было не с руки. А еще «Вампирка» — главное место действия историй, которые рассказывают на Введенском про готов и сатанистов. Именно здесь они проводили или, не дай бог, проводят свои самые страшные обряды с жертвоприношениями: при мне один экскурсовод рассказывал, как «местные бабушки ему говорили, что однажды вся земля вокруг склепа была вымазана козлиной кровью». Да и «Вампиркой» склеп прозвали неспроста: залез как-то раз незадачливый гот внутрь склепа, а там из земли торчит мертвая рука.
Я подхожу поближе, но из предметов дьявольского культа обнаруживаю только искусственный цветок, обертку от конфеты «Коровка», монетку и свечку. Как и многие памятники на Введенском, «Дом на песке» полуразрушен: стены потрескались, окна и двери заложены металлическими листами. Но вот вопрос: нужно ли реставрировать то, что изначально было задумано как руина? Или замысел неизвестного создателя состоял как раз в таком медленном умирании и разрушении? Похоже, специалисты из столичного департамента культурного наследия озадачились теми же вопросами: решение о реконструкции было принято два года назад, но она так и не началась.
Рядом со склепом стоит девушка с дредами и задумчиво смотрит на надпись на стене между колоннами: «Кто угодно, но не Егор». Рядом другая, более конкретная: «Клиент нужен хороший и надолго». Подобные просьбы о помощи напоминают еще об одной истории, связанной с «Домом на песке»: когда-то на ступеньках перед портиком стояла двухметровая бронзовая статуя Спасителя работы итальянского скульптора Романелли, которую на кладбище прозвали Черным Христом. Считалось, что вода, слитая с его руки, обладает чудотворной и исцеляющей силой, поэтому сюда приходили с двумя ведрами: из одного поливали сверху на руку статуи, а в другое собирали воду (процесс этот подробно описан, в частности, в житии святой Матроны Московской). В 1946 году в рамках борьбы с религиозным мракобесием Черного Христа с кладбища убрали, но потом чудесным образом вновь обрели, и сейчас его можно увидеть в музее Московской духовной академии в Троице-Сергиевой лавре. А чудотворные свойства Черного Христа, по кладбищенскому поверью, передались Белому, появившемуся в том же 1946 году на могиле Рекков. И это лишний раз доказывает: можно убрать Христа с Введенского кладбища, но невозможно изгнать из голов и сердец приходящих сюда москвичей мечту о чуде.