вместо монотонной картины линейнообразной всемирной истории я вижу феномен множества мощных культур
Вместо монотонной картины линейнообразной всемирной истории я вижу феномен множества мощных культур
ART LIBRARY | ФИЛОСОФИЯ | КУЛЬТУРА запись закреплена
«Человечество»,— замечает Шпенглер,— пустое слово. Стоит только исключить этот фантом из круга проблем исторических форм, и на его месте перед нашими глазами обнаружится неожиданное богатство форм. Тут необычайное обилие, глубина и разнообразие жизни, скрытые до сих пор фразой, сухой схемой или личными «идеалами». Вместо монотонной картины линейнообразной всемирной истории, держаться за которую можно только закрывая глаза на подавляющее количество противоречащих ей фактов, я вижу феномен множества мощных культур, с первобытной силой вырастающих из недр породившей их страны. Во всемирной истории я вижу картину вечного образования и изменения, чудесного становления и умирания органических форм. А присяжный историк видит в ней подобие какого-то ленточного червя, неутомимо наращивающего эпоху за эпохой».
__________
Теории единства и преемственности процесса мировой истории как общей картины развития человечества Шпенглер противопоставляет учение о множестве завершенных, разобщенных в пространстве и во времени цивилизаций («культур»). Идея циклического развития возникала не раз в истории философии; она характерна для эпох крутых переломов как попытка прежде всего осмыслить собственную эпоху, дальнейшие пути развития общества, его перспективы. «Всемирная история», отмечал Шпенглер,— это характерное восприятие мира западным человеком, с его чувством историчности, это выражение своеобразного чувства формы, присущего европейцу, равно сказавшегося в специфичности созданных им картины мира, образа природы и т. п. Мысли и перспективы, подчеркивал Шпенглер, здесь притязали на универсальное значение, но горизонт историков не распространялся далее духовной атмосферы западноевропейского человека.
* * *
Написанный одним из наиболее выдающихся историков Запада XX века, фундаментальный труд «Осень средневековья» И. Хейзинги вышел в свет почти одновременно с первым томом «Заката Европы». И. Хейзинга рассматривает средневековую культуру XV века в ее синкретизме; но, в отличие от Шпенглера, он не стремится к выявлению «единого стиля» эпохи как к конечной цели. «Осень средневековья» — это, несомненно, тоже картина «стиля»: стиля мышления, стиля художественного творчества, костюма и этикета, стиля жизни. Однако крупные выразительные черты эпохи здесь выступают лишь в ходе детальнейшего— шаг за шагом следующего за хроникой того времени — анализа повседневности, жизни общества во всех ее проявлениях,— прежде, чем искусства: нравов, правовых и этических установлений, социальных идеалов, религиозной доктрины и учений мистиков, быта различных сословий, преимущественно городского населения, функций художественного производства.
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Шпенглер Готтфрид Освальд Арнольд
Книга «Закат Европы. Том 1. Образ и действительность»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
О каждом отдельном организме мы знаем, что темп, образ
и продолжительность его жизни, или каждого отдельного проявления жизни, является чем-то определенным. Никто не будет ожидать от тысячелетнего дуба, что именно теперь должно начаться его подлинное развитие. Никто не ожидает от гусеницы, с каждым днем растущей на его глазах, что этот рост может продолжиться еще несколько лет. Каждый в этом случае с полной уверенностью чувствует определенную границу,
и это чувство является не чем иным, как чувством органической формы. Но по отношению к высшему человечеству в смысле будущего царит безграничный тривиальной оптимизм. Здесь замолкает голос всякого психологического и физиологического опыта, и каждый отыскивает в случайном настоящем «возможности» особенно выдающегося линейнообразного «дальнейшего развития» только потому, что он их желает. Здесь находят место для безграничных возможностей — но никогда для естественного конца — и из условий каждого отдельного момента выводят в высшей степени наивно построенное продолжение.
Но у «человечества» нет никакой цели, никакой идеи, ни-
образования и изменения, чудесного становления и умирания
органических форм. А присяжный историк видит в ней подобие какого-то ленточного червя, неутомимо наращивающего
Средние века — Новое время» в настоящее время изжито.
Какой бы безнадежно узкой и плоской она нам ни представлялась, все же она была единственным имевшимся у нас обобщением, не совсем чуждым философии, и ей обязана некоторыми намеками на философское содержание та литературная обработка материала, которую мы называем всемирной историей; однако крайний предел столетий, которое можно связать при помощи этой схемы, давно уже перейден. При быстром накоплении исторического материала, в особенности лежащего за пределами установившегося распорядка, вся традиционная картина превращается в необозримый хаос. Всякий не совсем слепой историк знает и чувствует это и, только из-за боязни окончательно потонуть, держится за единственную ему известную схему. Под термин «Средние века», пущенный в оборот в 1667 г. в Лейдене профессором Горном, принято в настоящее время подводить бесформенно, постоянно расширяющуюся массу, границы которой чисто отрицательно определяются тем материалом, который ни в каком случае не может быть отнесен к двум другим составным частям, если их привести в относительный порядок. Примеры этому мы видим в неопределенности трактования и оценки новоперсидской, арабской и русской истории. В особенности невозможно далее закрывать глаза на то обстоятельство, что так называемая всемирная история при своем начале фактически ограничивается восточной частью средиземноморского бассейна, потом вдруг происходит перемена сцены и место действия переносится в центральную часть Западной Европы, причем за поворотный пункт принимается переселение народов, событие для нас очень важное и потому сильно переоцененное, носящее в действительности чисто местный характер и, как таковое, не имеющее значения, например для арабской культуры.
Гегель с полной наивностью заявил, что он намерен игнорировать те народы, которые не укладываются в его систему истории. Однако это было только честным признанием в методических предпосылках, без которых ни один историк не достигал своей цели. Тот же прием можно проследить во всех исторических сочинениях. То, каким историческим феноменам придавать серьезное историческое значение, каким нет,
действительно является в настоящее время вопросом научного
такта. Ранке — хороший пример для этого.
В настоящее время мы мыслим землю не в целом, а разделенною на части света. Только философам и историкам это остается еще неизвестным. Какое же значение для нас могут иметь мысли и перспективы, выступающие с притязанием на универсальное значение, но чей горизонт не распространяется далее духовной атмосферы западноевропейского человека?
Рассмотрим под этим углом зрения наши лучшие книги.
Когда Платон говорит о человечестве, он имеет в виду эллинов, в противоположность варварам, Это вполне соответствует антиисторичному стилю античной жизни и мышления и, учитывая это, мы придем к правильным результатам. Но Кант, философствуя, например, об этических идеалах, приписывает своим положениям обязательное значение для людей всех видов и всех времен. Он не высказывает это определенно только потому, что это само собой вполне понятно для него самого и для его читателей. В своей «Эстетике» он формулирует принцип искусства не Фидия или Рембрандта, а искусства вообще. Но то, что он устанавливает в качестве необходимых форм мышления, суть только необходимые формы западного мышления. Поверхностного ознакомления с Аристотелем и достигнутыми им совершенно отличными выводами, казалось бы, достаточно, чтобы убедиться, что мы имеем дело с размышлением над самим собой не менее ясного, но по-другому устроенного духа. Русским философам, как, например, Соловьеву, непонятен космический солипсизм *, лежащий в основе Кантовой «Критики разума» (каждая теория, как бы она ни была абстрактной, есть только выражение определенного мироощущения) и делающий ее самой истинной из всех систем для западноевропейского человека, а для современного китайца или араба с их совершенно иначе устроенным интеллектом учение Канта имеет значение исключительно курьеза.
Вот чего не хватает у западного мыслителя и что как раз
ему должно было бы быть присущим: сознания исторически-относительного характера достигнутых им результатов, являющихся выражением только одного определенного существования, знания неизбежной ограниченности значения вся-
* Его мы встречаем уже в «Парсифале» Вольфрама фон Эшенбаха и в Дантовой «Божественной Комедии».
кого положения, убеждения, что его «неопровержимые истины» и «вечные убеждения» истинны только для него и вечны только в его аспекте мира, и что его обязанностью является за пределами их искать других истин, высказанных по внутреннему убеждению с такой же определенностью людьми других культур. Это необходимое условие полноты всякой философии будущего. Вот что значит понимать язык форм истории, язык форм живого мира. В них нет неизменного и общеобязательного. Нельзя больше говорить о формах мышления, как такового, о принципе трагического, о задаче государства. Обязательное всеобщее знание есть только ложное
ЛитЛайф
Жанры
Авторы
Книги
Серии
Форум
Луговской Виктор Михайлович
Книга «Супермозг человечества»
Оглавление
Читать
Помогите нам сделать Литлайф лучше
Вся история по его концепции — это множество единообразных по структуре процессов возникновения народов, создания и распада цивилизаций.
Каждый такой цикл, несмотря на структурное подобие, имеет свои неповторимые черты, определяемые национальными особенностями народа.
Надо отметить, что у Н. Я. Данилевского не описывается и не анализируется механизм возникновения культурно-исторического типа, а рассматривается лишь процесс развития уже возникшего образования.
К сожалению, работа Н. Я. Данилевского «Россия и Европа», частью которой была описанная выше историческая концепция, по ряду общественно-политических особенностей того времени была встречена в штыки российской критикой и должной оценки не получила. Но первое слово в концепции цикличности исторического развития было сказано и, по мнению некоторых авторов, книга Н. Я. Данилевского оказала сильное влияние на творчество Освальда Шпенглера, которое в буквальном смысле слова перевернуло взгляды общества на характер исторического развития.
Вторым рассматриваемым здесь видным ученым, который развивал идеи цикличности исторического процесса, будет Освальд Шпенглер. Цель своей книги «Закат Европы» [21], первый том которой вышел в 1918 г., О. Шпенглер определил так: «В этой книге будет сделана попытка определить историческое будущее. Задача ее заключается в том, чтобы проследить дальнейшие судьбы той культуры, которая сейчас является единственной на земле и проходит период завершения, именно культуры Западной Европы, во всех ее еще незаконченных стадиях».
Книга увидела свет, когда в Европе только что кончилась Мировая война, которая унесла десятки миллионов жизней, когда рухнули три мощнейшие европейские монархии, когда вспыхивали революции и восстания, когда прежний уклад жизни рушился, и разрушались выработанные веками моральные принципы. Видимо, поэтому достаточно объемистая и сугубо специальная работа неожиданно стала одной из самых популярных книг того времени и только в 20-е годы ХХ века выдержала 32 издания на разных языках. Крайне пессимистический, почти зловещий прогноз неизбежной гибели европейской цивилизации звучал особенно убедительно на фоне послевоенных руин. Но, вообще-то, книга «великого пессимиста», как звали О. Шпенглера в то время, не представляла нового слова в истории. Все основные идеи работы практически совпадали с мыслями Н. Я. Данилевского, высказанными за полвека до этого в книге «Россия и Европа». Возникла, кстати говоря, довольно редкая ситуация: с одной стороны, совпадения были такими близкими, что невольно возникала мысль о заимствовании, но, с другой, книга Н. Я. Данилевского была малоизвестна даже в России и была переведена на немецкий только в 1920 г., т. е. после выхода «Заката Европы». Поэтому весьма мала вероятность того, что О. Шпенглер был знаком с ней при работе над своей книгой. Однако совпадения в основных положениях с книгой Н. Я. Данилевского, как будет видно ниже, были практически буквальные. О. Шпенглер говорит, что представление о «линейном историческом прогрессе» ошибочно и в истории человечества возникает и развивается ряд культур (у Н. Я. Данилевского — «культурно-исторических типов»), каждая из которых уникальна, несводима к другим культурам и проходит общий для всех культур цикл развития.
«Каждой великой культуре присущ тайный язык мирочувствования, вполне понятный лишь тому, чья душа вполне принадлежит этой культуре», — говорит он. Поэтому одна культура не может переходить в другую и каждая из них — самостоятельное уникальное явление. В истории О. Шпенглер выделяет девять культур: египетскую, индийскую, вавилонскую, китайскую, греко-римскую, византийско-исламскую, западноевропейскую, славянскую и культуру майя в Центральной Америке. Так же, как Н. Я. Данилевский, он утверждает, что русская культура это культура будущего.
О. Шпенглер развивает положение Н. Я. Данилевского о культурно-исторических типах, и если Н. Я. Данилевский говорил о том, что культурноисторический тип определяется одной основной идеей, то для О. Шпенглера каждая культура органически связана с целым миром только ей присущих духовных ценностей. Так же, как и Н. Я. Данилевский, О. Шпенглер считает, что все культуры проходят одинаковые этапы «цикла жизни» и в конце этого цикла умирают.
И у Н. Я. Данилевского, и у О. Шпенглера этап создания цивилизации — это этап умирания культуры, когда ее накопленная в предыдущие периоды творческая энергия истощается, «душа культуры» коченеет и культура погибает. Как у личности есть периоды детства, юности, зрелости, старости и умирания, так и «душа культуры» проходит такие же этапы и умирает.
О. Шпенглер говорит: “Чем более приближается культура к полудню своего существования, тем более мужественным, резким, властным, насыщенным становится ее окончательно утвердившийся язык форм, тем увереннее становится она в ощущении своей силы, тем яснее становятся ее черты. В раннем периоде все это еще темно, смутно, в искании, полно тоскливым стремлением и одновременно боязнью. Наконец, при наступлении старости начинающейся цивилизации, огонь души угасает. Угасающие силы еще раз делают попытку, с половинным успехом — в классицизме, родственном всякой умирающей культуре — проявить себя в творчестве большого размаха; душа еще раз с грустью вспоминает в романтике о своем детстве. Наконец, усталая, вялая и остывшая, она теряет радость бытия и стремится — как в римскую эпоху — из тысячелетнего света обратно в потемки перводушевной мистики, назад в материнское лоно, в могилу…”.
Знаменитый английский историк сэр Арнольд Джозеф
Тойнби также придерживался теории циклического развития и в его знаменитом двенадцатитомном труде — «Постижение истории» — он рассматривает историю всех основных цивилизаций, созданных человеком, с «квазибиологической» точки зрения, уподобляя развитие цивилизации развитию биологического вида [22].
Цивилизации, по А.Дж. Тойнби, «представляют собой общества с более широкой протяженностью как в пространстве, так и во времени, чем национальные государства, города-государства или любые другие политические союзы». Именно цивилизации должны быть объектами исследования в истории и ни одна из них не охватывает и не охватывала все человечество. Как «исторический объект» все цивилизации сопоставимы друг с другом.
В отличие от Н. Я. Данилевского и О. Шпенглера, А.Дж. Тойнби считает возможным взаимное влияние цивилизаций, однако неоднократно подчеркивает тезис о различии и «несливаемости» цивилизаций.
Возражая против тезиса о том, что сегодня на базе западной цивилизации формируется единая мировая цивилизция, он говорил: «Западные историки считают, что в настоящее время унификация мира на экономической основе Запада более или менее завершена, а значит, как они полагают, завершается унификация и по другим направлениям. …Они путают унификацию с единством, преувеличивая, таким образом, роль ситуации, исторически сложившейся совсем недавно и не позволяющей пока говорить о создании единой Цивилизации, тем более отождествлять ее с западным обществом».
Более широкий исторический охват, чем у Н. Я. Данилевского и О. Шпенглера, а также несколько другие принципы выделения «цивилизаций» позволили А. Дж. Тойнби выделить в истории человечества двадцать одну цивилизацию, причем в настоящее время существует пять: западная христианская, православная христианская, исламская, дальневосточная, индуистская.
Вместо монотонной картины линейнообразной всемирной истории я вижу феномен множества мощных культур
Но книга не исчерпывается попыткой переосмысления прошлого. В «Закате Европы» сформулирована оригинальная культуро-философская концепция автора, о которой до сих пор ведутся теоретические споры. Ключевыми понятиями этой концепции являются культура и цивилизация, которые немецкий мыслитель понимает нетрадиционно, вкладывая в эти два слова особый смысл. Его историко-культурная концепция строится на соотнесении и противопоставлении «культуры» и «цивилизации».
О. Шпенглер затрагивает и проблемы познания. Он полагает, что природу можно понять и объяснить с помощью постижения законов ее развития. Что касается истории, то ее состояние можно уяснить через сравнительный анализ образов-прафеноменов. Если природа есть воплощение возможного, то история — однажды происшедшего.
Сделанные Шпенглером выводы о неизбежной гибели Запада оспариваются многими исследователями его творчества. Его критикуют за чрезмерный пессимизм и недостаток фактического материала. Но никто не сомневается в ценности нового взгляда на мир и историю, который предложил Освальд Шпенглер.
Книга Шпенглера была больше чем исследование. Это была книга-пророчество. Автор не только изучает историю культуры, но и ставит вопрос, на который дает неутешительный ответ. И в этом качестве работа Шпенглера «Закат Европы» является предостережением потомкам.
Освальд Шпенглер ставит задачу развенчать принцип европоцентризма, с позиций которого история трактовалась достаточно продолжительное время и нередко трактуется до сих пор. Как Ф. Ницше и Н.Я. Данилевский, Шпенглер отказывается от концепции единого «всемирного» исторического процесса, единой линии эволюции человечества, проходящего последовательные этапы развития и оказывающегося при всех отклонениях, периодах застоя или упадка в целом поступательным движением, которое определяется как прогресс. По мнению Шпенглера, европоцентристская точка зрения приводит к тому, что любая из мировых культур, расценивается как находящаяся на низшей ступени. Схема «Древний мир — Средние века — Новое время» устанавливает чисто внешнее начало и конец там, где в более глубоком смысле нельзя говорить ни о начале, ни о конце. По этой схеме «страны Западной Европы являются покоящимся полюсом…, вокруг которого скромно вращаются мощные тысячелетия прошлого и далекие культуры мира».
Сторонники линейно-прогрессистских воззрений полагают человечество единым, а европейское общество наиболее важной его частью. При этом они находят возможность говорить о неисчерпаемых перспективах развития, прогнозируя будущее в рамках своих интересов. Преувеличенная значимость Европы соседствует с пренебрежительным отношением к другим культурам мира. Философ находит попросту смешным выражение «они никак не участвовали в построении всемирной истории». История для него складывается из судеб культур. Отрицая линейность развития, нельзя говорить о том, что одна культура важнее другой или хуже другой. Она всегда иная.
Однако, отрицая одну концепцию истории, необходимо построить другую. И Шпенглер выстраивает такую концепцию. Он выдвигает идею неких сообществ людей, наделенных общей ментальностью. Каждое из таких сообществ обладает определенным набором характерных черт. Этот набор немецкий философ называет особым стилем. Вместо монотонной картины линейнообразной всемирной истории, держаться за которую можно, только закрывая глаза на подавляющее количество противоречащих ей фактов, Шпенглер видит феномен множества мощных культур с первобытной силой, вырастающих из недр ойкумены. Нет линейной схемы, а есть ряд замкнутых в себе культур, каждая из которых возникает, развивается и умирает, оставляя свой след в общей паутине мировой истории.
Шпенглер называет культурами определенные общественные образования вместе с их характерными особенностями. Каждая нация, по его мнению, наделяет людей своей идеей, своими страстями, своей жизнью, и все культуры «строго привязаны на протяжении своего существования» к тем странам, которые послужили основой для их возникновения.
В истории человечества он выделяет 8 культур: египетскую, индийскую, вавилонскую, китайскую, греко-римскую, византийско-исламскую, западноевропейскую и культуру майя в Центральной Америке. В качестве новой перспективной культуры, по Шпенглеру, грядет русско-сибирская культура.
Состояние культуры Шпенглер соотносит с цивилизацией. По Шпенглеру цивилизация — это больше чем ступень развития культуры, это форма ее выражения. Цивилизация является символом естественного угасания культуры. Немецкий мыслитель отмечает, что с наступлением цивилизации начинает преобладать массовая культура. Художественное и литературное творчество теряет свое значение, уступая место бездуховному техницизму и спорту. В отличие от культуры, цивилизация демонстрирует механизм, лишенный души.
По аналогии с гибелью Римской империи, «Закат Европы» воспринимался как предсказание гибели западноевропейского общества. История, как известно, пока не подтвердила пророчеств Шпенглера, а новой «русско-сибирской» культуры, под которой подразумевалось так называемое социалистическое общество, еще не получилось. Но пока еще не свидетельствует в пользу никогда.
Освальд Шпенглер преодолевает «европоцентризм», признавая значимость всех культур без исключения. Те из них, которые нам кажутся несостоявшимися, не сумевшими реализовать свои цели, на самом деле стремились совсем к иному, чем представляется нам сегодня. Этот тезис немецкого мыслителя означает, что нет никакой прямолинейной преемственности в истории. Каждая культура впитывает из опыта прошлого лишь то, что отвечает ее внутренним потребностям, а значит, в определенном смысле она не наследует ничего.
На первое место немецкий философ выдвигает исследование характерных особенностей, стиля каждой конкретной культуры. И в этом исследовании особое значение получает вводимое Шпенглером понятие «прафеномен», за которым стоит чистое созерцание идей, а не познание их отчужденных форм. Под прафеноменом Шпенглер понимает идейную основу культуры, которую можно воспринять, но нельзя проанализировать, разложить на части.
Собственная «идея» каждой культуры, о которой говорит Шпенглер, вовсе не аналогична идее культуры, как ее понимал Гегель. Если у Гегеля первичной была логика, то у
Вместо монотонной картины линейнообразной всемирной истории я вижу феномен множества мощных культур
образования и изменения, чудесного становления и умирания
органических форм. А присяжный историк видит в ней подобие какого-то ленточного червя, неутомимо наращивающего
Средние века — Новое время» в настоящее время изжито.
Какой бы безнадежно узкой и плоской она нам ни представлялась, все же она была единственным имевшимся у нас обобщением, не совсем чуждым философии, и ей обязана некоторыми намеками на философское содержание та литературная обработка материала, которую мы называем всемирной историей; однако крайний предел столетий, которое можно связать при помощи этой схемы, давно уже перейден. При быстром накоплении исторического материала, в особенности лежащего за пределами установившегося распорядка, вся традиционная картина превращается в необозримый хаос. Всякий не совсем слепой историк знает и чувствует это и, только из-за боязни окончательно потонуть, держится за единственную ему известную схему. Под термин «Средние века», пущенный в оборот в 1667 г. в Лейдене профессором Горном, принято в настоящее время подводить бесформенно, постоянно расширяющуюся массу, границы которой чисто отрицательно определяются тем материалом, который ни в каком случае не может быть отнесен к двум другим составным частям, если их привести в относительный порядок. Примеры этому мы видим в неопределенности трактования и оценки новоперсидской, арабской и русской истории. В особенности невозможно далее закрывать глаза на то обстоятельство, что так называемая всемирная история при своем начале фактически ограничивается восточной частью средиземноморского бассейна, потом вдруг происходит перемена сцены и место действия переносится в центральную часть Западной Европы, причем за поворотный пункт принимается переселение народов, событие для нас очень важное и потому сильно переоцененное, носящее в действительности чисто местный характер и, как таковое, не имеющее значения, например для арабской культуры.
Гегель с полной наивностью заявил, что он намерен игнорировать те народы, которые не укладываются в его систему истории. Однако это было только честным признанием в методических предпосылках, без которых ни один историк не достигал своей цели. Тот же прием можно проследить во всех исторических сочинениях. То, каким историческим феноменам придавать серьезное историческое значение, каким нет,
действительно является в настоящее время вопросом научного