вендетта или история одного отверженного книга
Нина быстро приходит в себя после смерти своего мужа, графа Фабио Романи, и падает в объятия его лучшего друга Гуидо Феррари. Парочка не может поверить своему счастью, однако внезапное появление старого друга семьи, подозрительно похожего на недавно похороненного Фабио, нарушает их безмятежную радость.
Вендетта, или История одного отверженного
© Мария Корелли, 2016
© А. В. Боронина, перевод, 2016
Чтобы тот, кто прочтет следующие страницы, не счел эту историю совершенно невероятной, возможно есть необходимость сообщить, что ее ключевые моменты основаны на реальных событиях, которые имели место в Неаполе во время опустошительной эпидемии холеры в 1884 году. Нам достоверно известно из хроник ежедневной прессы, что неверность жен, к несчастью, принимает повсеместное распространение и становится даже слишком частой для миролюбивого общества с хорошей репутацией. Не так широко известны случаи мести оскорбленного мужа, нечасто он смеет взять правосудие в собственные руки, поскольку, в Англии по крайней мере, подобная смелость с его стороны несомненно была бы воспринята, как еще худшее преступление, чем то, которым лично он был обречен на страдания. Однако в Италии дело обстоит иначе: многословие, бюрократия и нерешительные вердикты присяжных там не считаются достаточно эффективными средствами для того, чтобы восстановить поруганную честь и опозоренное имя мужчины. И, таким образом, правильно это или нет, но часто там происходят странные и ужасные случаи, о которых мир обычно ничего не знает и которые, когда выплывают наружу, принимаются с удивлением и недоверием. И все же любовные истории, созданные фантазией романиста или драматурга, бледны в сравнении с реальной жизнью, с жизнью, которую ошибочно называют банальной, но которая фактически изобилует трагедиями, столь же грандиозными мрачными и мучительными для души, как и любая созданная Софоклом или Шекспиром пьеса. Ничто не может быть удивительнее истины и ничто порой – ужаснее!
Мария Корелли,Август, 1886 г.
Я, пишущий эти строки, мертвый человек. Мертвый официально и в полном соответствии с законом, мертвый и давно похороненный. Если вы спросите в моем родном городе, то местные жители расскажут, что я стал одной из многочисленных жертв холеры, которая свирепствовала в Неаполе в 1884 году и что мои бренные останки покоятся в фамильном склепе моих предков. Итак, я мертв, но в то же время я живу! Я чувствую горячую кровь, бегущую по моим венам, – кровь тридцатилетнего сильного мужчины в самом расцвете молодости, которая поддерживает во мне жизнь и придает глазам яркость и остроту, мускулам – стальную силу, рукам – железную хватку, – и все это составляет мое крепкое тело, которым я счастлив обладать. Да! Я жив, хоть и объявлен мертвым; жив и исполнен человеческой силы; и даже скорбь не оставила на мне значительных отметин, за исключением одной. Мои волосы, бывшие когда-то эбеново-черными, стали теперь белыми, словно снег Альпийских гор, хотя тугие кудри и продолжают виться, как прежде.
«Наследственность?» – удивился один из врачей, когда осматривал мои матовые локоны.
«Внезапный шок?» – предположил другой.
«Последствие воздействия сильного жара?» – сказал третий.
И ни один из них не ответил верно. Вот что я сделал однажды. Я поведал свою историю одному человеку, с которым познакомился случайно, – одному известному своими медицинскими познаниями и добротой. Он выслушал меня до конца с очевидным недоверием и даже тревогой, предположив, что я, возможно, сумасшедший. С тех пор я никогда и никому больше об этом не рассказывал.
Однако сейчас я пишу. Я далек от всех преследований, так что могу откровенно изложить всю правду. Я опущу перо в свою собственную кровь, если захочу, и ни один человек не сможет помешать мне! Зеленая тишина обширного южноамериканского леса окружает меня – это величественная тишина девственной природы, почти нетронутой безжалостной цивилизацией, приют тихого спокойствия, деликатно нарушаемого лишь трепетом крыльев да мягкими голосами птиц, а также нежным или бурным ропотом свободнорожденных небесных ветров. Внутри этого зачарованного круга я живу, здесь я снимаю груз тяжести со своего сердца, изливая переполненную чашу моей злобы и опустошая ее до последней капли. Мир должен узнать мою историю.
Жив – и в то же время мертв! Как же это возможно, спросите вы. Ах, друзья мои! Если вы хотите окончательно избавиться от своих умерших родственников, то для этого следует прибегнуть к кремации. А иначе, всякое может произойти! Кремация – самый лучший и единственно верный способ. Он чист и безопасен. И почему против него бытует столько предрассудков? Определенно лучше предать останки тех, кого мы любили (или делали вид, что любили) очищающему огню и свежему воздуху, чем засунуть их в холодный камень или опустить в сырую землю. Поскольку она скрывает жуткие вещи, неприятные, о которых обычно не говорят: длинных червей, осклизлых существ со слепыми глазами и бесполезными крыльями, – этих уродливых выкидышей мира насекомых, рожденных посреди ядовитых испарений, – тех существ, чей один только вид может привести вас, о нежная женщина, в жуткую истерику, и вызовет у вас, о сильный мужчина, дрожь и отвращение! Однако есть кое-что и похуже, чем эти чисто физические явления, которые сопутствуют так называемым Христианским похоронам, и это – страшная неуверенность. Что если после того, как мы опустили ящик с останками нашего умершего родственника в землю или поставили его в склеп; что если после того, как мы носили приличную траурную одежду и натягивали на лица выражение нежной и смиренной печали; что, говорю я, если после всех предпринятых мер, призванных обеспечить уверенность в смерти, – их окажется фактически недостаточно? Что если в той тюрьме, куда мы запрятали покойника, двери окажутся не столь прочными, как мы воображали? Что если крепкому гробу предстоит быть вывернутым невероятно крепкими и сильными пальцами, что если наш покойный дорогой друг не окажется мертвым, но, подобно Лазарю, ему предстоит воскреснуть, чтобы бросить вызов нашей привязанности снова? Разве в этом случае не придется нам сильно пожалеть о том, что мы не воспользовались безопасным и классическим методом кремации? Особенно если мы собирались унаследовать материальные богатства или немалую сумму денег, оставленные нам горько оплакиваемым родственником! Все мы – обманывающие себя лицемеры, ведь лишь немногие из нас действительно сожалеют о мертвых, немногие из нас поминают их с истинной нежностью и привязанностью. Но, видит Бог, эти люди заслуживают большего уважения, чем мы думаем.
Рецензии на книгу «Вендетта, или История одного отверженного» Мария Корелли
ОБЗОР КНИГИ М. КОРЕЛЛИ «ВЕНДЕТТА, ИЛИ ИСТОРИЯ ОДНОГО ОТВЕРЖЕННОГО»
Сегодня мы поговорим об очередном шедевре английской писательницы Марии Корелли — книге «Вендетта. История одного отверженного», изданной в декабре 2015 года крайне малым тиражом (всего 50 экземпляров) на энтузиастские средства.
Это первый русский перевод данного романа со дня его написания в 1886 году, за что огромное спасибо переводчице Анастасии Борониной, у которой была и приобретена книга. С переводом поработали на славу, честно скажу. Хотя Борониной, порой и не хватает того аристократического подхода, что наблюдался, например, у княгини Кропоткиной. Но Анастасия не княгиня и от того мне её работа понравилась ещё больше. Особая благодарность ей за то, что она одна из немногих (причём очень немногих) отважилась на перевод очередного произведения гениальной английской романистки. Переводом Корелли у нас сейчас почти никто не занимается, её книги не тиражируются, а имя мало кому известно. На фоне такого корелли-дефицита, работа Борониной представляется наиболее ценной.
Однако перейдем непосредственно к роману.
Вначале чтения он мне показался скучным. После знакомства с такими шедеврами Марии Корелли, как «Скорбь сатаны», «Варавва» и «Мир небесный, мир земной» почему-то ждёшь, что в сюжете, сразу же, с первых строк развернутся какие-нибудь мистические сцены или чудеса. Хотя я отметил некоторое сходство по стилю со «Скорбью», что-то есть, но в сравнении с ней, а также с некоторыми другими мистическими произведениями автора, сюжет «Вендетты» скорее околомистический. Нету в нём ни сатаны в облике князя Лючио Риманца, ни таинственного лекаря Гелиобаза, общающегося с ангелами.
Здесь, на первый взгляд, всё просто, но это только на первый взгляд.
В своём предисловии Мария Корелли возвещает читателю, что приведённая в романе история произошла на самом деле в Неаполе во время опустошительной эпидемии холеры в 1884 году. Она подчёркивает, что всё создаваемое фантазиями романистов или драматургов — ноль, по сравнению с тем, что может преподнести сама жизнь. «Ничто не может быть удивительнее истины и ничто порой — ужаснее!» — таковы её слова.
Лично у меня имеется такая мысль: я уверен, что почти каждый богач мира сего, по крайней мере под старость своих лет, мечтает умереть, а точнее тем или иным образом сделать так, чтобы все вокруг думали, что он умер. И «воскреснув», со стороны понаблюдать за всеми своими родственниками и друзьями, увидеть как жадно они делят его наследство, что говорят о нём, как чтят его память. А самым желанным было бы узнать, как отзывались они все о нём ещё при его жизни, насколько лицемерными были все отношения. Но когда такие мечты воплощаются в жизнь — это становится для мечтателя невыносимым испытанием, которое может сделать из него мстительное чудовище, или снова свести в могилу. Мне кажется второе как-то предпочтительнее.
Вернёмся же к произведению. Хотелось бы привести здесь крохотную часть цитат из романа, выделить их, как говорится, жирным. Далеко не многие писатели могут похвастаться наличием таковых в плодах своего творчества. У Корелли их всегда предостаточно, чем и подчёркивается гениальность автора, а также талант переводчиков, которые смогли чётко конвертировать их в русский язык.
«… Женщина говорит, словно журчащий ручей — приятно, но без углубления в суть. Её информация обычно самого поверхностного качества: она лишь снимает верхние сливки с каждого предмета новостей и подаёт их вам на свой лад, мало беспокоясь о достоверности фактов…»
«… Неужели одни только бедняки ещё хранили старые добрые благодетели — честь и верность, любовь и преданность?…»
«… Какая женщина, будучи полностью убеждённой в смерти своего мужа, поверит в идею возможности его восстания из могилы! Никакая! Иначе у печальной вдовы появилась бы причина для ещё более безутешного горя!…»
«… Женщина искушает — мужчина поддаётся, и врата Рая, — Рая чистой совести и незапятнанной души, захлопываются перед ними…»
«… Нет в мире мужчины, заслуживающего большей жалости, чем тот, кого тайно высмеивают и обсуждают его же приятели…»
«… Сравнивая обычную жизнь людей и животных… я склонен думать, что животные заслуживают большего уважения!…»
«… Проклятие лежит на всех, кто чрезмерно доверяется женщине, печаль — на всех, кто поддается её чарующей лести…»
«… Абсолютная чистота не боится клеветы, поскольку знает себе цену и уверена, что истина восторжествует в конце-концов…»
Здорово! Не могу, конечно, я эти вещи сравнивать с цитатами православных святых, но иным мудрецам мира сего они как раз под стать будут.
Снова и снова я поражаюсь потрясающими ассоциациями, которые использует писательница в описании тех или иных действий, событий. Чего стоят только эти слова: «Фи на вас, Фабио!… Вы не почувствует вкуса жизни, пока не испробуете нектара пары прелестных розовых губок! Вы не разгадаете тайны звёзд, пока не погрузитесь в бездонную глубину глаз юной девы. Вы не познаете удовольствия, пока не сомкнёте нетерпеливых объятий вокруг тонкой талии и не услышите биения страстного сердца около вашего собственного» — так лучший друг главного героя подстёгивает его к прекрасному полу, так как тот, до некоторого времени, относился к нему прохладно. Великолепная подборка наисладчайших слов, вам не кажется? Да и вообще, я заметил, что манера общения в прошлые столетия сильно отличается от того, что имеется сегодня. Мы сейчас так привыкли к вульгарности, что это уже стало нормой. Поэтому, когда читаешь старинные романы, порой кажется, что написано слишком приторно.
Как и во множестве романов Марии Корелли, значительную часть сюжета занимает религия. Везде и всюду писательница напоминает своим героям, что думать так, как они, говорить и делать так, как они — не богоугодно. Месть — грех, тщеславие — грех, зависть — страшнейший грех. В романе много мест, которые могли бы научить читателя хорошим манерам. В нём приведено достаточно примеров того, как поступать крайне нехорошо, и что из этого получается. Творчество Марии Корелли — это, конечно, не свод законов, по которым необходимо учиться жить и верить, однако, это именно та литература, которую нужно читать и изучать в школах, на мой взгляд. Наряду с шедеврами многих других мировых творческих деятелей и классиков, я бы рекомендовал своим детям и книги Корелли.
В очередной раз я сокрушаюсь над тем, что нет в мире ни одной современной экранизации произведений Марии Корелли. То что появилось на свет в начале 20 века смотреть сейчас уже почти никому не интересно. Из немого черно-белого кино сегодня цепляет ещё разве что Чарли Чаплин и Бастор Китон, да и то потому что можно поржать. Современный же кинематограф из романов Корелли мог бы творить величайшие шедевры — добро, под стать её творчеству. Где же эти короли cinema? Эй, герои комиксов могут и подождать! Но, увы, в Голливуде деньги — бог, и настоящему добру там нет места.
Поскольку роман Корелли «Вендетта. История одного отверженного» переводится на русский язык впервые, то и мнений о нём у отечественного читателя крайне мало, а то и вовсе нет. В русскоязычной части интернета информацию об этом произведении почти не найти. А вот в англоязычной зоне она есть, по роману даже рефераты пишут. Вот некоторые мысли и идеи наших иностранных друзей о «Вендетте»:
«… «Вендетта» — это история человека, который познал всё, человека, который умер и вернулся к жизни только для того, чтобы найти предателей. Главный герой романа отдал бы всё своё золото взамен на справедливость. Эта книга является прекрасным примером того, как богатство разрушает людей, как гордость разрушает душу, и насколько может быть безжалостной месть, когда можно понять и простить…»
«… Хотя это и красиво написанный роман, уместно отметить, что моральное качество его персонажей доходит до крайностей: либо слишком хорошие, либо слишком плохие. Кроме того, создаётся впечатление, что произведение писалось с женоненавистнической точки зрения, хотя автор — женщина. Негативное восприятие женщин открыто присутствует в романе. Несмотря на это, «Вендетта» — это одна из величайших историй возмездия, которую я прочитал. Мария Корелли — удивительная писательница…»
Помимо вышеприведённого, за рубежом также активно обсуждается идея образного разделения романа на две части и проводится параллель между двумя болезнями — физической (холера) и духовной (супружеская неверность, месть), которые в равной степени разъедали итальянское общество тех времён.
Также, западные критики назвали это произведение Корелли «жестокая смесь подлости и безнравственности».
Итак, ярым почитателям таланта романистки Корелли я эту книгу рекомендую с превеликой настойчивостью. Если вы о ней ещё ничего не знаете, то как раз пришло время узнать. Читается книга довольно легко, шрифт удобный.
Но что в этом издании мне не очень понравилось, так это его формат вкупе с мягкой обложкой. Книга весьма большая по размеру, бумага плотная и тяжелая. Ей бы иметь твёрдый переплёт, чтобы держать на весу было удобней. Да и вообще, «мягкие» книги не в моём вкусе, их «одежда» быстро приходит в негодность. Хотя изготавливать такие гораздо дешевле, я понимаю.
Остальным же любителям мистической (и околомистической) прозы я советую присмотреться к Корелли — этой талантливой жемчужине литературного жанра и, как можно скорее ознакомиться с её творчеством. Начать же знакомство я, всё же, советую с романа «Скорбь сатаны. Ад для Джеффри Темпеста» — сие величайший шедевр писательницы, который способен передать читателю не только сюжет самой книги, но и то, в каком стиле и качестве работает автор.
На этом всё, спасибо, до новых встреч.
© Кумачев Алексей, 2016
Текст книги «Вендетта, или История всеми забытого»
Автор книги: Мария Корелли
Жанр: Литература 19 века, Классика
Текущая страница: 1 (всего у книги 29 страниц)
Мария Корелли
Вендетта, или История всеми забытого
Глава 1
Я, пишущий эти строки, – мертвец. Я мертв совершенно официально, в полном соответствии с законом, я умер и похоронен. Расспросите обо мне в моем родном городе, и вам ответят, что я стал одной из жертв холеры, бушевавшей в Неаполе в 1884 году, и что мои бренные останки покоятся в родовом склепе моих предков. Но все же – я жив! Я чувствую, как в моих жилах струится горячая кровь, что текла в них тридцать лет, кровь, придающая сил мужчине в расцвете сил. Она делает мой взгляд острым и зорким, мышцы становятся крепкими, словно сталь, руки обретают железную хватку, а тело – стройную и гордую осанку. Да! Я жив, хоть и объявлен мертвым, жив и преисполнен сил. И даже скорбь и невзгоды не оставили на мне следов, за исключением одного. Мои волосы, некогда иссиня-черные, сделались белыми, как снег на склонах Альп, хотя густые кудри вьются, как прежде.
– Что-то наследственное? – спрашивает один врач, осматривая мои побелевшие локоны.
– Внезапное нервное потрясение? – предполагает другой.
– Длительное пребывание на палящем солнце? – намекает третий.
Никому из них я не даю ответа. Однажды я ответил на подобный вопрос. Я поведал свою историю человеку, с которым познакомился совершенно случайно – известному своими успехами в медицине и добротой. Он выслушал меня до конца с явным недоверием и тревогой и намекнул на возможность моего сумасшествия. С тех пор я никому ничего о себе не говорю.
Однако теперь я пишу. Я нисколько не опасаюсь преследований и могу безбоязненно изложить всю правду. Я могу обмакнуть перо в собственную кровь, если захочу, и никто не посмеет мне помешать! Ибо меня окружает зеленое безмолвие бескрайних тропических лесов Южной Америки – величественное и непоколебимое безмолвие девственной природы, почти не тронутой безжалостной поступью человеческой цивилизации, обитель чудесного спокойствия, едва нарушаемого трепетом крыльев и нежным пением птиц, а также тихим шепотом или грозным ропотом играющих в небесах вольных ветров. Я обитаю внутри этого волшебного круга, и здесь я возношу ввысь свое отягощенное сердце, словно наполненную до краев чашу, которую потом изливаю на землю до последней капли содержащихся в ней желчности и злобы. Мир должен узнать мою историю.
«Мертв – и в то же время жив! Как такое возможно?» – спросите вы. Ах, друзья мои! Если вы хотите быть уверены, что действительно избавились от своих умерших родственников, вам следует их кремировать. Иначе никому не ведомо, что может произойти! Кремация – лучший и единственно верный способ. Это чистая и безопасная процедура. Отчего против нее должны существовать какие-то предубеждения? Разумеется, лучше предать останки тех, кого мы любили (или делали вид, что любили), очищающему огню и свежему воздуху, нежели поместить их в холодный каменный склеп или же опустить в сырую вязкую землю. Ведь в глубокой могиле таятся омерзительные твари – существа гадкие, о которых не принято говорить: длинные черви, осклизлые особи с незрячими глазами и ненужными крыльями, уродливые отбросы мира насекомых, рожденные в ядовитых испарениях. Существа, самый вид которых может вызвать у вас, о изнеженная дама, приступ истерики, а вас, о крепкий мужчина, заставит содрогнуться от отвращения! Однако существует нечто худшее, чем чисто природные явления ужасного свойства, сопутствующие так называемому «христианскому» погребению, и это ужасная неуверенность и неопределенность. Что, если после того, как мы поместили прочный гроб с останками горячо любимого покойного родственника в склеп или же опустили его в яму в земле, после того как носили подобающие траурные одежды и придавали нашим лицам долженствующее выражение тихой и смиренной печали, – что, спрашиваю я, если после всех этих мер, должных обеспечить надежность и безопасность, они окажутся на самом деле недостаточными? Что, если в узилище, куда мы заключили горько оплакиваемого усопшего, двери окажутся не столь крепкими, как мы наивно полагали? Что, если прочный гроб развалится под натиском исполненных ярости и неистовства пальцев и наш покойный дорогой друг окажется не мертв, а, подобно библейскому Лазарю, воскреснет, дабы снова требовать от нас привязанности? Разве нам тогда не суждено будет горько пожалеть о том, что не удалось прибегнуть к надежному и испытанному методу кремации? Особенно если мы приобрели земные блага или деньги, оставленные нам столь заслуженно оплакиваемым усопшим! Ибо мы суть обманывающие себя лицемеры – не многие из нас искренне скорбят по мертвым и чтят их память с истинной нежностью и любовью. И все же, видит Бог, они могут нуждаться в куда большем сочувствии, нежели мы себе представляем!
Одной тяготы жизни, столь близкой многим, я никогда не испытывал – бедности. Когда мой отец, граф Филиппо Романи, скончался, оставив меня, тогда семнадцатилетнего юношу, единственным наследником своего огромного состояния и единственным главой знатного рода, нашлось множество друзей с самыми искренними намерениями, которые со свойственной им добротой пророчили мне самое мрачное будущее. Попадались даже такие, кто ожидал моей физической и моральной гибели с некоторой степенью злорадного предвкушения, – и при этом они являлись порядочными людьми. Они пользовались уважением и располагали обширными связями, их слова имели вес, и некоторое время я сам являлся предметом их злонамеренных страхов. Согласно их измышлениям, меня ожидала участь азартного игрока, расточителя, пьяницы и неисправимого женолюба самого распутного свойства. Тем не менее, как это ни странно, я не стал подобным субъектом. Хоть я и был неаполитанцем со свойственными уроженцам нашего края пламенными страстями и вспыльчивостью, однако я испытывал врожденное презрение к низменным порокам и отвратительным необузданным страстям. Игра казалась мне помутняющей рассудок глупостью, пьянство – разрушителем здоровья и разума, а безнравственное мотовство – издевательством над бедняками. Я сам выбрал себе образ жизни – нечто среднее между простотой и роскошью, здравое совмещение домашнего уюта с приятными светскими увеселениями, размеренное существование с соблюдением разумных пределов, которое не утомляло ум и не вредило телу.
Я жил на отцовской вилле, в миниатюрном дворце из белого мрамора, стоявшем на лесистом холме с видом на Неаполитанский залив. Мой уголок для игр и развлечений окаймляли благоухающие апельсиновые и миртовые рощи, где сотни голосистых соловьев возносили свои любовные трели к золотистой луне. Искристые фонтаны били в огромных каменных бассейнах, украшенных изысканной резьбой, и их прохладный шепчущий плеск освежал горячее безмолвие жарких летних дней. В этом тихом пристанище я мирно прожил несколько счастливых лет, окруженный книгами и картинами, часто принимая друзей – молодых людей, чьи вкусы более или менее совпадали с моими и кто мог в равной мере по достоинству оценить и древний фолиант, и букет и аромат дорогого вина.
Женщин я видел редко или не видел их вовсе. Сказать по правде, я подсознательно их избегал. Родители дочерей на выданье часто приглашали меня в гости, но я по большей части отклонял подобные приглашения. Любимые книги предостерегали меня касательно женского общества, и я верил и следовал этим предостережениям. Подобное поведение вызывало насмешки со стороны тех моих друзей, которые предавались любовным похождениям, однако их веселые шутки о том, что они называли моей «слабостью», нисколько меня не задевали. Я верил в дружбу куда сильнее, чем в любовь, и у меня был друг, за которого в то время я бы с радостью отдал жизнь и к которому испытывал самую глубокую привязанность. Он, Гвидо Феррари, тоже иногда присоединялся к добродушному подшучиванию, которое я вызывал своей неприязнью к женщинам.
– Да полноте, Фабио! – восклицал он. – Не испытать тебе полноты жизни, пока ты не вкусишь нектара розовых губ! Не разгадать тебе тайны звезд, пока ты не погрузишь свой взор в бездонную глубину глаз юной девы! Не познать тебе блаженства, пока ты не сомкнешь жарких объятий на тонкой талии и не услышишь биения охваченного страстью сердца в такт своему! Оставь заплесневелые фолианты! Поверь, во всех этих древних мрачных философах не было ни капли мужского, в их жилах текла не кровь, а водица, а их клевета на женщин являла собой лишь вздорную болтовню, порожденную их же заслуженными неудачами и разочарованиями. Лишенные главной радости жизни станут охотно убеждать других, что к ней не стоит стремиться. Что же, друг мой! Ты, наделенный остроумием, сверкающим взором, веселой улыбкой, гибким телом, – и не пополнишь ряды влюбленных? Что там говорит Вольтер о слепом боге?
Кто бы ты ни был – вот твой властелин,
В минувшем, настоящем иль грядущем!
Когда мой друг наставлял меня подобным образом, я улыбался, но ничего не отвечал. Его доводы не убеждали меня. Но все же я любил его слушать – голос его звучал мягко и нежно, как пение дрозда, а глаза говорили куда красноречивее слов. Видит Бог, я любил его! Бескорыстно, искренне, с той редкой нежностью, с которой дружат школьники, но которая не часто свойственна зрелым мужчинам. В его обществе я был счастлив, а он, казалось, – в моем. Мы проводили вместе большую часть времени, он, как и я, в отрочестве лишился родителей и поэтому сам строил свою жизнь в соответствии со своими вкусами и желаниями. Своим занятием он выбрал искусство и, хоть и стал довольно успешным живописцем, был столь же беден, как я богат. Я старался различными способами исправить эту ошибку судьбы с должной предусмотрительностью и деликатностью и обеспечивал ему столько заказов, сколько мог, не возбуждая в нем подозрений и не уязвляя его гордость. Ведь он испытывал ко мне сильную привязанность – наши вкусы и пристрастия во многом совпадали, и я не желал себе ничего большего, чем пользоваться его доверием, дружбой и преданностью.
В этом мире никому, пусть даже самому безобидному существу, не позволено постоянно оставаться счастливым. Судьба – или же ее прихоть – не может наблюдать нас в длительном состоянии покоя. Достаточно чего-то совершенно обыденного – взгляда, слова, прикосновения, – и вот! Крепкие узы давних привязанностей оказываются разорванными, и спокойствие, представлявшееся нам столь незыблемым и нерушимым, наконец заканчивается. Подобные перемены произошли со мной, как, конечно же, происходят и со всеми. Однажды – как хорошо я это помню! – душным вечером мая 1881 года я был в Неаполе. День я провел на своей яхте, лениво и медленно плавая по заливу, держа курс по слабому ветерку. Из-за отсутствия Гвидо (он на несколько недель отправился в Рим) я пребывал в некотором одиночестве и, когда мое легкое судно уже заходило в гавань, испытывал какую-то задумчивость и неуверенность, которые вскоре сменились подавленностью. Несколько матросов, составлявших экипаж моего парусника, разбрелись кто куда, как только сошли на берег, – каждый направился в свои любимые места развлечений или пороков, – но я был не в том настроении, чтобы веселиться. Хотя в городе у меня имелось много знакомых, мне были не по душе те удовольствия, которые они могли мне предложить. Я неспешно шагал по одной из главных улиц, размышляя, не возвратиться ли мне пешком в свой дом на холме, как вдруг услышал пение, а вдали разглядел мелькавшие белые одежды. Стоял май, месяц Пресвятой Девы, и я сразу заключил, что ко мне, очевидно, приближается крестный ход в ее честь. Частью от скуки, частью из любопытства я остановился и стал ждать. Поющие голоса звучали все ближе, я увидел священников, псаломщиков, раскачивавшиеся золотые кадила, полные ладана, горящие свечи, белоснежные одеяния детей и девушек – и затем внезапно вся живописная красота процессии закружилась у меня перед глазами сверкающим яркими красками пятном, из которого на меня глядело одно лицо! Лицо, сияющее, как звезда, из пышного облака длинных янтарных локонов. Лицо с легким румянцем и нежное, как у ребенка, совершенно очаровательное, освещенное двумя лучащимися глазами, большими и темными, как ночь. Лицо, на котором изящно изогнутые губы улыбались наполовину дразнящей, наполовину сладкой улыбкой! Я не отрываясь смотрел на него, пораженный и взволнованный – красота делает всех нас такими глупцами! Это была женщина – представительница той половины, которой я не доверял и которую избегал, – женщина в самом начале цветения юности, девушка пятнадцати или, самое большее, шестнадцати лет. Ее вуаль завернулась назад случайно или по намерению, и на один недолгий миг я окунулся в соблазняющий душу взгляд и колдовскую улыбку! Процессия прошла, видение исчезло, но в тот краткий миг прежняя эпоха моей жизни навсегда завершилась и началась новая.
Разумеется, я на ней женился. Мы, неаполитанцы, в таких вопросах времени не теряем. Нам не хватает благоразумия. В отличие от холодной крови англичан, наша быстро струится по жилам, она горяча, как вино или солнце, и не нуждается в надуманных стимулах. Мы любим, мы желаем, мы обладаем, а затем? Мы устаем, скажете вы? Эти южные народы так непостоянны! Вовсе нет – мы устаем гораздо меньше, чем вы думаете. А разве англичане не устают? Разве их не одолевает тайная тоска, когда они сидят в укромном уголке своего «дома, милого дома» с растолстевшими женами и все время прибавляющимся семейством? На самом деле – да! Однако они слишком осторожничают, чтобы сказать об этом вслух.
Нет нужды излагать историю моего ухаживания – оно было недолгим и упоительным, как превосходно исполненная песня. Препятствий никаких не возникло. Девушка, чьей руки я добивался, была единственной дочерью разорившегося флорентийского дворянина с мотовским характером, который едва сводил концы с концами, испытывая судьбу за игровым столом. Дочь его воспитывалась в монастыре, известном своей строгой дисциплиной, и ничего не знала о мирской жизни. Она была, как уверял меня расчувствовавшийся до слез родитель, «невинна, словно цветок на алтаре Мадонны». Я поверил ему: ибо что могла эта прекрасная юная дева с тихим голосом знать даже о некоей тени зла? Мне не терпелось сорвать эту дивную лилию для своего горделивого обладания, и ее отец радостно вручил мне ее, без всякого сомнения в душе поздравив себя со столь состоятельной партией, которая досталась его дочери-бесприданнице.
Мы поженились в конце июня, и Гвидо Феррари почтил нашу свадьбу своим милым и учтивым присутствием.
– Клянусь Бахусом! – воскликнул он после окончания брачной церемонии. – Мое учение пошло тебе на пользу, Фабио! В тихом омуте черти водятся! Ты проник в шкатулку Венеры и выкрал оттуда драгоценнейший камень! Ты отыскал самую прекрасную девушку в Королевстве обеих Сицилий!
Я сжал его руку и ощутил слабые угрызения совести, поскольку он перестал занимать главное место в моей жизни. Я почти пожалел об этом. Да, в первое утро после женитьбы я оглянулся на былые дни – уже далекие, хоть и недавние – и со вздохом понял, что они закончились. Я взглянул на Нину, свою жену. И этого было достаточно! Ее красота ослепляла и поражала меня. Тающее томление ее огромных лучистых глаз будоражило мне кровь – я забывал обо всем, кроме нее. Я пребывал в возвышенном бреду страсти, где любовь, и только любовь, является основой мироздания. Я возносился на самые вершины блаженства, где дни текли праздниками в сказочной стране, а ночи – снами восторга наяву! Нет, я не знал усталости! Красота моей жены не пресыщала меня, наоборот, она с каждым днем становилась все прекраснее. Я никогда не замечал в ней иных качеств, кроме привлекательных, и через несколько месяцев она досконально изучила все грани моего характера. Она обнаружила, что нежными взглядами могла подчинить меня своей воле и превратить в преданного раба, она управляла моей слабостью, превратив ее в свою власть надо мной. Она это прекрасно знала – а чего она не знала? Я терзаю себя этими глупыми воспоминаниями. Все мужчины старше двадцати лет успевают изучить различные женские уловки, милые и игривые приемчики, которые ослабляют волю и лишают сил даже самых стойких героев. Любила ли она меня? О да, полагаю, что так! Оглядываясь на те дни, могу откровенно сказать: я верил, что она любила меня, как любят своих мужей девятьсот жен из тысячи, а именно за то, что они могут от них получить. А я для нее ничего не жалел. И если мне хотелось боготворить ее и возносить до ангельских высот, тогда как она была всего лишь самой обычной женщиной, то это являлось моим недомыслием, которое нельзя было вменить ей в вину.
Мы зажили открытым домом. Наша вилла стала центром притяжения для сливок светского общества Неаполя и его окрестностей. Моя жена пользовалась всеобщим восхищением, а ее прекрасное лицо и изысканные манеры стали предметом обсуждения по всему городу. Мой друг Гвидо Феррари относился к тем, кто громче всех восхвалял ее достоинства, а возвышенное почитание, которое он проявлял по отношению к ней, еще больше расположило меня к нему. Я верил ему как брату, он приходил и уходил, когда ему было угодно, он дарил Нине цветы и изящные безделушки, приходившиеся ей по вкусу, и относился к ней с братской нежностью и добротой. Мое счастье представлялось мне абсолютным – у меня были любовь, богатство и дружба. А чего более может желать человек?
К сладости моей жизни добавилась еще одна капля меда. В первое майское утро 1882 года родился наш ребенок – девочка, прелестная, словно один из белых анемонов, что в ту пору росли в лесах, окружавших наш дом. Малышку принесли мне на тенистую веранду, где я сидел за завтраком вместе с Гвидо, – крошечный, почти бесформенный комочек, завернутый в мягкую кашемировую ткань и старые кружева. Я с нежным благоговением взял на руки хрупкое создание, малышка открыла глаза. Они были большие и темные, как у Нины, и, казалось, в их чистых глубинах все еще отражался свет неба, под которым ее вот-вот пронесли. Я поцеловал ее личико, Гвидо последовал моему примеру, и ясные тихие глазки посмотрели на нас со странной полувопрошающей торжественностью. Сидевшая на ветке жасмина птица затянула тихую нежную трель, подувший легкий ветерок заиграл белыми лепестками розы у наших ног. Я вернул младенца няньке, ожидавшей, чтобы забрать его, и с улыбкой сказал:
– Передайте моей жене, что мы поприветствовали ее майский цветок.
Когда нянька ушла, Гвидо положил мне руку на плечо. Лицо его сделалось необычно бледным.
– Ты славный парень, Фабио! – внезапно воскликнул он.
– Действительно! Что это вдруг? – полунасмешливо спросил я. – Я не лучше остальных.
– В тебе меньше подозрительности, чем в большинстве людей, – ответил он, отвернувшись от меня и лениво поигрывая веткой клематиса, вившейся по столбу веранды.
Я с удивлением взглянул на него.
– О чем это ты, друг мой? Разве у меня есть причина кого-то подозревать?
Он рассмеялся и снова сел за накрытый к завтраку стол.
– Да нет же! – воскликнул он, посмотрев на меня открытым взглядом. – Ведь в Неаполе воздух буквально напоен подозрениями, кинжал ревности всегда готов ударить, справедливо или нет, и даже дети искушены в пороках. Кающиеся грешники исповедуются священникам, которые куда более грешны, чем те, кто приходит к ним на исповедь. Господи Боже! В теперешнем обществе, где супружеская верность – это фарс… – Он на мгновение умолк, а затем продолжил: – Разве не прекрасно дружить с таким человеком, как ты, Фабио? С человеком домовитым и счастливым в семейной жизни, на небосклоне доверия которого нет ни малейшего облачка?
– У меня нет причин для недоверия, – произнес я. – Нина так же невинна, как дитя, которому она сегодня стала матерью.
– Правда! – воскликнул Феррари. – Истинная правда! – Он с улыбкой посмотрел мне прямо в глаза. – Она чиста, словно девственный снег на вершине Монблана, чиста, как безупречный алмаз, и недоступна, как самая далекая звезда! Не так ли?
Я согласился с некоторой долей беспокойства: что-то в его поведении меня озадачило. Наш разговор вскоре перешел на другие темы, и больше я над этим вопросом не задумывался. Однако настало время – и очень скоро, – когда у меня появились веские причины припомнить каждое сказанное им слово.