Романтика дочь революции что это значит

Время чудовищ. часть 2. борцы за светлое будущее

Дерзну высказать свое мнение: гении, готовящие революцию, отличаются друг от друга мотивами и нравственным обликом. Добрые, но наивные мечтатели-теоретики хотят изменить общество, сделать его более возвышенным, честным и самоотверженным. К таковым относились социалисты-утописты, толстовцы, просто правдоискатели, как Горький. Они искренне желали добра своей стране, и в этом сходны с фанатиками-романтиками, руками которых отчасти совершаются революции. При этом они жертвенны, готовы погибнуть или терпеть лишения ради других, ради идеи. Их ошибка в том, что они верят в людей больше, чем в Бога, не учитывая их греховную природу. И, когда они сталкиваются с жестокой реальностью революции, то пугаются и разочаровываются. Многие погибают от голода или на войне, или от рук своих же «соратников». Вспомним Вячеслава Черновола – одного из «отцов» украинской незалежности. Конечно, до «гения» ему было далековато, но на фоне остальных он выглядел здравомыслящим. Так, еще на заре «незалежности» он ратовал за федеративное устройство Украины. В 1999 году «случайно» погиб в автокатастрофе незадолго до президентских выборов на Украине. Несмотря на мое категорическое неприятие украинского национализма, надо признать, что за свои идеи Черновол отсидел в советских лагерях, в то время, как Драчи и Павлычки получали премии за прославление партии и Советского правительства.

Что же касается «Майданов», то искать «добрых гениев» бесполезно – их нет. Фанатиков-романтиков – сколько угодно, а вот «мозг» находится совсем в другом месте. Причем действует этот «командный центр» далеко от Украины и совсем не в благих целях. Об этом стоит поговорить подробнее.

Эпизод, за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своему масштабу трагедия гибели самого непокорного на земле народа, окончательного, необратимого угасания его самосознания. Из литературы и искусства, например, мы постепенно вытравим их социальную сущность, отучим художников, отобьем у них охоту заниматься изображением… исследованием, что ли, тех процессов, которые происходят в глубинах народных масс. Литература, театры, кино — все будет изображать и прославлять самые низменные человеческие чувства. Мы будем всячески поддерживать и поднимать так называемых художников, которые станут насаждать и вдалбливать в человеческое сознание культ секса, насилия, садизма, предательства — словом, всякой безнравственности (большой привет господину Учителю с его пошлыми и лживыми фильмами). В управлении государством мы создадим хаос и неразбериху.
Мы будем незаметно, но активно и постоянно способствовать самодурству чиновников, взяточников, беспринципности. Бюрократизм и волокита будут возводиться в добродетель. Честность и порядочность будут осмеиваться и никому не станут нужны, превратятся в пережиток прошлого. Хамство и наглость, ложь и обман, пьянство и наркомания, животный страх друг перед другом и беззастенчивость, предательство, национализм и вражду народов, прежде всего вражду и ненависть к русскому народу — все это мы будем ловко и незаметно культивировать, все это расцветёт махровым цветом.
И лишь немногие, очень немногие будут догадываться или даже понимать, что происходит. Но таких людей мы поставим в беспомощное положение, превратим в посмешище, найдем способ их оболгать и объявить отбросами общества. Будем вырывать духовные корни, опошлять и уничтожать основы народной нравственности. Мы будем расшатывать таким образом поколение за поколением. Будем браться за людей с детских, юношеских лет, главную ставку всегда будем делать на молодежь, станем разлагать, развращать, растлевать ее. Мы сделаем из них циников, пошляков, космополитов».

«АНИЖЕДЕТИ»
Да, именно молодежь и подростки всегда были и будут движущей силой всех революций. У них нет опыта, но много сил, их чувства бурлят, но они еще не могут ими управлять. У них ниже инстинкт самосохранения и ответственности (они развиваются, когда появляются семья и дети).
У них мало знаний, но много гонора, поэтому им легко внушить любые идеи, используя стремление к лидерству, к самостоятельности и самоутверждению. Кроме того, в молодежи бурлит сексуальная энергия, любовь стоит в их ценностях на первом месте. Но ее можно направить как на подвиги ради любимой (любимого), на создание шедевров искусства –стихов, картин, музыки, на создание семьи и рождение детей, так и в разрушительное русло ненасытного разврата или… на ту же революцию.

Но для этого их нужно лишить нравственных ориентиров – будь то Божии заповеди или Кодекс строителя коммунизма. А также подорвать авторитет родителей и просто старшего поколения. А также уничтожить традиционную семью. Но об этом стоит поговорить отдельно немного позже.

Я пишу это, вспоминая себя в юности. Я была так же обманута, а потом ограблена… Причем не только материально. У меня украли мою любимую страну – СССР, меня разделили с Россией-матушкой, которую я никогда не считала ни «гнобителем», ни агрессором. У меня украли гордость за свою Родину, и возможность влиять на ее будущее. И на свое, кстати, тоже. Судьба многих юных революционеров, что 100 лет назад, что теперь, была печальна – тысячи погибли в бессмысленной бойне гражданской войны за высокие идеи, тысячи стали инвалидами, другие погибли от голода в 20-30-е годы. Тысячи их ровесников с другой стороны так же погибли или были вынуждены эмигрировать, то есть потеряли Родину.

Массово уезжали из страны в поисках лучшей жизни и после развала СССР. Треть моего класса неплохой киевской школы сейчас живет в Америке и Европе, треть – в России. Не уезжали, а бежали, спасая свою жизнь, взяв только самое необходимое, из бывших союзных республик Таджикистана, Узбекистана, Чечни. Убежать, к сожалению, удалось не всем…

Погибали молодые люди в бандитских разборках 90-х, от алкоголя, от наркотиков. На моих глазах спились две ровесницы-подружки из моего дома.

После Майдана 2004 года в психиатрическую клинику Киева массово доставляли молодежь в оранжевых шарфиках и прочей атрибутике с безумными глазами и криками «Ющенко так!». Такое, по словам врачей, последний раз было только в начале 90-х с адептами Белого Братства. Что с этими людьми сейчас? В украинских СМИ об этом – ни слова. Кто ответит за загубленные жизни молодых людей, за покалеченные судьбы? Вспомнят ли «щирые» олигархи хотя бы добрым словом тех, кому обязаны властью и богатством? Вряд ли, разве подарят безногому мячик или американский значок-побрякушку. Ибо для подонков молодежь – пушечное мясо, которое ради достижения целей не жалко использовать.

Януковича ДВАЖДЫ подставляли и сдавали свои же соратники: нынешний президент Порошенко не часто вспоминает, что он был одним из «отцов» Партии Регионов и министром у «злочынного попэрэдныка».

Кто были те «несчастные», «загнобленные злочинной владой» люди, так смело выходившие на Майданы «за светлое будущее»? Большинство из них – бывшие комсомольцы (Тимошенко, Турчинов, Тягнибок), вовремя сумевшие переобуться на ходу сначала в «щирых» демократов, а потом в «щирых украинцев». Они, как и их партийные боссы, имея доступ к народному богатству, сумели из слуг народа за короткое время превратиться в олигархов. Но им было мало. В 90-е их уже не устраивали просто 2-х этажные дачи и машины, и дефицитные товары из-под полы. В зарубежных командировках они поняли, как должны жить «по настоящему» сильные мира сего. Потому они так клеймили власть, которая дала им карьерный рост, но мешала своей идеологией воровать, воровать, воровать… И когда они дорвались до власти, то не останавливались ни перед чем. А в это время их честные товарищи по партии умирали от голода и от инфарктов, глядя на то, как их детища – высокотехнологичные предприятия резали на металлолом.

Но нет ничего нового под солнцем – 100 лет назад так же предали, блокировали и изолировали от верного окружения царя Николая 2 его генералы, в частности генерал Алексеев, представители Госдумы Рузский и Гучков. На станции с символическим названием ДНО был подписан карандашом невнятный «документ об отречении», отпечатанный на машинке на телеграфном бланке, который был объявлен «манифестом об отречении». Это было действительно дно подлости и предательства, учитывая военное время и статус Царя как Главнокомандующего Русской армией.

К сожалению, «проглотила» этот переворот и Церковь, призвав молиться за «благоверное Временное правительство», состоящее сплошь из масонов. Последние «отблагодарили» ее грубым вмешательством в церковные дела: массовым увольнением архиереев, отменой обязательности преподавания Закона Божия в школах, изъятием церковно-приходских школ из ведения Церкви, лишением РПЦ прав и привилегий. Симфония власти была разрушена. Обер-прокурор Синода князь Жевахов был арестован вместе с царской семьей и отстранен от своей должности.

Нет, это вовсе не злобные колдуны с тяжелым взглядом. Это не бандиты, не злоумышленники, не аферисты-мошенники. Это очень воспитанные, начитанные, культурные люди со светлым взглядом. «Воины света» за все хорошее против всего плохого, за прогресс против мракобесия, за свободу против тоталитарного режима и тюрем. За добро против зла. Но когда просишь их конкретизировать эти понятия, выясняются интересные вещи.

Вот известная актриса картинно закатывает глаза и хватается за сердце – какой ужас, пленная летчица-налетчица Наденька может похудеть! О голодных стариках Донбасса, оставшихся без крова и пенсии, об убитых журналистах ни слова сочувствия, ни слезинки…

Вот Лев Толстой проливает слезы о несчастных каторжниках, о злобной судебной системе, которая нарушает Божию заповедь «не суди», обвиняет Церковь в том, что она эту систему не осуждает, а поддерживает.
Что бы сказал Толстой, ставший для многих философов и общественных деятелей примером для подражания, пророк «непротивления злу насилием», которого считал своим учителем Ганди, что бы он сказал о кровавой революции в России, зеркалом которой назвал его Ленин?

За красивыми общими словами – очень некрасивый смысл: народ, тебя эксплуатируют, и те, кто эксплуатирует (надо понимать царский режим), те и натравливают на «иноплеменников»-евреев. Надо полагать, иноплеменники как раз и зовут людей к свободе, равноправию и братству (лозунг масонов)?

Мог ли знать Короленко, так горячо защищавший евреев при царской власти, что многие из них во время революции станут палачами ЧК, внесудебные полномочия которой он будет критиковать в своих письмах к Луначарскому в 1920 году, как и грабежи крестьян под видом продразверстки? Но даже если бы ему тогда об этом сказали, то вряд ли бы «совесть русского народа» отказался бы от своей правозащитной деятельности. К тому же он был не одинок в своих взглядах: его обращение в защиту евреев подписали Александр Блок и Максим Горький, академик Вернадский и известный философ и социолог, член Государственного совета М.М.Ковалевский, профессор Туган-Барановский и Петр Струве, П.Н.Милюков и Александр Бенуа, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, В.И.Немирович-Данченко и десятки других имен, составлявших славу и гордость России.

Источник

Как живет после 18 лет тюрьмы вдова Маурицио Гуччи, которая заказала его уничтожение

Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.

Печальный финал красивой истории

Она появилась на свет в 1948 году и при рождении получила фамилию Мартинелли, по всей видимости, по отцу, хотя она его никогда не знала. Маленькая Патриция и её мать Сильвана Барбьери жили так бедно, что девочке часто приходилось ложиться спать голодной, а о красивых вещах она в то время могла только мечтать.

Ситуация изменилась, когда мама, служившая официанткой, познакомилась с Фердинандо Реджани. Он был гораздо старше, но при этом успел разбогатеть, занимаясь грузовыми перевозками. Он не только женился на матери-одиночке, но к тому же удочерил Патрицию. И девочка поняла: она больше никогда не станет бедствовать, чего бы это ей не стоило.

Впрочем, особых усилий очаровательной Патриции прилагать и не пришлось. Она успела окончить школу, потом поступила на курсы переводчиков, однако куда больше получения хорошего образования девушку привлекала перспектива пробиться в высшее общество. И вскоре она стал частой участницей светских вечеринок. Такая тактика очень быстро принесла свои плоды. Ей было 22 года, когда на одной из таких тусовок она познакомилась с наследником модной империи Маурицио Гуччи.

Он был высоким и неуклюжим, часто смущался и краснел и с первого же взгляда влюбился в миниатюрную красотку в ярко-красном платье. Надо сказать, что Патриция ответила Маурицио полной взаимностью. Он был нескладен, но весьма хорош собой, да и фамилия его располагала к более близкому знакомству. Мать девушки, узнав о том, кто оказывал дочери знаки внимания, тут же высказала свою активную поддержку, она была просто уверена: её дочь сможет покорить сердце самого завидного холостяка Италии.

А вот Родольфо Гуччи был вовсе не в восторге от перспективы обзавестись невесткой, известной своей любовью к светским тусовкам и весёлому времяпровождению. Впрочем, Маурицио отказался следовать наставлениям отца и женился на Патриции, дав ей свою фамилию. Родольфо по-прежнему высказывал своё недовольство выбором сына, однако подарил молодоженам шикарный пентхаус в Нью-Йорке, куда они переехали после свадьбы.

В семье на свет появились две дочери, и взаимоотношения пары казались безоблачными до 1985 года. К этому времени супруги уже жили в Милане и однажды Маурицио, отправившись в деловую поездку, прислал к супруге своего приятеля, который и передал Патриции слова мужа о том, что домой он больше не вернётся, и брак их прекратил своё существование.

Но брошенная жена категорически отказывалась давать супругу развод. Когда же он стал встречаться с Паолой Франчи и в 1994 году всё же развёлся с Патрицией, лишив её права носить его фамилию, последняя вознамерилась отомстить Маурицио. Её не устраивала ни её девичья фамилия, ни алименты, составлявшие 1,47 миллионов долларов в год. Для мести Патриция избрала самый жестокий способ – физическое устранение бывшего мужа. Он был застрелен наёмным убийцей 27 марта 1995 года.

Признание в любви

Лишь спустя три года после убийства было завершено расследование преступления, в результате которого Патриция Реджани была признана виновной в его организации и приговорена к 29 годам лишения свободы. Позднее суд принял во внимание перенесённую женщиной операцию по удалению опухоли и снизил срок до 26 лет, хотя сама преступница просила вовсе отменить ей наказание. Женщина не была готова 26 лет сидеть в тюрьме и даже пыталась покончить с собой, но её спасли.

Отбывать наказание «Чёрной вдове», как окрестили Патрицию Реджани средства массовой информации, пришлось в тюрьме Сан-Витторе, где для неё были созданы вполне лояльные условия. В отличие от всех других заключённых она могла держать в камере своего любимца хорька Бэмби, да ещё парочку вечнозелёных растений. Этой привилегии адвокаты добились для Патриции в 2005 году. А спустя шесть лет она могла бы выйти условно-досрочно на свободу, если бы дала своё согласие на исправительные работы. Однако бывшая светская львица сообщила своему адвокату, что не собирается начинать работать, ведь она и раньше этого никогда не делала.

И всё же она поступилась своими принципами и в 2014 году согласилась стать консультантом в ювелирной компании Bozart. А через два года она получила досрочное освобождение за примерное поведение и отсутствие нареканий во время отбывания всего срока наказания. Вместо 26 лет она отсидела 18, а сразу из Сан-Витторе она отправилась прямиком на шоппинг. Не могла же она начинать свою свободную жизнь без приличествующих случаю новых нарядов.

Впрочем, она вполне могла себе позволить приобрести новый и далеко не самый дешевый гардероб, ведь за время, пока она отбывала наказание, на её счет продолжали поступать довольно приличные суммы: рента от недвижимости бывшего мужа и компенсация за развод. В результате, выйдя из тюрьмы она располагала почти 17 миллионами фунтов стерлингов от всех этих выплат. Дочери, Алессандра и Аллегра, которые пользовались деньгами, по решению суда обязаны были возвратить их матери.

Кажется, именно это заставило их отказаться от любого общения с родительницей, но Патриция Реджани не склонна печалиться по этому поводу. После её освобождения они не слишком часто навещали свою мать, а о финансовой поддержке её и вовсе речь не шла. Обе наследницы давно замужем и живут в Швейцарии и, по словам Патриции, они не только не понимают её, но и не нашли нужным познакомить своих детей с родной бабушкой. Патриция даже жаловалась на то, что вынуждена одеваться в Zara, так как её доходы теперь далеки от тех, к которым она привыкла.

Неизвестно, работает ли сейчас Патриция Реджани, так как однажды она заявила журналистам, постоянно пытающимся взять у неё интервью: «Я не люблю компьютеры, они очень злые». Потом она добавила, что служба в Bozart не вызывает у неё никакого энтузиазма. Ещё несколько лет назад Чёрная вдова жила со своей очень пожилой матерью в таунхаусе в Милане. Да и сейчас её частенько можно увидеть прогуливающейся по центру города или совершающей покупки в магазинах. Сопровождает Патрицию во время таких «выходов в свет» её верный друг – попугай ара, сидящий на её плече.

Узнав о том, что Леди Гага будет играть её в фильме «Дом Гуччи», Патриция Реджани рассчитывала на приезд актрисы, однако последняя не собиралась общаться с убийцей Маурицио Гуччи, чем вызвала её негодование. Патриция обвинила Леди Гагу в отсутствии чуткости, уважения и здравого смысла.

Патриции Реджани скоро исполнится 73 года, и, по её словам, если бы у неё была возможность встретиться с Маурицио, она бы непременно сказала ему о том, что продолжает любить его, ведь он был самым важным человеком в её жизни. При этом она уверена: Маурицио Гуччи не смог бы ответить ей тем же. Наверняка, именно за свою попранную любовь она и отомстила бывшему мужу.

Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:

Источник

Берковский Н.: Лекции по зарубежной литературе.
Лекция 21. Шатобриан (окончание). ― Романтизм 1830 года

Шатобриан (окончание). ― Романтизм 1830 года

На прошлой лекции я говорил об «Атала», о развитии «Атала». Я говорил, что эта повесть, если брать ее в целом, в общем, — произведение такого вот католического романтизма. Оно написано во славу Церкви. Церковничество Шатобриана — в том, как описана колония патера Обри.

«Атала» уже наметились все направления Шатобриана, Его рвение к католицизму, к восстановлению католицизма в его правах, попранных революцией, здесь уже присутству­ет. Сама Атала, дочь индейца, которая пожалела Шактаса, полюбила его, бежала с ним, — потом оказывается, что она христианка. Что уже мать ее исповедовала христианство и ее окрестила. И достоинства Атала — и милосердие, и чувстви­тельность — это все оттого, что она восприняла христианст­во. Так что Шактас своим спасением обязан в конце концов тоже католическому вероисповеданию своей возлюбленной.

Но при всем том было бы величайшей ошибкой думать, что художественное достоинство произведения сводится к этим католическим тезисам. Вообще никогда не надо насто­ящее художественное произведение воспринимать по тези­сам. Тезисы мало выражают его природу, его суть. Можно «Атала» свести к тезису, сказать, что «Атала» — это католи­ческая пропаганда. А если воспринимать повесть без этого предрассудка — получится совсем другое.

Вот я недавно со знакомым рассматривал репродукцию с картины старого голландского художника Питера де Хооха. Там у него довольно сложная композиция: кирпичный крас­ный фламандский домик, дворик, выход из дому и несколько фигур. Из дверей выходит женщина с ребенком. И в глубине картины открыты ворота, а сквозь ворота видна женщина, которая идет в глубь картины. И как-то я не понимал, что мне в ней нравилось. Это лучшая любовь, когда не понима­ешь. Понимание часто портит любовь. И мне не было ясно, а что там трактуется, что там за содержание. И вот я как-то посмотрел в угол картины и нашел ключ к ней. Там что нарисовано? А там нарисована метла, которая прислонена к стене, лежит лопата. И эти все инструменты — они покоят­ся. Они не работают. Они в этот вечер не работают. Вот этот покой грабель и лопат — он все объясняет.

«Атала»? Конечно, она в малой степени в истории Атала и Шактаса. И в колонии Обри — это тоже сомнительная романтика. А зато вот она в разливе Миссисипи — эти страни­цы показывают, что Шатобриан был духовно прикосновен к романтизму, иначе он этих страниц не мог бы сочинить. Да, вот эта разлившаяся Миссисипи — это и есть романтика. Безбреж­ность, разнообразие жизни, богатство жизни, пестрота жизни. Я думаю, что этим-то как раз Шатобриан и воодушевил своих читателей. «Атала» имела большой успех у читателей.

Этот разлив Миссисипи, выражаясь несколько вульгарно, быть может, он и делает музыку в этой повести. Через него ро­мантика вступает в повесть. А дальше сам автор только и дела­ет, что ослабляет ее всякими сюжетными поворотами. Впрочем, она и возрождается на дальнейших страницах, когда рассказы­вается, как Атала и Шактас проламываются сквозь дикие леса Америки, там, где описаны страшные грозы, шум ливней — где тоже описана природа, вышедшая из берегов. Там Шатобриан подхватывает мелодию этой повести. И это самое главное.

Я все время вам твердил, что романтика — дочь револю­ции. Она рождена революционной эпохой, и в этом ее при­рода. Поэтому, по-моему, так беспочвенны разговоры о реак­ционной романтике.

И вот Шатобриан. По своим убеждениям он был реакци­онер, как политик он был реакционер. Его верность престолу и Церкви, на мой взгляд, ничего романтического в себе не заключала. Но подлинной романтикой он был все же затро­нут, и первые страницы «Атала» об этом говорят. Он был все-таки причастен к своему времени, как он ни упирался. Великая революция — она и на него подействовала, и его переработала, против его сознания.

­ши любимые Ильф и Петров. У них изображен монархист Хворобьев, который служит на советской службе, получает со­ветский паек и никак не может забыть старого времени. И вот он себе заказывает сны, что он сегодня увидит во сне: увидеть он должен царский выход из Успенского собора. А на деле что ему приснилось? Председатель месткома. Вот, против его во­ли, насколько он переработан советской действительностью.

Кроме «Атала» он написал еще одну маленькую повесть — «Рене». Маленькую, но очень выразительную. «Рене» — это история молодого человека. Герой, как и Шатобриан, отпрыск старинной дворянской фамилии. Он живет, этот Рене, мрачно и одиноко. У него нет в жизни опор, у него нет друзей, еди­номышленников. Молодой человек мрачного профиля.

Шатобриан впоследствии любил говорить, что Байрон будто бы его обокрал. Что байроновские мрачные, скорбные герои — Чайльд Гарольд, Лара, Манфред, Гяур — списаны с его Рене. Будто бы тему мировой скорби Байрон взял у него.

Формально действительно «Рене» он выпустил в 1802 го­ду, до Байрона; и формально герои Байрона как-то похожи на Рене. Но обвинения Шатобриана, конечно, были беспоч­венны. Тут можно было говорить только о чисто внешнем сходстве. Да, и Рене скорбник, и герои Байрона скорбники, но по совершенно противоположному поводу. Герои Байрона скорбят, что революция не удалась, а Рене скорбит по поводу того, что революция случилась, произошла. У Рене скорбь по поводу того, что в жизнь вошла революция, а у Байрона по­тому, что революция недостаточно глубоко вошла в жизнь. Так что, видите, мотивы совсем разные.

«Рене» по-своему, в очень приглушенном виде, разыгрывается характерный для романтиков инцестуальный мотив. Инцест — нарушение кровных запретов. Рене убеждает­ся, что его самый лучший и близкий друг — его собственная се­стра — любит его совсем не сестринской любовью. Она бежит от этой любви, бежит от возможности кровосмешения. Она принимает постриг. И уже за решеткой монастыря признается в своей любви, когда это признание становится безопасным.

У романтиков этот мотив попадал под разные знаки. У Ша­тобриана он стоит под знаком одиночества. Для сестры Рене все люди чужие, весь мир чужой. Всякий другой человек коренным образом ей чужд, и поэтому никакой любви быть не может. А любовь может быть с единственным человеком, к которому она чувствует доверие, — это родной брат.

Инцестуальный мотив есть выражение душевного одино­чества в мире. Брат. Сестра. А за ними уже начинаются толь­ко враги и враги.

Мадам де Сталь и Шатобриан — это первая стадия фран­цузского романтизма. Это два больших человека первой стадии.

— автора маленького, но очень замечательного романа «Адольф». Бенжамена Кон­стана можно рассматривать как романтического автора. С дру­гой стороны, Констан ближе к последующим писателям реалистического толка, чем к романтикам. Роман Констана «Адольф» — это предчувствие романов Стендаля.

Вот романтизм французский на первой его стадии.

Я перехожу к так называемому романтизму 1830 года. Еще раз повторяю, что вообще в таких вещах, как литератур­ное движение, точных датировок в принципе не существует.

Это романтизм, который до какого-то апогея дошел в год Июльской революции, в год свержения Бурбонов, в год, ко­гда сломали режим Реставрации. Новая волна романтизма обозначилась, разумеется, гораздо раньше 1830 года, где-то во второй половине двадцатых годов.

Франция в двадцатых годах, особенно ближе к тридцато­му году, вела очень бурную жизнь. Режим Реставрации ша­тался. Ясно было, что какие-то новые общественные силы идут ему на смену. И это было условие для регенерации ро­мантики. Со второй половины двадцатых годов на сцене французской культурной жизни появляется множество замеча­тельных деятелей. Это период чрезвычайно талантливой мо­лодежи во всех областях культуры, не только в литературе, а может быть, и менее всего в литературе.

­ческая наука, когда развертывает свою деятельность блиста­тельная плеяда историков: Тьерри, Гизо, Мишле — истори­ков, которые к тому же были и превосходными писателями. Особенно Мишле. Мишле как писатель, как прозаик мог поспорить с любым поэтом того времени. Это был замечатель­ный живописатель прошлого. И вся эта фаланга историков приняла участие в движении романтизма.

Появляются замечательные художники. Появляется ве­ликий романтический художник Делакруа. У нас он небогато представлен. Но к нам привозили настоящего Делакруа. У нас в последние годы было много гастрольных выставок. И к нам привозили шедевры Делакруа. Это был живописец, писав­ший в стиле альфреско большие полотна на исторические темы или на темы известных литературных произведений.

Замечательный иллюстратор был Делакруа. У него со­вершенно незабываемые гравюры к «Гамлету» Шекспира, к «Фаусту» Гете. Я называю только одного Делакруа, но их было очень много, замечательных художников.

Это подъем французской музыки. В 1830-х годах появля­ется великий романтический композитор Берлиоз со своими симфониями и операми.

Ну и литература. Это время, когда один за другим в литера­туру приходят замечательные, высокоталантливые юноши, кото­рые теснят друг друга. Их много: поэты, прозаики, драматурги.

Ламартин. 1790—1869. Лирический поэт, который вызы­вал очень широкий отклик, поэт, которым очень интересова­лись ив России. У Тютчева даже есть стихотворение, посвя­щенное Ламартину:

Как он любил родные ели

Потом Мюссе. Альфред де Мюссе. Мюссе выходит на сцену попозже Ламартина. Вот как раз в начале 1830-х годов. 1810—1857 — даты его жизни.

Появляется в литературе и ваша хорошая знакомая — Жорж Санд. Жорж Санд тоже романтик, она тоже участник романтического движения.

Теперь еще одно имя. Это Виньи. Альфред де Виньи. 1797—1863. Это лирический поэт, романист, драматург.

Ну, еще назову одного автора, который не был романти­ком, но который существовал на этом фоне. Беранже. 1780— 1857. Я вам о нем не буду рассказывать. Это сделают на практических занятиях.

Так вот, целая толпа замечательных молодых людей по­является во французской литературе где-то близко к 1830 го­ду. Того, кто стал знаменитым, я пока не называю. Я его берегу для дальнейшего — Виктора Гюго. Потом все назван­ные мною, хотели они того или не хотели, стали армией Вик­тора Гюго.

И тут наибольшую роль сыграл Ламартин своими лири­ческими сборниками. Видите ли, во французской литературе всегда малозначительной была лирическая поэзия.

Даже и сейчас говорят, что французы вообще не имеют понятия, что такое лирическая поэзия, что лирика будто бы неведома французской литературе. Хотя французы доказали тем, что они делали в литературе последних ста пятидесяти лет, что это не так. Но старая французская литература действительно почти лишена была лирической поэзии. Настоящих лиричес­ких поэтов у французов не было. Стихи были. А надо разли­чать. Стихи — это стихи. А лирическая поэзия — это явле­ние стиховой литературы, но не вся стиховая литература в целом. Французы всегда были мастерами стиха. Даже такой поэт, как Вольтер.

Что-то похожее на лирическую поэзию появляется толь­ко в эпоху революции. Я имею в виду замечательного поэ­та, которому пришлось сложить голову на эшафоте, — Андре Шенье. Вот то, что он пишет, — это похоже на лирику. Это, может быть, еще не лирика, но уже похоже.

А вот настоящие лирические начала пробиваются где-то в двадцатых—тридцатых годах.

назвал свои сборники «Meditations». Ну вы знаете, ведь по-русски есть такое слово — медитация. А что это такое? Я бы перевел так — раздумье.

Французы привыкли в стихах помещать описания (в XVIII веке, до романтической эпохи, у них очень развита была описательная поэзия. Пример — поэма Делиля «Сады») либо размышления на какие угодно темы. Размышления, рас­суждения. «Рассуждение о пользе путешествий». Даже рассуждения о какой-либо отрасли производства. В стихах. Что-то похожее у нас в России писал Ломоносов: «Письмо о пользе стекла» — в немецко-французском духе. И немцы пи­сали такие же рассуждения в стихах. Хотя у немцев появи­лась в XVIII веке настоящая лирика.

Теперь, если вы возьмете стихи Ламартина, то что это такое? Это пробивающаяся к свету лирика. Я бы сказал так: это полурожденная лирика. Она еще не совсем родилась. Вот как те цыплята, у которых остаются на крыльях клочья скор­лупы. И то, что Ламартину предшествовало много размыш­лений в стихах, — в его лирике это заметно. Недаром он на­звал свои стихи «Meditations», медитации. Я бы сказал, что он оставил здесь себе какую-то связь с прошлым. Я перево­жу: раздумье. А какая разница между раздумьем и размыш­лением? Раздумья — это тоже размышления. Но в них силен эмотивный элемент. Размышления, помноженные на эмоци­ональность, на чувство, — это раздумья.

Так вот, такова лирика Ламартина. Я бы сказал, что это лирика еще компромиссная. Она в каком-то ослабленном ви­де содержит в себе эти старые размышления.

— это Валерий Брюсов, «Фран­цузские лирики XIX века». Очень хорошие переводы и очень хорошие его статьи об этой поэзии. Это прекрасная книга, ко­торая действительно русского читателя вводит во француз­скую поэзию.

А вторая книга — книга переводов Бенедикта Лившица «От романтиков до сюрреалистов». Сейчас она вышла вто­рым изданием, под другим названием, «У ночного окна». Это великолепнейшие переводы. Я бы сказал, что Бенедикт как переводчик оказался сильнее даже Валерия Брюсова.

Когда я говорю о поэтических переводах, я вспоминаю стада наших переводчиков и сразу впадаю в раздражение. Это люди, которые губят поэзию на иностранном языке. Чи­тая их переводы, вы в лучшем случае испытываете скуку, а чаще — отвращение. Потому что это ремесленники. Они бе­рут себе в издательстве длинный текст, который бы их кормил. Ну, скажем, в последнее время наши переводчики загубили Верхарна. Они загубили также и Виктора Гюго. А хороший перевод, который бы мог как-то постоять за подлинник, это величайшая редкость. Как правило, хорошо переводят стихи только поэты, непрофессиональные переводчики. Когда поэт попадает в руки профессионального переводчика — он погиб.

Вот у Бенедикта Лившица в этой маленькой книжке, у него есть очень хороший Ламартин. Прекрасно переведе­на большая элегия Ламартина «Одиночество» (Н. Я. Берковский читает отрывки из элегии. — В. Г.). ­менным языком. Ламартина он передает языком Лермонтова и Тютчева. Это язык русской поэзии двадцатых—тридцатых годов XIX века. Перевод, ориентированный на язык того вре­мени, когда писалось стихотворение, нужно делать осторож­но. Нужно очень дозировать архаичность: чтобы было чуть-чуть.

Теперь Мюссе. Мюссе был замечательный поэт, автор двух прекрасных шуточных поэм, написанных в подражание шу­точной поэме Байрона «Беппо». Это маленькая поэма, шутливая, очень острая, которая вообще произвела большое впечат­ление на всех поэтов.

У Мюссе есть две поэмы. «Намуна» — шуточная поэма, она вышучивает моду на Восток. Это мода, которая обуяла тогда Европу после Байрона. И прекрасная поэма «Мардош». Такая парижская, шуточная поэма о молодом человеке по имени Мардош. Пушкин очень любил эту поэму Мюссе. И вообще Мюссе ему нравился, это был тот поэт, к которому он относился сочув­ственно. И сам он написал поэму «Домик в Коломне» в духе «Беппо» и Мюссе.

Мюссе был лирик. Он был более чистый лирик, чем Ламартин. К сожалению, его много переводили на русский язык. Переводы большей частью плохие. А то, что есть у Брюсова и Бенедикта Лившица, — это мало и вещи нехарактерные.

Виньи. Виньи был лирический поэт. Он написал немного лирических стихов философского порядка. Но глав­ное его дело — роман «Сен-Map», такой антивальтерскоттовский роман.

1 Из лекции 19 октября 1965 г.: В «Атала» лучше всего описания. Шатобриан вообще был мастером описаний. Проза Шатобриана — всюду и всегда особая проза.

свою прозу так, чтобы мы все время ее слышали. В ней есть ритм, довольно близкий к стихотворному ритму, в ней есть звучность.

Прозой Шатобриана восхищался Флобер, он любил прочитывать вслух две-три странички, чтобы себя намагнитить в собственном твор­честве. В этом музыкальном, троповом, живописном стиле сказывается романтик.

Французы раньше очень настаивали, как никто, на строгом разделе­нии стиха и прозы. Хорошей прозой французы считали такую прозу, первое условие которой — не быть похожей по своему строению на стихи. Хорошая проза — это проза, которая в отношении слухового строя нейтральна. Прозу нужно читать глазами и умом. Это мнение Вольтера и классицистов.

Такая точка зрения разделялась у нас вполне зрелым Пушкиным. В этом смысле он был ученик Вольтера. Шатобриан сразу же нарушает этот обычай. У него именно та проза, которая перешагнула границу со стихом.

Сила Шатобриана — в описаниях. А как раз классики отрицали опи­сания. Они считали, что нечего литературе соперничать с живописью, которая изобразительна (трактат Лессинга «Лаокоон»).

2 Повесть «Атала» привела в вос­торг современников Шатобриана. И конечно, прежде всего картинами описаний Нового Света, фресками. Культ природы в ее бесконечных ракурсах — это своеобразное отражение революционного пафоса. Фран­цузская революция была по-своему бунтом естественных сил, накопив­шихся в обществе.

Художник, восприняв исторический переворот, может быть чувстви­тельным к явлениям природы, выбивающимся из всех рамок, увлечен природой во всей ее свободе. Шатобриан все-таки тоже был воспитан Великой революцией, и она сделала его романтиком, поэтом. И только потому, что заряд, полученный от революции, был не очень велик, Ша­тобриан так мало проявил себя в чисто художественном смысле.

В повести «Атала» мы найдем и другого Шатобриаиа, не отрицаю­щего завоеваний, но желающего внести в них свои поправки.

Странное сочетание в этой повести. С одной стороны — культ при­роды, необузданной, дикой. Здесь у Шатобриана появляется (у одного из первых во французской литературе) страсть, тема страсти. Дикая стихия жизни, природа вис человека и природа в человеке (страсть). Вот одно.

— католическая тема, тема религиозная (натер Обри, вся колония, которую он создал), дух христианской кротости. Это внутренние компоненты повести. Мысль его такова: он изображает раз­вязавшуюся, дикую природу, и он очень чувствует и умеет передать красоту свободы (еще до Байрона); но Шатобриан хорошо понимает — и в этом он прав, — что дикая воля, как она ни великолепна, она нуж­дается в некоем регулятивном начале, чтобы ее вводили в какие-то фор­мы, в какую-то меру.

Шатобриан думает, что это облагораживающее, гуманизирующее на­чало возможно только через религию, через Церковь. Церковь должна быть умиротворяющим по отношению к дикой природе началом.

Патер Обри, а через него Шатобриан, считает, что она поступила неправильно, что в этом обете ничего абсолютного не было. Шатобриан относился всегда неодобрительно к гиперболизированному, чрезмерному католицизму. Всякий чрезмерный религиозный аскетизм делает религию врагом природы; а Шатобриац не одобрял этого. Религия должна идти навстречу природе. Колония: церковь под открытым небом, молятся под открытым небом, крещение не в купели, а в источнике. Это все та же мысль Шатобриана. Религия не должна противопоставлять себя приро­де, она должна вступать в добрую связь с природой.

Шатобриап приемлет выход всех жизненных сил на свободу. Он приемлет их под названием сил природы, но это все жизненные силы. Природу вне человека и в человеке Шатобриан признает, но считает, что она нуждается в существенных поправках, которые должна сделать Церковь. Сама природа, предоставленная произволу, способна на вели­чайшие жестокости (племена воюют друг с другом, сжигают пленников на кострах — вот природа сама по себе). Нужен элемент, гуманизирующий природу. Источник его Шатобриан усматривает в Церкви.

3 Шатобриан — писатель большого таланта, и, сам того не замечая, в сочинениях своих он подрывает свои позиции. Он пишет как апологет католицизма, а между тем ни один католик не может принять его защиту католицизма, так как христиан­ство у него слишком личное. А католицизм — очень строгое вероучение. Веровать ты должен, как учит Церковь, как указует Ватикан. Этой цер­ковности нет у Шатобриана. Он стремится возродить прошлое, а нахо­дится в настоящем, так как его персонализм, который он во все вносит,— это не достояние прошлого, а достояние современной Франции.

С Наполеоном у него был флирт, но из этого ничего не вышло. Наполеон был слишком великий политик и считал, что от Шатобриана слишком пахнет ладаном (а Наполеон этого не любил), и все же решил, что тот может быть полезен, и делал ему разные предложения.

Источник