болезнь чума история когда была год в россии
«Прилипчивая болезнь»: как Москва боролась с самой страшной эпидемией в российской истории
Мир не раз переживал весьма скверные и долгие эпидемии, которые вошли в учебники истории — например, Юстинианову чуму VI века или «черную смерть» в Европе Позднего Средневековья. Подобные напасти случались и на Руси, но больше всего современникам запомнилась Великая чума 1770–1771 годов в Москве: она опустошила четверть московских дворов. Но это одна из первых русских эпидемий, события которой можно реконструировать — для этого достаточно источников.
Как выглядела Москва накануне чумы?
К тому времени Москва уже полвека как потеряла статус столицы: с 1712 года все переехали на Неву. Главные дела решались в Петербурге. Пока Московскому университету исполнилось лишь 15 лет, 40 лет — первым попыткам городского освещения, еще нет и ста лет, как в городе появился первый каменный мост.
Москва устроена довольно архаично, растет скорее вширь, чем ввысь, напоминает разрозненные слободки и поселения. Кое-где плотность населения низкая, кое-где — повыше. О рваном характере города пишет Михаил Пыляев: «Улицы были непрaвильные, где чересчур узкие, где не в меру уже широкие, множество переулков, зaкоулков и тупиков чaсто прегрaждaлись строениями». Пожарная охрана пока находится в руках самих жителей.
Фактическая граница города — Камер-Коллежский вал длиной 37 верст. Это аналог МКАДа конца XVIII века. Сейчас это примерно район ТТК (улицы Госпитальный Вал, Пресненский Вал и десятки других, образующие кольцо).
Архитектура города меняется, в Москве работают прославленные зодчие Матвей Казаков, Иван Старов, Дмитрий Ухтомский. Возводятся огромный Воспитательный дом, Красные ворота, строятся многочисленные усадьбы, издаются журналы. Но большая часть населения не замечает плодов «просвещенного века». Это по-прежнему мир торговых лавок, грязи, деревянных изб, церковных служб, слухов и домыслов.
Почему болезнь попала в Москву?
В России в то время уже был опыт карантина: такие форпосты на основных дорогах в идеале состояли из доктора и двух лекарей-помощников. Империя много воюет на юге, очередная русско-турецкая война 1768–1774 годов дала поток раненых из Молдавии и Валахии. В госпитале на Введенских горах, в районе Лефортова, после смерти пациента случился переполох. Врач Афанасий Шафонский обнаружил «злую лихорадку», из 27 пациентов умерли 22.
По периметру больницы выставили охрану, жгли костры, но серьезного внимания на проблему не обратили, а Шафонского даже обвинили в распространении паники.
Болезнь вышла за пределы больницы. К марту 1771 года на Суконном дворе, большой мануфактуре по производству ткани в районе современной Софийской набережной, умирает 130 человек. Остальных вовремя не изолировали, работники разбежались по разным районам города, и началась эпидемия.
Как была устроена «самоизоляция» и карантин?
В городе попытались ввести запрет на торговлю ношеной и турецкой одеждой, но мародеры всё равно проникали в пустые дома.
Атмосферу страха дополнял постоянный набатный звон. Из 18 выездов из города только 7 оставили открытыми.
Читайте также
Чем лечились обычные горожане?
Окуривание одежды и костры из хвойных деревьев оставались самым распространенным средством «лечения». Документы гласили, чтобы «во всех покоях доволно накуривали мозжевелником». Металлические деньги старались вымачивать в уксусе, когда его не хватало — в кислом пиве. Но в целом простой народ не особенно уповал на медицину.
Почему произошел Чумной бунт?
Ситуация к августу 1770 года сильно накалилась. Умерших было всё больше, за один летний месяц на тот свет отправилось 7 тысяч человек (в мае того же 1770 года — 850). Приходских кладбищ не хватало, поэтому мертвых хоронили неглубоко. Подвоз продовольствия почти прекратился, многие лавки и магазины закрылись. Генерал-губернатор Салтыков бросил город и уехал в свое подмосковное имение Марфино — императрица потом назовет его «старым хрычом» и отправит в отставку.
Представьте ситуацию: фабрики закрыты, из города выехать практически невозможно, питейные заведения и бани опечатаны, торговля в упадке, вещи и одежда сжигаются.
Бочка недовольства взорвалась после запрета целовать чудотворную Боголюбскую икону Божией Матери.
События 15–17 сентября 1770 года известны как Чумной бунт. Архиепископ Амвросий приказал убрать икону подальше от народных масс. Разъяренная толпа, взбудораженная колоколом Набатной башни Кремля, собралась между Варварскими и Ильинскими воротами Китайгородской стены. Не сдерживаемые никем, москвичи отправились искать Амвросия в Чудов монастырь, попутно громя богатые дома и лавки. Архиепископа обнаружили на хорах Донского монастыря и растерзали. Досталось винным подвалам Чудова монастыря, которые содержали монахи: их опустошила посадская толпа.
Спокойствие в городе воцарилось благодаря московскому главнокомандующему Н. Д. Еропкину. Единственной полицейской силой, которой располагало московское начальство, был Великолуцкий полк численностью около 350 солдат, из них три сотни были расквартированы на расстоянии 30 верст от города.
Толпа отступила, унося раненых. Число жертв «побития» один из очевидцев оценил в 200 человек.
Автор той же записки отмечает, что восставшие не просто занимались грабежом, но и громили карантинные дома.
Для полноценного наведения порядка в Москве конца XVIII века хватало нескольких сотен солдат. Убийство крупного церковного деятеля, открытое выступление против власти и угроза распространения болезни вне Москвы заставили Екатерину действовать активнее. Из Петербурга был послан граф Григорий Орлов, он прискакал в Москву 26 сентября вместе с четырьмя полками лейб-гвардии.
«Спаситель» города привез в Москву кнут и пряник. Кнут заключался в быстром следствии над участниками бунта: четырех убийц Амвросия казнили, 173 человека были сосланы на каторгу. Своеобразным «пряником» стала организация общественных работ — москвичи трудились над возведением укреплений, им платили по 10–15 копеек в день, что влило в экономику города средства.
Орлов понял, что в ситуации всеобщего недоверия к медикам и карантинам лучше действовать через церковь: этот институт был понятен, священники обладали весомым авторитетом.
Тиражом 200 экземпляров выпустили книжечку наставлений докторов Лерхе и Ягельского, эти советы читали в храмах до и после литургии, дважды в день.
За мародерство в домах погибших полагалась смертная казнь, пустующие дома наглухо забивали досками и помечали красными крестами. За сокрытие трупов умерших полагалась длительная каторга. На дорогах на Тулу, Ярославль, Смоленск и Петербург появились карантинные заставы.
Врач Д. С. Самойлович ввел в практику «окуривательные составы» из смеси селитры и серы, которыми дезинфицировали одежду. Чтобы доказать эффективность новых средств, Самойлович надевал на себя вещи умерших. Власть решилась на эксперимент: семь каторжников провели в доме, где все погибли, 16 суток, носили обработанные вещи зараженных, и никто из них не умер. После этого обработали 6 тысяч городских домов.
К концу 1771 года чума отступила, хотя отдельные вспышки фиксировались и позже.
Победа над болезнью обошлась городу очень дорого. Только по официальным данным погибло больше 56 тысяч человек.
Императрица в некоторых документах называет цифру в 100 тысяч. Из 12 536 московских домовладений в 3000 умерли все жители. Екатерина II не преминула поделиться рассказом о чуме с Вольтером. «Есть, по правде сказать, чем гордиться этому XVIII столетию? Вот Вам и вся премудрость», — вздыхала самодержица.
Григорий Орлов как спаситель Москвы и Отечества получил медаль с надписью «Россия таковых сынов в себе имеет» и триумфальную арку. Доктора Самойловича избрали членом многих иностранных академий. Разогнавший бунт Еропкин жил еще долго и счастливо и умер за игрой в карты.
Что сделали впоследствии для предотвращения эпидемий?
Екатерина постаралась ускорить работу над приведением городского пространства в «европейский» вид — в 1775 году появился прообраз нынешних генеральных планов, Прожектированный план Москвы. Стали разбивать бульвары (хотя и очень медленно), обустраивать набережные. Началось сооружение Водоотводного канала. Чуть позже в Москву пришел водопровод из Мытищ — в районе ВДНХ осталась его самая эффектная часть, Ростокинский акведук.
В центре города окончательно запретили хоронить умерших. После 1771 года на окраинах появилась большая сеть кладбищ, многие из которых сейчас считаются престижными: Пятницкое, Введенское, Ваганьковское и другие. Проведенные реформы смогли немного смягчить последствия будущих эпидемий и «отмобилизовать» систему.
Черная Смерть: как чума свирепствовала в Европе и России
Гравюра Михаэля Вольгемута
«Чума ваще!» – говорим мы, узнав о том, как кто-то из знакомых или известный певец вдруг откалывает нечто сумасбродное. «Чума на оба ваши дома!» – в сердцах бросаем мы, устав от новостей и выключив телевизор. «Нас величали черной чумой, нечистой силой честили нас!» – радостно подпеваем мы лидеру группы «Алиса».
Но мы-то всего этого уже не помним и не чувствуем. Мертвящий жуткий страх, бравший наших предков ледяной рукою за горло при одном упоминании чумы еще каких-то полтораста лет назад, с изобретением антибиотиков окончательно ушел в прошлое. Лишь иногда он прорывается наружу – недаром же СПИДу дали прозвище «чума XX века», хотя по своей способности к распространению и летальности обе болезни, разумеется, несравнимы. Ну и с уходом в прошлое тоже все не так гладко. От чумы умирают даже сегодня, и если ее признаки вовремя не удастся распознать, то результат получается таким же, как и 700 лет назад. К примеру с 1950 по 1994 год в США было зарегистрировано 46 случаев чумы, 41% заболевших умерли – и никакие достижения современной медицины им не помогли.
До эпидемии черной смерти чума посещала человечество уже не раз, и само название болезни тоже было известно достаточно давно. Правда есть мнение, что чумой до определенного времени называли и тиф, и черную оспу, и холеру, и малярию – отсюда и путаница. У тех же римлян термином pestis обозначалась целая группа заразных болезней и лихорадок. Лишь в последнее время методы современной палеопатологии, основанные на анализе добытой при раскопках древней ДНК, позволяют внести хоть какую-то ясность.
В христианском историческом сознании самой первой считается эпидемия, случившаяся во время исхода евреев из Египта – так называемая «чума филистимлян». О ней мы почти ничего не знаем, но зато «чума Фукидида», разразившаяся в Афинах во время Пелопонесской войны (V век до н.э.), от которой умер, в том числе Перикл, при ближайшем рассмотрении оказалась эпидемией то ли брюшного тифа, то ли сальмонеллеза. До сих пор неизвестно чем именно была «чума Антонина» 165 года нашей эры, жертвами которой стали около 5 миллионов человек и два римских императора. Зато многие историки сегодня утверждают, что кровавую борозду отделяющую античность от Темных веков провели не нашествия варваров, а «Юстинианова чума» 541 года, убившая, по разным оценкам, от 50 до 100 миллионов человек по всей империи. Эффект был сравним с последствиями ядерной войны в представлениях создателей игр серии Fallout: города опустели и разрушились, хозяйство пришло в упадок, остатки населения деградировали, а место утонченного богословия, риторики и декадентской поэзии заняли саги о битвах героев с драконами и прочими хтоническими чудовищами.
Кстати, древние отчасти были правы в том, что чума – это не одна болезнь, а целое семейство, имеющее общего предка Yersinia Pseudotuberculosis, обладавшего куда более мягкой симптоматикой и далеко не 100% летальностью. Реконструированный недавно палеопатологами возбудитель Юстиниановой чумы оказался вовсе не черной ммертью (Yersinia pestis), а боковой ветвью с того же эволюционного древа, причем прошедшей бесследно и не давшей прямых потомков.
Кроме того, до начала 14 века и в Европе и в арабском мире с определенной регулярностью случались локальные эпидемии, которые могли быть вызваны в том числе и ранними версиями чумной бактерии. Но ни «болезнь святых и королей», ни Киевский мор 1090 года, ни эпидемия «священного огня» во Франции 1235 года, ни египетская чума 1270 года, выкосившая войска VIII Крестового похода, не распространялись так широко и не имели таких чудовищных последствий.
Фрагмент гравюры Поля Фюрста
Кстати этот канал передачи чумы работает и по сей день – например в 2013 году в Киргизии заразились подростки, поймавшие сурка, чтобы приготовить из него шашлык. Конечно же, еще одной группой переносчиков стали сопутствующие человеку во всех его начинаниях синантропные грызуны – мыши и крысы.
Первоначальный ареал распространения эпидемии лучше всего описан, как ни странно, в русской Воскресенской летописи от 1346 года:
Якобы первыми заболевать начали именно осаждающие, а затем хан приказал разрубать трупы умерших на части и забрасывать за стену при помощи катапульт. После снятия осады генуэзцы на своих торговых кораблях разнесли чуму по всей Европе.
Сам Джанибек при этом умер лишь 11 лет спустя и вовсе не от чумы, хотя болезнь и опустошила монгольскую столицу Сарай. А его войско хоть и понесло потери, но отступило от стен Каффы, а не осталось лежать под ними – а ведь в Европе чума затем давала чуть ли не стопроцентную летальность. Скорее всего, дело было вовсе не в биологическом оружии, а в крысах, свободно сновавших между осажденным городом и монгольским лагерем. А также в том, что Каффа, помимо пряностей, сандала и шелка торговала еще и рабами. Кратчайший торговый путь из нее вел прямиком в Константинополь – то есть в крупнейший мегаполис христианского мира. Условия для победного шествия черной смерти по Европе и остальному миру сложились самые благоприятные.
Надо заметить что со старыми версиями болезни европейские и арабские лекари худо-бедно, но научились бороться при помощи изоляции зараженных и вскрытия чумных бубонов с последующим прижиганием. Не бог весть что, но часть больных после такого лечения все-таки выживала. Проблема заключалась в том, что на сей раз собственно бубонную версию чумы подхватывали очень немногие – примерно 10-15% от общего числа, а большинстве случаев болезнь распространялась в форме так называемой чумной пневмонии. Передавалась она аналогично гриппу – то есть воздушно-капельным путем, развивалась мгновенно, распространялась сразу по кровеносной системе, и чумные бубоны при этом возникали не на наружных лимфоузлах, а на внутренних органах. До тех пор пока человек не падал без сил и не начинал харкать кровью, он даже не осознавал того, что с ним что-то не так, и продолжал жить привычной социальной жизнью: ходил в церковь, на рынок и с друзьями в кабак, заражая при этом всех, кто с ним контактировал.
Чумная пневмония развивалась крайне скоротечно – от нескольких часов до полутора дней, и 99% заболевших были обречены. Королева Жанна Бургундская по прозвищу Хромоножка сходила на мессу в Нотр-Дам, кто-то в задних рядах кашлянул – и уже на следующий день место первой леди Франции было вакантным. Историк-медиевист Жан Фавье писал:
Самую большую дань заплатили города: скученность убивала. В Кастре, в Альби, полностью вымерла каждая вторая семья. Периге разом потерял четверть населения, Реймс чуть больше. Из двенадцати капитулов Тулузы, отмеченных в 1347 году, после эпидемии 1348 года восемь уже не упоминались. В монастыре доминиканцев в Монпелье, где раньше насчитывалось сто сорок братьев, выжило восемь. Ни одного марсельского францисканца, как и каркассонского, не осталось в живых. Бургундский плач, возможно, допускает преувеличения для рифмы, но передает изумление автора:
Год тысяча триста сорок восемь –
В Нюи из сотни осталось восемь.
Год тысяча триста сорок девять –
В Боне из сотни осталось девять.
Та же картина была и по всей Европе от Сицилии до Норвегии. Англию не спас ни Ла Манш, ни принятые минимальные карантинные меры, ни общие молебны и крестные ходы, проводившиеся во всех приходах по инициативе архиепископа Йоркского. 6 августа в маленьком прибрежном городке Мельком Регис объявились первые заболевшие. Спустя несколько недель чума пришла в Бристоль, где «живые едва могли похоронить мертвых». В ноябре она взяла приступом Лондон. В общей сложности Англия потеряла 62,5% своего населения или примерно 3,75 миллионов человек.
«Триумф смерти, Питер Брейгель Старший
Мгновенная гибель множества людей на огромных территориях порождала сопутствующую смертность. Скажем если от чумы умирали оба родителя, а у их маленького ребенка каким-то чудом оказывался иммунитет – то он все равно вряд ли выживал. Поскольку крестьяне тех времен жили в скученных сельских общинах, то и умирали они ничуть не меньше чем горожане. Гибли целыми деревнями, а уцелевшие боялись выходить из дома, боялись сеять хлеб и уж тем более везти его в зараженные города. Так что пережившие чуму зачастую умирали от голода. В Англии оставшийся без присмотра скот был уничтожен эпидемией ящура, в общей сложности поголовье сократилось в 5 раз. Если в опустевших городах возникали пожары – то их было уже некому тушить. Государства теряли все рычаги управления, поскольку солдат и чиновников эпидемия выкашивала точно так же как и прочих смертных. Посланные с королевскими распоряжениями гонцы либо умирали от чумы по дороге, либо их расстреливали со стен запертых на карантин городов и замков, а привезенные ими послания сжигали, не читая, опасаясь заражения. Голод, бродившие из края в край толпы беженцев и разрушение всего жизненного уклада создавали почву для новых эпидемий.
Вспышки чумы зачастую сопровождались чудовищными по своей жестокости еврейскими погромами. Живших замкнутыми общинами иудеев всегда подозревали в занятиях колдовством, считалось, что они травили колодцы, бросая туда заговоренные фетиши из жабьих шкурок и человеческих волос. Во Франции массовые сожжения евреев начались еще в 1348 году. Практически вся еврейская община Парижа была истреблена, а трупы убитых были выброшены в окружавшие город леса. В Базеле было специально построено огромное деревянное здание, куда согнали всех евреев и сожгли. Массовые сожжения проводились также в Ауксбурге, Констанце, Мюнхене, Зальцбурге, Тюрингене и Эрфурте. В общей сложности за время эпидемии черной смерти в Европе было уничтожено 50 крупных и 150 мелких еврейских общин.
Завершив свой страшный тур по Европе и Передней Азии, чума улеглась спать в заброшенных селениях, гиблых болотах и братских могилах. Впрочем ненадолго: еще три раза с интервалом в 10 лет (1361, 1371 и 1382 годы) она пыталась вернуться, но у переживших первую и самую страшную волну уже успел выработаться иммунитет, так что на каждом новом витке заболевших появлялось все меньше, а выздоровевших – все больше. Черной смерти пришлось отступить и начать меняться, приспосабливаясь к новым условиям.
К тому же наученное горьким опытом человечество сумело выработать базовые принципы личного карантина: при появлении даже слухов об эпидемии уезжать в отдаленную и малонаселенную местность, избегать портовых городов и любых городов вообще, не посещать торговые ряды, общие молебны и массовые собрания, не участвовать в похоронах умерших от болезни, и не брать ни еды, ни вещей у посторонних. К сожалению все эти в целом верные принципы были основаны на миазматической теории распространения эпидемий, считавшей что чума, как и другие заразные болезни, распространяется вместе с дурным воздухом. Отсюда же и древнерусское слово «поветрие». Наиболее действенным средством против миазмов, вплоть до открытия чумной палочки в середине XIX века, считалось окуривание зараженных помещений и городских улиц дымом от пахучих химикатов и ароматических трав. На Руси с той же целью складывали огромные костры.
Триумф смерти. Фреска в Ораторио деи Дишиплини
Массовый карантин, вводившийся властями, был основан на тех же принципах. Зараженные дома, улицы и кварталы изолировались, а священникам запрещали посещать заразных больных и проводить над ними любые обряды. Умерших от эпидемии запрещалось хоронить при церквях в черте города, их тела либо закапывали в отдаленной местности, либо попросту сжигали вместе со всеми личными вещами. Впрочем зачастую эти правила никем не соблюдались. В той же Москве никаких погостов за пределами Земляного города попросту не было, так что покойников по-прежнему хоронили при городских приходах. Таких кладбищ к XVII веку сложилось уже более 200, что немало способствовало успеху чумы 1654-1656 годов.
Ближе к концу XVII века при известиях об эпидемиях в соседних странах на границах стали выставлять карантинные заставы, где проезжающего иностранца могли задержать на срок до 6 недель. При Петре эти меры были поставлены на более или менее регулярную основу. Всем генерал-губернаторам и воеводам приграничных областей был разослан указ «Как поступать должно при получении первых сведений о моровом поветрии из соседних государств».
Там, в частности, предписывалось ставить по обеим сторонам ведущих к заставам дорог костры «чтобы проезжих чрез те огни. о той моровой язве расспрашивать под смертною казнью». Приезжавших непосредственно из тех районов, где свирепствовала эпидемия, велено было задерживать на заставах «чтоб с людьми никакого сообщения не имели». Зараженные дома указ предписывал сжигать вместе со всем имуществом и скотом, а людей – «выводить в особые пустые места».
При получении известий о вспышке в Марселе «чумы Шато» 1720 года (по имени капитана судна, на котором она туда прибыла), перекинувшейся затем на ряд городов Прованса, эти меры были ужесточены. Все французские корабли в обязательном порядке стали подвергаться санитарному осмотру, а французские купцы для въезда и ввоза в Россию товара должны были получать особый «пашпорт» у русского посланника в Париже. По мере дальнейшего распространения эпидемии эти меры также ужесточались, а в 1721 году французским кораблям и вовсе закрыли доступ в российские порты.
На сей раз Россию пронесло. Но если в мирное время примитивные карантинные меры хоть как-то помогали, то в случае начала войны само передвижение огромных армий и скученность в воинских лагерях превращали районы, в которых велись боевые действия, в настоящие рассадники заразы. Вплоть до появления регулярной военно-медицинской службы и прививок, армии зачастую теряли больше людей от болезней, чем от действий неприятеля.
Во время очередной войны с Турцией 1768-1774 годов, русские войска вошли в Молдавию, где как раз начиналась эпидемия чумы. Возвращавшиеся солдаты и офицеры везли с собою трофеи, а вместе с ними – и блох, зараженных страшной Yersinia pestis. Уже в 1770 году эпидемия охватила Брянск, унеся многие тысячи жизней. Следующей на ее пути стала Москва.
Чумная палочка под микроскопом. Фото: wikimedia.org
Судя потому что первые зараженные появились в жилом доме Московского генерального госпиталя, первоисточником эпидемии, скорее всего, стали привезенные в город раненые и их личные вещи. Московский лейб-медик А.А. Риндер при осмотре больных проявил вопиющую некомпетентность и попросту проигнорировал вылезшие у многих из них явные чумные бубоны, заявив, что несчастные страдают от обычной горячки. Между тем, в кратчайшие сроки из 27 заболевших «злой лихорадкой» в живых осталось пятеро. Старший врач госпиталя А.Ф. Шафонский организовал минимальные карантинные меры, и эпидемия вроде как прекратилась. Но ее величество Царица-Чума, как известно, любит подшутить над своими подданными.
В марте 1771 года «лихорадкой» заболело несколько рабочих Большого суконного двора в Замоскворечье. Администрация мануфактуры отреагировала в полном соответствии с неписанным кодексом капитализма – то есть попыталась минимизировать убытки и не допустить остановки производства. Городскому начальству ничего не докладывали, а умерших от чумы хоронили тайно по ночам. Когда слухи о болезни все-таки дошли до обер-полицмейстера Еропкина, на Большой суконный двор был направлен доктор К. Янгельский, который и подтвердил самые страшные опасения.
Соответствующий рескрипт был немедленно направлен в Петербург ко двору. Туда же полетело параллельное письмо от Риндера и главного доктора Павловской больницы И.Х. Кулемана, не желавших, чтобы нижестоящие русские врачи подвергали сомнению компетенцию немцев, окопавшихся в руководстве московской медицинской службы. В результате Екатерина отказала городским властям в разрешении на введение полного карантина, а все что мог своей власть сделать генерал-губернатор Салтыков – закрыть зараженную мануфактуру. Но было уже поздно.
Не понимавшие смысла карантинных мер и при этом до смерти перепуганные рабочие стали разбегаться по московским окраинам и по прилегающим к городу деревням, разнося эпидемию. Больные и умирающие появились по всей Москве, чуме также сопутствовала паника, разом парализовавшая всю городскую жизнь. Закрылся Московский университет, прекратили работу все мануфактуры, мастерские, лавки и трактиры. В день умирало до тысячи человек, к которым добавлялись жертвы пожаров, массовых драк и погромов. Дворяне в ужасе бежали и запирались в загородных имениях, но чума находила их даже там. Отчаявшийся генерал-губернатор Салтыков махнул на все рукой и уехал в свою усадьбу в Марфино, за ним последовали обер-полицмейстер Юшков и прочие крупные чиновники. Город остался без власти.
Убирать трупы с улиц вскоре стало некому. Оставшимся чиновникам пришлось мобилизовать на эту неприятную работу колодников, осужденных на каторгу. Поскольку присмотра за ними не было никакого, то к чуме добавилось заодно мародерство и грабежи.
Для социального взрыва достаточно было малейшей искры. 11 сентября, на пике эпидемии, по городу поползли слухи о том, что в часовню у Варварских ворот привезли чудотворную икону Боголюбской Божьей Матери, способную исцелять от всех болезней, но московский архиепископ Амвросий приказал ее скрыть. Мгновенно ударили в набат, собралась толпа… Дальнейшие события были исчерпывающе описаны самой Екатериной в одном из писем:
Чумной бунт в Москве. Акварель Эрнеста Лисснера
В самом деле, такое скопление народа во время эпидемии могло только усилить заразу. Но вот что случилось. Часть этой толпы стала кричать: «Архиерей хочет ограбить казну Богоматери, надо его убить». Другая часть вступилась за архиепископа; от слов дошло до драки; полиция хотела разнять их; но обыкновенной полиции было недостаточно. Москва — особый мир, а не город. Самые ярые побежали в Кремль, выломали ворота у монастыря, где живет архиепископ, разграбили монастырь, перепились в погребах, в которых многие торговцы хранят свои вина, и не найдя того, кого они искали, одна половина отправилась к монастырю, называемому Донским, откуда они вывели этого почтенного старца и бесчеловечно умертвили. Другая часть продолжала драку при разделе добычи.
Чумной бунт сумел наконец убедить императрицу в том, что в Москве и в самом деле происходит нечто серьезное. На борьбу с эпидемией она решила направить своего, к тому времени уже отставленного фаворита Григория Орлова – очевидно не без тайной надежды, что он и сам станет одной из жертв чумы.
Не имея никаких познаний в области медицины, Орлов проявил себя великолепным организатором. Введенные им меры были четкими как приговор трибунала. Для наведения порядка в город вводились войска. За бунты, грабежи и мародерства полагался расстрел на месте. Вся Москва разбивалась на несколько санитарных участков, за каждым из которых был закреплен врач. Больных и нищих было приказано обеспечить едой, одеждой и деньгами за счет казны. Оставшиеся без родителей дети были собраны в закрытые сиротские дома. На окраинах Москвы были созданы специальные чумные карантинные больницы. За сокрытие от властей больных или умерших полагалась вечная каторга, а тем, кто доносил на скрывавших полагалась премия в 20 рублей. И, что самое главное, наконец-то погибших было окончательно запрещено хоронить в городской черте. Большинство московских кладбищ – Ваганьковское, Дорогомиловское, Пятницкое, Преображенское, Рогожское и прочие – возникли именно во время эпидемии 1771 года как чумные.
Наконец, болезнь пошла на убыль. В ноябре погибших было уже 5835, а в декабре – и вовсе 805. Далее их число только уменьшалось, хотя случаи остаточного заражения имели место вплоть до 1805 года. В честь графа Орлова Екатерина повелела выбить особую медаль с надписью «Россия таковых сынов в себе имеет. За избавление Москвы от Язвы в 1771 г.» Помогавший Орлову разрабатывать карантинные меры врач Д.С. Самойлович впоследствии написал множество трудов о чуме, но так и не был принят в Российскую Академию наук.
В общей сложности Москва потеряла от чумы более 100 000 человек, то есть примерно половину своего населения. Весь привычный жизненный уклад был полностью разрушен, так что выжившие в основном пополняли ряды нищих и бродяг. Для «скитающихся, престарелых и увечных» Екатерина своим указом учредила особую больницу-богадельню на 3-й Мещанской улице, давшую начало нынешней МОНИКИ имени Владимирского. На протяжении следующих 100 лет эта больница была главным эпидемиологическим центром Москвы.
Эпидемия 1771 года стала последним выходом на сцену Ее Величества Черной Смерти, по крайней мере в российской истории. Очаговые вспышки случались и в XIX, и в XX веке, но были уже не так страшны, а число умерших в самых худших случаях не превышало 5000 человек. Но генетическая память о пережитом нашими предками биологическом апокалипсисе, все еще хранится у нас где-то на задворках подсознания, а само слово «чума» по-прежнему так и вертится на языке означая то ли ужас, то ли восторг перед лицом всепобеждающей смерти.