биография судьи алисы туровой
Турова Алиса Анатольевна
Член Совета Партнеров Турова Алиса Анатольевна
Алиса Турова имеет более чем 30-летний опыт юридической работы, из них более 20 лет в статусе адвоката. Осуществляет защиту на предварительном следствии и в суде обвиняемых в совершении преступлений по уголовным делам. Она представляет интересы клиентов по гражданским делам в судах общей юрисдикции, в частности специализируется на семейных делах, а также на наследственных делах, делах о защите чести, достоинства и деловой репутации. Имеет большой опыт работы с корпоративными клиентами, консультирует по широкому кругу вопросов, возникающих в деятельности корпоративных клиентов. Имеет опыт юридического сопровождения контрактов, составления юридических заключений, а также юридической проверки документов.
Окончила юридический факультет Московского Государственного Университета им. М. В. Ломоносова и аспирантуру Всесоюзного Юридического Заочного Института (ныне — Московская Государственная Юридическая Академия), занималась научно-педагогической деятельностью. Затем работала начальником юридических отделов в крупных коммерческих банках, юристом-консультантом в газетах «Коммерсант», «Московский комсомолец». В адвокатском бюро «Падва и партнеры» с 1997 года. Входит в Совет Партнеров Бюро. Состоит в Адвокатской палате г. Москвы. Владеет французским языком.
Награждена медалью «За заслуги в защите прав и свобод граждан». В 2009 году она была включена в подготовленный рейтинговым изданием «Best lawyers» (США) список лучших адвокатов России, специализирующихся в области судебного представительства. В 2010 году ее имя появилось в списке лучших юристов, опубликованном ведущей ежедневной деловой газетой «Ведомости».
Как разводят богачей
Стремясь сохранить за собой большую часть состояния, супруги нередко прибегают к различным хитростям. «Новые Известия» попытались выяснить, с помощью каких «технологий обмана» происходит развод по-русски.
Принято считать, что чем человек богаче, тем труднее ему принять решение о разводе. Ведь по российскому закону, если не составлен брачный договор, свобода от супружеских уз может стоить ровно половину нажитого в браке состояния. Согласно последним опросам ВЦИОМа, треть респондентов объясняют нежелание разводиться сложностями с разделом недвижимости, а 24% утверждают, что расторжению брака препятствует материальная зависимость одного из супругов.
Исходя из опыта бракоразводных процессов последних лет, юристы выделяют три типа поведения супруга, инициирующего развод. В первом случае предлагается делить имущество по закону – то есть пополам. Во втором – заявляется буквально следующее: все богатство мое, я его заработал и никому ничего не отдам. Известен третий тип поведения, когда состоятельный супруг предлагает «страдающей» половине довольствоваться тем, что он считает возможным ей «отстегнуть». Из-за упорства экс-супругов, отстаивающих в суде именно свою точку зрения на «справедливый раздел» денег, акций и прочего имущества, изнурительные процессы могут тянуться от полугода до нескольких лет.
Пожалуй, самый известный бракоразводный процесс в современной России связан с именем миллиардера Романа Абрамовича. Хотя скандала, которого ждала от этой истории бульварная пресса, не получилось. В результате мирового соглашения Ирина – его экс-супруга и мать пятерых детей Абрамовича – получила, по сведениям британской прессы, свыше половины состояния начальника Чукотки, т.е. порядка 6 миллиардов фунтов стерлингов.
Эта история – скорее исключение, чем правило. Даже если супруги прожили вместе большую часть жизни, начинали бизнес с нуля, при разводе они не застрахованы от предательства и обмана. Мужчины часто не готовы с легкостью отдать бывшей жене половину имущества. И по остроумному выражению светской писательницы Татьяны Огородниковой, «они относятся к бывшей супруге, как к рейдеру». Жена в долгу не остается и тоже выходит на тропу войны.
Алексей Исайкин, глава и совладелец авиакомпании «Волга–Днепр», чью стоимость российская пресса оценивает в сотни миллионов долларов, прожил со своей женой Лидией 36 лет. Как писали газеты, Исайкин увлекся гувернанткой своей внучки. Жена была вынуждена с ним развестись. Она предложила мужу разделить имущество. Он же хотел назначить ей «пенсию» в несколько десятков тысяч рублей. После долгих переговоров было подписано мировое соглашение. Лидия получила гораздо больше того, что первоначально предлагал ей супруг (в частности, дом в Лондоне). Зато за ним остались акции компании «Волга–Днепр».
«Я вела похожее дело, – рассказала «НИ» адвокат Алиса Турова. – Люди прожили вместе 42 года. Потом муж полюбил молодую девушку. Вообще-то он и не хотел разводиться, но на этом настаивала жена. Она претендовала на половину всего имущества. Он был против, предлагая платить ей определенную сумму ежемесячно. Пришлось нам заказать анализ стоимости бизнеса. Оценить ее можно по рекламе. Или по годовым отчетам, которые публикуются официально. Оказалось, что в бизнесе мужа только одна позиция составляет около 250 миллионов долларов оборота в год. Когда мы предъявили ему эти расчеты, он был вынужден согласиться на условия жены и выплатить приличную компенсацию».
Адвокаты рассказывают, что, готовясь к разводу, супруги обычно начинают избавляться от имущества. Продавать его и переоформлять. Ведь для продажи квартиры необходимо согласие жены, а на продажу машины или акций ее согласие совсем не обязательно. Вот и получается, что к моменту развода супругам делить уже и нечего.
В одном из московских судов рассматривалось дело о разводе автомобильного дилера с супругой. Александр и Нина (имена по понятным причинам изменены. – «НИ») познакомились еще студентами, вместе придумали, как разбогатеть на автомобилях, привезенных из-за границы. И хотя Нина знала все тонкости совместного бизнеса, акции были записаны на мужа и других партнеров. Когда семейная лодка дала течь, супруга потребовала, чтобы Александр включил ее в число акционеров. Очень быстро выяснилось, что все здания, принадлежащие компании, заложены, а машины взяты под продажу, но не являются собственностью фирмы. Муж поспешил продать и свою долю партнеру. В результате сделки он получил несколько миллионов долларов. По документам же выходило, что Александр заработал всего сто тысяч рублей. Нина не смогла ничего доказать. Муж оставил ей две квартиры и купил дачу.
«Жены по-своему готовятся к разводу, – комментирует «НИ» московский адвокат Людмила Айвар. – На всякий случай они делают копии с документов, следят за банковскими счетами мужа. А некоторые обращаются в детективные агентства, чтобы добыть информацию об активах супруга».
Сейчас многие бизнесмены вкладывают деньги в недвижимость за границей. Иногда супруги покупают дома в тайне друг от друга. У Елены был успешный бизнес в России. У Юрия – недвижимость в одной из европейских стран. Когда дело дошло до раздела имущества, муж, инициировавший процесс, почему-то «забыл» о своей дорогостоящей вилле за границей. «Пришлось связываться с коллегами за рубежом, – вспоминает юрист Екатерина Бугаенко. – В итоге разделили все их имущество. И муж, который рассчитывал поделить только собственность жены, был рад, что от него, в конце концов, отвязались».
Другая уловка, к которой часто прибегают супруги, когда не хотят отдавать второй половине причитающееся ей по закону богатство, – заочный развод. Пресса много писала о бракоразводном процессе президента группы компаний «Астон» Вадима Викулова с женой Ольгой. Они поженились в 1983 году. А в 2005-м, когда супруга была в отъезде, один из московских судов вынес заочное решение о расторжении их брака. Более того, оказалось, что в тайне от жены глава «Астона» женился на другой женщине. Позднее Ольга оспорила решение суда и отменила его. Г-ну Викулову пришлось договариваться с ней о разделе имущества. Экс-супруга в итоге получила компенсацию, которая ее устроила.
Совершенно фантастическая история случилась с супругами Н. В один прекрасный день Андрей в тайне от жены оформил развод. Остается только догадываться, как ему это удалось. То ли он подделал подпись своей благоверной на судебной повестке, то ли договорился с судьей. Потом «холостяк» приобрел шикарный дом. Но через какое-то время у него возникли проблемы с бизнесом. Появилась опасность, что дом могут продать за долги. Тогда горе-«холостяк» во всем признался жене. Суд отменил решение о расторжении брака. В результате злосчастный дом удалось сохранить, так как он был признан совместно нажитым имуществом.
Мама сказала
Эта история — про крошку-сына. Точнее, про меня. Я взяла интервью у своей мамы, адвоката, партнера бюро «Падва и партнеры» Алисы Туровой.
Я специально старалась задавать как можно более «очевидные» вопросы. Потому что мне кажется важным задаваться ими. Удивляться, когда происходит абсурд. Возмущаться, когда тебя унижают. И постоянно подвергать сомнению неизбежность происходящего.
Мама ответила.
— Правда ли, что в России один из самых низких в мире процент оправдательных приговоров?
— По данным пресс-секретаря Горсуда — 1,5 процента. По общим данным журналистов — 0,7 процента. Это минимальный процент. В других странах он, конечно же, больше.
— При таком абсурдно маленьком проценте оправдательных вердиктов, то есть для тебя как для защитника — выигранных дел, в чем смысл этой профессии?
— Для меня абсурдно понятие «выигранное дело». Это только для кино. Что это такое? Это когда по уголовному делу человек получает максимально мягкий срок? Или когда виновного оправдывают? Что такое «выигрыш», когда речь идет об уголовном деле? Конечно, в том, что касается гражданского дела, совершенно другая ситуация. Вот эти дела ведутся достаточно объективно (если только взятку кто-то не успел дать, что в общем тоже не всегда возможно). И там обычно есть ощущение, ты выиграл или нет. Так что этот вопрос не совсем корректен. Но пойми вот еще что. Даже когда речь идет об уголовном деле, ты делаешь определенную работу. Собираешь доказательства, делаешь какие-то альтернативные экспертизы, анализируешь показания свидетелей, готовишь вопросы, готовишь других свидетелей, это большая работа, которая каким-то образом учтена, и от нее тоже ты получаешь удовлетворение. Низкий процент оправдательных приговоров не означает, что у тебя нет ощущения результативности своей работы. Например, твой подзащитный получает 9 лет тюрьмы, но у тебя есть ощущение адекватности приговора. И собственной абсолютно выполненной работы.
— С чем, на твой взгляд, связан столь низкий процент оправдательных вердиктов?
— С отсутствием правосознания у этого общества как такового. Не только в правоохранительной системе, а в обществе в целом. Правосознание в нашем обществе находится на первобытном уровне. Поэтому большинству людей кажется, что если следствие работало, человека обвинили, дошло до суда, то как же его можно оправдать? Следствие же работало!
— Типа «В газете неправды не напишут»?
— Именно. Такова же точка зрения практически всех сотрудников правоохранительной системы. Кстати, оправдательные приговоры на 90 процентов падают либо на дела частного обвинения, то есть муж жену побил или не побил (в таких делах свидетелей, как правило, не бывает), или на суды присяжных.
— Но ты же сама говоришь, что правосознание находится на первобытном уровне, а при этом — суд присяжных, то есть суд, в котором решение о вине и невиновности выносится живыми людьми, не системой, выглядит более обнадеживающим?
— Вернемся к тому, с чего начали: если даже считать, что оправдательных вердиктов 1,5 процента, это все равно процент настолько минимальный, что говорить о правосознании не приходится. Но тем не менее, конечно же, есть порядочные люди, которые видят недостаточность доказательств вины и не связаны судебной системой. А судебная система вся связана — с правоохранительной, например.
— Как именно?
— Они связаны общей работой, общим трудом. Например, раньше у нас за аресты отвечала прокуратура, выдавала ордер, а теперь не прокуратура, а суд выносит постановление об аресте. Когда это только ввели в Уголовно-процессуальный кодекс, то, с точки зрения теоретического гражданского общества и демократии, это был прогресс. Потому что прокуратура раньше сама выполняла функции проведения следствия или надзора за следствием, и потом сама же решала, арестовывать ли человека. Как бы наблюдала сама за собой. А судейская система считалась более независимой. Конечно, это большая условность, с большими кавычками. Но в теории это прогресс, что человека нельзя арестовать иначе, как по решению суда.
Меня тогда один журнал попросил дать комментарий по этому поводу. И я тогда сказала, что, учитывая общее мнение о прогрессе, я буду звучать в диссонанс. Потому что будет то же самое. Потому что судей, уголовных, то есть которые ведут только уголовные дела, гражданских, которые ведут только гражданские дела и в уголовных вообще ничего не понимают, заставляют дежурить 24 часа в сутки. Потому что на арест выдаются часы — 48 часов. И за это время человека задерживают и привозят в суд, который должен решить, оставлять ли его под стражей или выпускать. Судей заставляют дежурить, и поэтому совершенно очевидно, при загруженности и нехватке судей даже в Москве, что это будет абсолютная формальность. Я практически не знаю случаев, чтобы следствие вышло с ходатайством об аресте, чтобы прокуратура это ходатайство не поддержала, а суд его не удовлетворил. То есть чтобы прокуратура и суд были бы не согласны со следствием. Фактически ничего не изменилось.
— Почему прокуратура поддерживает? Почему так происходит? В прокуратуре же наверняка не вникают в каждое конкретное дело?
— Конечно, не вникают. Следователь конкретного района обращается к прокурору этого же конкретного района, с которым они постоянно в контакте, работают вместе, сотрудничают. Не забывай, что потом, в судебном процессе, прокуратура поддерживает обвинение. Почему он должен следователю отказывать в поддержке? Ты же помнишь, как Алешу, моего внука, твоего племянника, сбила машина, и следователь выступил с ходатайством об аресте? Это было незаконно, потому что по статьям, за которые предусматривается лишение свободы до трех лет, такая мера пресечения, как заключение под стражу, вообще не положена. Это не предусмотрено законодательством. То есть заключение под стражу как мера пресечения до суда возможно, только если речь идет об иностранном гражданине (имеется в виду, что он может бежать от следствия). Но Дагестан, а как ты помнишь, Алешу нашего сбил парень из Дагестана, Гаджи, так вот, Дагестан входит в состав Российской Федерации, и Гаджи, таким образом, гражданин России. И максимальный срок наказания по этой статье тогда был два года. Тем не менее незаконно следователь вышел с ходатайством об аресте, и точно так же прокуратура тут же поддержала это ходатайство. И суд — редчайший случай! — не удовлетворил это ходатайство.
— Почему?
— Потому что пострадавшая сторона, потерпевшие, то есть мы, за него заступились. И судья удивилась нетипичности, неординарности ситуации. А если бы мы не встряли, то он был бы арестован. Хотя это вообще незаконно. Еще раз: мера пресечения в виде заключения под стражу применяется только по делам, наказание по которым превышает три года.
— А вот ты говоришь: «судья удивилась и решила». То есть все-таки есть вообще честные судьи?
— Судьи вообще, в основном, честные.
— Почему же тогда так мало оправдательных вердиктов?
— Потому что судей даже за условные сроки прессуют со страшной силой.
— Кто?
— Вышестоящий суд. Их вообще есть кому прессовать.
— Почему системе, всей вообще, целиком, выгодно такое количество обвинительных приговоров? Зачем это надо? Что от этого становится лучше?
— Дело не в выгоде и невыгоде. Это правосознание народа. Этот народ очень жестокий. Ведь смотри: никогда, ни в одной стране, ни в какое время, ни в одном случае ужесточение наказания не приводило к уменьшению количества преступлений, людей не останавливает тяжесть наказания, когда они совершают преступление. Они надеются этого наказания избежать. А народ жестокий и считает, в большинстве случаев, приговор слишком мягким. «Че это, только 5 лет?»
И потом, жесткость нашего закона заключается не в максимальных сроках, вон, в Америке могут 150 лет дать — плюсуются сроки по разным статьям. Жесткость нашего закона заключается в очень высоком нижнем пределе. Минимальные сроки очень большие. Например, по ст. 228.1 ч. 3 (т. е. сбыт наркотиков в значительном размере) наказание предусмотрено от восьми лет. А значительным размером по этой статье считается, например, более двух грамм гашиша. А ловит наш наркоконтроль не настоящих сбытчиков, а мальчишек восемнадцати-двадцатилетних, причем ловят одного, обещают его отпустить, если он кого-нибудь сдаст, мальчишка с перепугу звонит приятелю, просит помочь, что, мол, плохо ему, приятель едет на встречу, а там его уже «с поличным» берут. И ты не думай, это не единичный случай, такими мальчишками все тюрьмы полны. А наказание — от восьми лет. Я сейчас веду такое дело именно 18-летнего хорошего мальчика, студента, не наркомана, из хорошей семьи, и грозит ему от восьми лет.
— А как люди устраиваются на работу судьями?
— Сначала, после окончания юридического факультета, человек работает на какой-то юридической работе, как правило, в правоохранительной системе. Или в судебной, т. е. несколько лет работает помощником судьи. Потом он несколько лет работает мировым судьей, а только потом становится судьей федеральным.
— А как дела распределяются между судьями? Случайным образом?
— Нет, не случайным. Председатель суда распределяет.
— И допустим, судье достается дело, которое этот судья считает абсурдным. Может ли судья отказаться от участия в процессе?
— В принципе, судья не может.
— Почему? Это незаконно?
— Конечно. А по какой причине? Ты будешь выбирать, какую работу тебе делать? Ты же на работе.
— А у опытного судьи есть какие-то механизмы, которые он, при желании может задействовать, чтобы не участвовать в каком-то из процессов?
— У опытного судьи есть возможность прийти к председателю суда и сказать: «Если ты мне это дело распределишь, я уйду в отставку», ну, или как-то иначе договориться.
— А почему судей не хватает? Ведь на юрфаке, например, каждый год увеличивается конкурс? И даже в полицейской академии тоже. Почему же все равно, ты говоришь, дефицит судей?
— Потому что это более сложная система утверждения и более сложная работа.
— Сталкивалась ли ты когда-нибудь с ситуацией, когда судья отказывается вести какое-то абсурдное дело?
— Мне вообще кажутся нападки на судей не вполне справедливыми. Судья, избрав эту карьеру, связан довольно высокой зарплатой, пожизненным содержанием, как бы пенсией такой специальной, и это, конечно, очень держит. Особенно, если это судья немолодой, с большим стажем. И если он пойдет против системы, он вылетит с волчьим билетом. Ему ничего не останется, кроме как улицы подметать. И для того, чтобы быть на это готовым, нужно оказаться по другую сторону баррикад.
Но далеко не все готовы к политической борьбе. Я, например, вообще к ней не готова. Единственная политическая акция, в которой я бы приняла участие, — это Демонстрация семерых, Красная площадь, 68 год. Вот туда бы я вышла, если бы знала. Жизнь бы сложилась иначе. Адвокатом я бы уже точно не была.
Поэтому личностные нападки на судей, мол, они такие циничные свиньи, с моей точки зрения несправедливы. Потому что эти нападки означают требование от человека жертвы. Ради вас. Ради тех, кто осознанно поставил себя по другую сторону баррикад. Защищая ли «Пусси Райот», или Ходорковского, или «узников Болотного дела». Нельзя требовать от человека, чтобы он пожертвовал чем-либо. Особенно от человека, изначально встроенного в систему. Понимаешь, эти люди изначально пошли работать в судьи. Не в адвокаты и не в художники. В этой системе, кстати, судьями никогда не становятся адвокаты.
— Почему?
— Адвоката никогда в жизни не утвердят. В России адвокат не может стать судьей. Это удивительная российская особенность. В Англии, например, почти все судьи — бывшие адвокаты. То есть представители защиты. Поэтому, представь, если человек выбрал эту работу, он в этой системе, абсурд требовать от него, чтобы он немедленно перешел на ту сторону баррикад.
И в результате обычный порядочный судья, столкнувшись с очевидно «заказным» делом, где все «липа» — доказательства, свидетели, все для него очевидно, стоит всю ночь на балконе, курит сигареты одну за другой, и думает: себя пожалеть или подсудимого пожалеть? Выносит условный приговор, и недоволен сам собой, потому что совесть мучает, получает по голове сверху, что приговор слишком мягкий, и по голове от общественности, потому что не оправдал.
— Скажи, а как, на твой взгляд, сочетание абсолютного недоверия людей к полиции, суду, прокуратуре и одновременно эта жестокость? Ведь люди, кого ни спроси, никто не доверяет полиции. Но при этом, действительно, регулярно слышится с разных сторон «да я бы им вообще десятку впаял», про тех же «Пусси Райот», например…
— Я не согласна, что суду не верят. Суду верят. Да, разочаровываются страшно, когда приходят туда первый раз. Хамству этому с порога, даже не хамству приставов, приставы-то как раз, в большинстве случаев, абсолютно вежливы. Хамству секретарей, многочасовым очередям в канцелярию, и прочее. Но в результате они доверяют решениям суда. Суд, на мой взгляд, одна из немногих государственных структур, пользующихся уважением у большинства. Не верят полиции. Совершенно справедливо, на мой взгляд. Потому что эта система прогнила от и до. До суда гораздо меньше доходит людей, о суде у обывателя гораздо меньше информации, поэтому, многим кажется: следствие провели, дело передали в суд, суд постановил, ну, значит было за что.
И потом, заметь, что именно ментовские сериалы пользуются самой большой популярностью, именно про ментов люди больше всего любят смотреть.
— Но там-то как раз показывают хороших полицейских!
— Да нет, разных. Так что, знаешь, верят или не верят, а смотреть любят. И потом, когда муж дал по морде, куда бегут?
— Ну а куда еще бежать-то?
— Можно никуда не бежать, а например, уйти от такого мужа… Совершенно не обязательно бежать к тем, кому ты все равно не веришь.
— Что, на твой взгляд, могло бы случиться, чтобы эта система прогнившая как-то заработала?
— Рыба, как известно, гниет с головы. Что-то изменилось бы, только если бы кардинально изменилась власть.
— При этой власти ничего не станет лучше?
— По моему мнению — нет.
— Как ты считаешь, общественная поддержка, резонанс, пресса могут иметь какое-то значение для процесса?
— В очень незначительном количестве случаев, когда это никак не связано с политикой или с какой-то заказной ситуацией, может иметь. Но может иметь и резко отрицательное значение.
— То есть ты считаешь, что в политических делах общественная поддержка только вредит?
— Во всех?
— В нашей ситуации — да.
— То есть чем больше заступаться, тем меньше шансов смягчить приговор?
— Да, я убеждена в этом.
— То есть в ситуации с «Пусси Райот» резонанс, на твой взгляд, только ухудшил приговор?
— В ситуации с «Пусси Райот» нужно просто сразу договориться о том, что было целью адвокатов и их подзащитных. Потому что если главной их целью было добиться освобождения обвиняемых, то нет, общественный резонанс не помог. Самуцевич же помогло только признание ею «вины».
— Но если бы не было резонанса, беспрецедентного, то, на твой взгляд, приговор был бы больше, меньше или таким же?
— Мне кажется, если бы шуму было бы меньше, возможно, сроки были бы меньше.
— А с «Болотным делом», как ты считаешь? Резонанса особенно большого нет. Если руководствоваться твоей логикой, то это как раз хорошо, так как общество не слишком раздражает судью…
— Считаю эту ситуацию принципиально другой. «Пусси Райот» все же совершили некие «антиобщественные» действия. Конечно, не преступление, не хулиганство, а, скажем, административный проступок. А люди с Болотной уже полтора года сидят в тюрьме вообще ни за что, и совершенно очевидно, что выпускать их никто не собирается, и я думаю, то, ради чего они вышли, наверное, требует общественной поддержки.
— В том смысле, что им все равно ничто не поможет?
— Не знаю. Но убеждена, что надо хотя бы их поддержать.
— Можешь рассказать, как заводят дела о педофилии?
— Именно потому, что крайне сложно доказать вину?
— Да. И достаточно неприязненных отношений, оговора и соответствующей подготовки ребенка его близкими, которым легко на него влиять, манипулировать, — и человек, более или менее любой, может сесть в тюрьму на много лет. Это чудовищная тенденция. Надо сказать, она не чисто российская, этого и на Западе много, таких бездоказательных процессов о педофилии. К тому же никогда не стоит забывать, что дети, особенно в подростковом возрасте, очень много выдумывают, врут, находятся в иллюзиях. Поэтому такие дела требуют огромного внимания и к ребенку, и к обвиняемому.
— А детей в суде имеют право допрашивать?
— Да, в присутствии психолога, педагога.
— А есть какой-то способ — технически — определить, врет ли ребенок?
— Для этого берется психологическая экспертиза, как правило, суды привлекают такую службу «ОЗОН», очень плохую психологическую службу, чрезвычайно плохую. Ты же помнишь о деле Макарова, и помнишь, что так называемые эксперты сошлись во мнении о том, что нарисованный ребенком длинный хвост у кота говорит о слишком раннем сексуальном развитии ребенка, что доказывает вину Макарова. И так далее. Была такая профессия — «педолог» в 20-е годы. Об этом много писал Макаренко. Вот он пишет, как мальчику-беспризорнику такой педолог говорит: «В крушении поезда чаще всего страдает последний вагон, что нужно сделать, чтобы избежать катастрофы?», и мальчик отвечает: «Отцепить этот вагон». И они его, конечно, признают умственно-отсталым, хотя нам с тобой, например, очевидно, что мальчик скорее талантлив и остроумен, чем умственно отстал. Вот тогда это называлось «педологи», вот примерно такая же это служба сейчас. Это неквалифицированная психологическая экспертиза. В деле Макарова присутствовало достаточное количество серьезнейших заключений ученых, психологов, профессоров, и все эти заключения не были приняты во внимание судом.
— А судьи, прокуроры, что, не видят, что эта служба плохая, некачественная?
— А почему они должны это видеть? Это не их работа. Есть служба. А то, что она низкого уровня, так у нас все низкого уровня. У нас медицина катится в никуда, образование катится в никуда, все катится в никуда.
— А когда ты только начинала карьеру, было так же? Хуже? Лучше?
— По моим ощущениям, было лучше. Система работала качественнее. Не было таких сумасшедших взяток. Была выстроена иерархия прокурорского надзора, сейчас она разрушена абсолютно. В Советском Союзе, если бы я попала на прием в прокуратуру к кому-нибудь уровня генерала, и он бы написал на моем заявлении резолюцию «провести проверку», то завтра прокурорское руководство области, на которую я жаловалась, стояло бы по стойке смирно у него на ковре. А я получила несколько лет назад такую резолюцию по Иркутску, когда пытали в тюрьме людей, и не произошло ровным счетом ничего. Пока одного из них не убили.
— И тогда что произошло?
— Тогда пришла проверка. Чем она закончилась, я не знаю, может, кого-нибудь и сняли с работы.
Кстати, я тогда писала во все правозащитные организации, и только в одной Human Rights Watch мне вообще ответили. Только в одной так называемой правозащитной, чего тогда мы хотим от прокурора?
— Кто получает больше — правоохранители или адвокаты?
— Я думаю, правоохранители.
— Из-за взяток?
— Приходилось ли тебе когда-нибудь защищать кого-то, кто был бы тебе очень неприятен?
— К счастью, я отношусь к той категории адвокатов, которые могут выбирать свои дела. Я же не веду дела «по назначению». У меня таких дел не было, да и быть не может. А вот мой шеф, Генрих Падва, который вообще считает, принципиально, что адвокат не может отказать в защите, как врач не может отказать в помощи, один раз в жизни все же отказался от защиты. Сейчас он тоже выбирает, просто он же не может вести все дела, о которых его просят, просто физически. Но вот тогда была ситуация такая. Молодая девушка, 17 лет, шла домой по Сретенским переулкам, первый раз в жизни выпила, плохо соображала, ее остановила патрульная машина, посадила к себе, и несколько милиционеров ее изнасиловали. Когда она добралась до дому, ее мама позвонила 02, приехали другие милиционеры и быстро нашли тех, естественно. И вот жена одного из насильников пришла к Генриху Павловичу с просьбой о защите. Рассказывала о том, какой ее муж хороший семьянин и член партии. Генрих Павлович отказался.
— Когда сталкиваешься с тем, что желаемого результата по какому-то делу ты не добилась из-за чьей-то безграмотности, или кем-то данной взятки, или заказного характера дела, не хочется все бросить и сменить работу?
— Вообще, я все равно люблю свою работу. Но сейчас, если бы я что-нибудь еще умела или была моложе, я бы бежала из этой профессии.
— Это желание бежать связано именно с работой адвоката в России?
— Конечно. Если бы я своевременно уехала в Америку, то я абсолютно уверена, что сдала бы там экзамен на адвокатскую лицензию и прекрасно работала бы там сейчас. И чувствовала бы себя лучше. Потому что ощущение все возрастающей безграмотности со всех сторон, непомерной коррупции, общего беспредела, неоправданной жестокости наказания, бесспорно, приводит в отчаяние.