автор книги история животных
Автор книги история животных
Рейтинг: +1 ( 1 за, 0 против).
повтор первой книги плюс небольшая добавка
Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
повтор первой книги?
Рейтинг: 0 ( 0 за, 0 против).
Что не так с украинскими военными? Может Вы не в курсе, но в 2014 году к нам посылали именно «карательные добровольческие батальоны для усмирения Донбасса», т.е. для усмирения людей которые не приняли антиконституционный переворот который провернули американцы и европейцы при молчаливом попустительстве и даже поддержке киевлян.
А. Геращенко https://www.youtube.com/watch?v=cEbonEOnfUY
Рецензию Вашу, в целом, поддерживаю. Так оно и есть. Долго слишком писалась серия))
Рейтинг: +2 ( 5 за, 3 против).
Очень забавно, читая, следить, как со временем меняются взгляды автора, и там, где начато за здравие, закончено за упокой (и наоборот).
Как постепенно коммунисты и Сталин становятся практически врагами, и начинается новая эпопея — спасения царской России. Как я понимаю, с удовольствием бы автор переписал книгу, где Сталин и Берия — два монстра, но уж очень много работы 🙂
Годы написания можно легко определить по отношению к украинцам. Если изначально ГГ даже служил в украинской армии, и украинские военные даже в союзниках, то к концу иначе как карателями украинцев не называет.
Кстати, каратели — от слова «карать». Например, те же партизаны — каратели немцев за то, что они устраивали с гражданским населением 🙂 Так вот, кого и за что «карают» в книге украинские военные? Просто слово, которое нынешняя пропаганда возвела в ранг культа, как и слово «нЕзалЕжная» вместо «Украина».
Грустно. Если оборвать примерно 6-7 книгой — ну, еще читаемо, а вот дальше. 🙁
Рейтинг: +4 ( 6 за, 2 против).
Нет продолжения, не нашел нигде((
Рейтинг: +1 ( 3 за, 2 против).
довольно неплохо, вроде как книга 1, а где продолжение?
Автор книги история животных
И спустя две тысячи лет после создания «История животных» оставалась основой биологических знаний всей той эпохи, когда не было еще самого термина «биология», не было и этой дисциплины в сколько-нибудь близком к современному смысле слова. Когда в 1727 г. ее будущий основатель Карл Линней еще совсем юным отправился из своего родного селения в ближайший университетский город Лунд, в его котомке лежала только одна книга — «История животных» Аристотеля. Но и спустя почти столетие Жорж Кювье, отец современной анатомии, признавался, что чем чаще он перечитывал «Историю животных», тем больше восхищался ею. Переиздают и читают ее с увлечением и поныне. Эта вековая и тысячелетняя неустареваемость сама по себе свидетельствует о многом. Прежде всего о художественности стиля, который у Стагирита несколько суховат, но тема, видимо, настолько близка автору, что от сухости не осталось и следа. Живость изложения отражает и более глубокие причины, в силу которых «История животных» сохраняла интерес читателей стольких эпох, цивилизаций и стран.
К числу этих причин относится прежде всего удивительная способность Аристотеля к разностороннему восприятию мира и жизни, способность совмещать философский подход с подчеркнутым вниманием к малейшим деталям. Собственно, эти детали перестают уже быть малейшими, становятся чем-то иным, кирпичиками некоего здания, исполненного ясности и гармонии. Этому не мешают повторы, пропуски, экскурсы в сторону, ни даже то, что некоторые части «Истории животных», вероятно, и не принадлежат Аристотелю. В конечном счете целостность книге придают не только автор, но и читатели, и в отношении древней литературы с ее лишь постепенно устанавливавшимися для отдельных произведений канонами это особенно заметно. Пусть не вполне ясно, каким образом в «Истории животных» оказались, например, выпадающие из нее по содержанию медицинские книги седьмая и десятая: так или иначе, они уже задолго до первопечатных изданий проникли в текст, и вряд ли можно представить себе без них полный корпус «Истории животных». Даже издатели, подчеркивающие в предисловиях их непринадлежность Аристотелю, печатают эти книги в составе текста.
Причиной необычайной (вполне достойной книги рекордов Гиннесса) тысячелетней живучести и цитируемости «Истории животных» является также и тот факт, что (в своей области) она — как бы завещание древнейшего человечества современному, ибо впитала в себя все предшествовавшее, накопленное доаристотелевским миром знание о животных и по-новому, в пригодной для античного (как выяснилось, также и для средневекового, и в особенности ренессансного) мира форме преломила его. Вспомним о содержащихся в книге сведениях о фауне и биологических знаниях Египта и Вавилона, Индии и даже далекого Китая (рассказ о шелководстве в кн. пятой), не говоря уже о собственно эллинском фольклорном наследии, также восходящем к незапамятным временам. Наличие в этих рассказах элементов фантастики тем более могло заинтересовать читателя.
И наконец, немаловажная причина неувядаемоети «Истории животных заключена в ее разносторонности и неповторимой структуре, позволяющей читателям самых различных категорий находить подходящий для них ракурс или уровень: философский или теоретико-научный, чисто эмпирический или даже тотемно-мифологический (см., например, примечания 58 к кн. первой и 3 к кн. второй).
СТРУКТУРА И ГЕНЕЗИС КРУПНЕЙШЕГО ТРУДА АРИСТОТЕЛЯ
Прежде всего следует отметить, что «История животных» — самое крупное по объему из дошедших до нас произведений Аристотеля. Для их количественной характеристики приведем, например, следующие цифры по образцовому до настоящего времени беккеровскому собранию сочинений Аристотеля. В нем «История животных» занимает больше всего места — 153 страницы (vol. I, р. 486-638); только затем следуют «Метафизика», «Политика» и «Никомахова этика» — соответственно 114, 91 и 88 страниц. Больше по объему лишь «Органон», но это уже не трактат, а корпус текстов по одной дисциплине — логике.
И это не случайно. Аристотелю была необходима столь пространная «История животных», ибо она создавалась как основа всего дальнейшего знания о животных, т.е. основа целой области знания, и, следовательно, наиболее иллюстративная для его концептуального аппарата, включая понятия энтелехии, вида, формы и т.д. В качестве же таковой книга должна была учитывать все известное об отдельных животных и их свойствах. Поэтому и материалы для этого труда собирались долго — ранее всего, видимо, для разделов, ближайших к медицине: из этой области Аристотель мог многое узнать еще от отца, потомственного врача, лейб-медика македонского царя. Постепенно накапливался и биологический материал: сначала из собственных наблюдений, из устных сообщений рыбаков, «ризотомов» — собирателей «кореньев», т.е. лекарственных трав, охотников, садоводов и т.д.; затем из книг, прежде всего из содержащихся в его (одной из самых известных в античную эпоху) библиотеке, которую он собрал в первый афинский период своей жизни, т.е. в 367-347 гг. до н.э. Когда Аристотель стал воспитателем Александра Македонского, прибавились иноземные данные, собиранию которых содействовал македонский двор.
Весь текст «Истории животных» говорит о прямом контакте автора с природой, и в особенности с природой Македонии — Фракии (об этих местах упоминается 20 раз) и
История животных
Скачать книгу
О книге «История животных»
В книге, название которой заимствовано у Аристотеля, представлен оригинальный анализ фигуры животного в философской традиции. Животность и феномены, к ней приравненные или с ней соприкасающиеся (такие, например, как бедность или безумие), служат в нашей культуре своего рода двойником или негативной моделью, сравнивая себя с которой человек определяет свою природу и сущность. Перед нами опыт не столько даже философской зоологии, сколько философской антропологии, отличающейся от классических антропологических и по умолчанию антропоцентричных учений тем, что обращается не к центру, в который помещает себя человек, уверенный в собственной исключительности, но к периферии и границам человеческого. Вычитывая «звериные» истории из произведений философии (Аристотель, Декарт, Гегель, Симондон, Хайдеггер и др.) и литературы (Ф. Кафка и А. Платонов), автор исследует то, что происходит на этих границах, – превращенные формы и способы становления, возникающие в связи с определенными стратегиями знания и власти.
Произведение было опубликовано в 2017 году издательством Нло. Книга входит в серию «Интеллектуальная история». На нашем сайте можно скачать книгу «История животных» в формате fb2, rtf, epub, pdf, txt или читать онлайн. Здесь так же можно перед прочтением обратиться к отзывам читателей, уже знакомых с книгой, и узнать их мнение. В интернет-магазине нашего партнера вы можете купить и прочитать книгу в бумажном варианте.
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: История животных
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
© Szizek, предисловие, 2017
© OOO «Новое литературное обозрение», 2017
* * *Лошадь, не надо.Лошадь, слушайте –чего вы думаете, что вы сих плоше?Деточка, все мы немножко лошади,каждый из нас по-своему лошадь.Владимир Маяковский. Хорошее отношение к лошадям
От животного до «Stamina Training Unit»
В своей лекции «Мистер Беннетт и миссис Браун», прочитанной в 1924 году, Вирджиния Вулф провозгласила: «Где-то в декабре 1910 года человеческая природа изменилась»[1]. В книге «Структура, логика, отчуждение» Франсуа Бальм пишет, что биогенетика подрывает:
…условия человеческого воспроизводства и радикально отрывает его от встречи двух полов, открывая тем самым возможность всеобщей евгеники, производства клонов, монстров или гибридов, которые расшатывают границы видов. Границы биологически реального действительно смещаются, и самые устойчивые ограничения того, что должно быть символизировано, – жизни, смерти, родства, телесной идентичности, различия полов – оказываются хрупкими. Клонирование позволяет нам, в принципе, освободиться от партнера и, таким образом, от пола, или от другого как такового: увековечивать себя в неизменном виде. Происходит историческая мутация, которая не менее радикальна, чем гибель человеческого вида, возможность которой открывается благодаря ядерному делению[2].
Этот процесс, который изменит само определение человека, является историческим фоном рассуждений, которыми Оксана Тимофеева делится в ее замечательной книге: именно сегодня, когда человечество, как кажется, оставляет животность позади, вопрос о ней встает с новой остротой. Неудивительно, что последняя часть книги посвящена Андрею Платонову, одному из трех, вместе с Беккетом и Кафкой, абсолютных авторов ХХ века, который, помимо прочего, писал как об изменении человеческой природы, так и о нашем родстве и солидарности с животными.
В коротком памфлете «Антисексус», уникальном произведении, написанном в конце 1925 года, Платонов выдает себя за всего лишь переводчика рекламной брошюры большой западной компании, которая хочет пробиться на советский рынок. За предисловием переводчика следует обращение главы компании, который описывает предлагаемый ею продукт, а затем – комментарии и отзывы о нем различных знаменитостей (от Муссолини до Ганди, от Генри Форда до Чарли Чаплина, от Дж. М. Кейнса до маршала Гинденбурга). Речь идет о промышленном производстве для массового потребления мастурбаторной машины, помогающей пользователю быстро достичь интенсивного оргазма. Посредством этого механизма человечество может выбраться из лабиринта сексуальной любви. Половая потребность изживает свой бесконтрольный характер и подлежит планированию; ее удовлетворение больше не предполагает затратного в плане времени и энергии процесса соблазнения и становится легкодоступным всякому, таким образом возвещая новую эпоху гармонии и мира. «Антисексус» – это, конечно, сатирическое произведение, однако как только мы предпринимаем попытку определить с большей точностью, каков именно объект сатиры, все оказывается не так просто. Обычно считается, что единственный негативный отзыв, принадлежащий Чаплину: этот продукт лишит нас насыщенного и глубоко духовного межличностного контакта, свойственного настоящей сексуальной любви, – выражает позицию самого Платонова; но так ли это? Разве платоновские тексты 1920-х годов не отмечены глубоким недоверием к любви полов?
Его великие произведения того периода – «Чевенгур» и особенно «Котлован» – обычно трактуются как критическое изображение сталинской утопии с ее катастрофическими последствиями. Такое понимание глубоко ошибочно. Почему? В этих двух работах Платоновым построена не утопия сталинского коммунизма, а гностико-материалистическая утопия, против которой зрелый сталинизм выступил в начале 1930-х годов. В этой утопии преобладают гностико-материалистические мотивы: сексуальность и вся телесная область размножения/разложения воспринимаются как ненавистная тюрьма и будут преодолены путем научного конструирования нового, десексуализированного, бесплотного и бессмертного тела (вот почему антиутопия Замятина «Мы» также является не критическим изображением тоталитарного потенциала сталинизма, а экстраполяцией гностико-утопической тенденции революционных 1920-х, с которой сталинизм как раз и боролся. В этом смысле прав был Альтюссер, не отвлекающийся на дешевые парадоксы, когда утверждал, что сталинизм – это форма гуманизма: его «культурная контрреволюция» была гуманистической реакцией против «экстремистских» гностико-утопических и постгуманистических 1920-х). Следует отметить, что Ленин с самого начала скептически относился к этой гностико-утопической ориентации (привлекавшей, среди прочих, Троцкого и Горького) с ее мечтой о прорыве к новой пролетарской культуре и новому человеку. Тем не менее нужно понимать, что гностический утопизм – это своего рода симптом ленинизма, проявление того, что послужило провалу революции, зерно ее последующей «смутной катастрофы». Возникает вопрос: является ли утопический мир, описанный Платоновым, экстраполяцией имманентной логики коммунистической революции или логики, подрывающей деятельность тех, кто не может следовать сценарию «нормальной» коммунистической революции и втягивается вместо этого в милленаристский проект, обреченный на унылое поражение? В каком отношении идея коммунистической революции находится с милленаристской идеей мгновенного воплощения утопии? Можно ли вообще четко разделить эти идеи? В конце концов, была ли это «настоящая» и «зрелая» коммунистическая революция? И если нет, то что это значит для самого понятия коммунистической революции?
Платонов находился в постоянном диалоге с этим до-сталинским утопическим ядром, и поэтому его окончательная «сокровенная» и двусмысленная любовь/ненависть к советской реальности связана с обновленным утопизмом первой пятилетки; после этого с подъемом сталинизма и его культурной контрреволюцией координаты диалога изменились. В той мере, в какой поздний сталинизм был антиутопическим, платоновский поворот к более «конформистскому» соцреалистическому письму в 1930-е не следует отбрасывать как простое внешнее приспособление в условиях усиленной цензуры и репрессий: это было скорее имманентное ослабление напряжения и даже в некоторой мере знак искренней близости. У позднего сталинизма были другие критики (Гроссман, Шаламов, Солженицын и т. д.).
Вот почему Платонов является фигурой двусмысленной и неудобной для поздних диссидентов. Ключевой текст его соцреалистического периода – повесть «Джан» (1935), и хотя типичная платоновская утопическая группа все еще здесь – народ, пустынное сообщество отбросов, утративших желание жить, – контекст полностью поменялся. Герой повести – сталинский воспитатель, получивший московское образование, который вернулся в пустыню, чтобы ввести народ, его группу, в научный и культурный прогресс, вернуть им волю к жизни. Платонов, конечно, остается верен своей двойственности: в конце повести герой вынужден принять то, что он не способен учить других. Такой сдвиг отмечен радикально изменившейся ролью сексуальности: если для Платонова 1920-х сексуальность представляла собой антиутопическую, «грязную» силу инерции, то здесь она реабилитирована как привилегированный путь к духовной зрелости. Не состоявшись как учитель, герой находит духовное утешение в телесной любви, так что народ становится лишь фоном для создания пары.
Это возвращает нас к «Антисексусу». Важность этого текста заключается в парадоксальном сведении вместе трех независимых друг от друга, а иногда даже антагонистичных направлений, лежащем в основании этого эссе: гностического приравнивания секса к грехопадению (Платонов очень интересовался сектой скопцов, которая в XIX веке была широко распространена в России и получила свое название в честь практики добровольной кастрации); биотехнологического проекта полного управления сексом и даже его ликвидации; капиталистического потребления. Современные биотехнологии открывают новые пути осуществления старой гностической мечты избавиться от секса. Однако гаджет, который позволяет
ЧИТАТЬ КНИГУ ОНЛАЙН: История животных
НАСТРОЙКИ.
СОДЕРЖАНИЕ.
СОДЕРЖАНИЕ
© Szizek, предисловие, 2017
© OOO «Новое литературное обозрение», 2017
Лошадь, не надо. Лошадь, слушайте – чего вы думаете, что вы сих плоше? Деточка, все мы немножко лошади, каждый из нас по-своему лошадь.
Владимир Маяковский. Хорошее отношение к лошадям
От животного до «Stamina Training Unit»
В своей лекции «Мистер Беннетт и миссис Браун», прочитанной в 1924 году, Вирджиния Вулф провозгласила: «Где-то в декабре 1910 года человеческая природа изменилась»[1]. В книге «Структура, логика, отчуждение» Франсуа Бальм пишет, что биогенетика подрывает:
…условия человеческого воспроизводства и радикально отрывает его от встречи двух полов, открывая тем самым возможность всеобщей евгеники, производства клонов, монстров или гибридов, которые расшатывают границы видов. Границы биологически реального действительно смещаются, и самые устойчивые ограничения того, что должно быть символизировано, – жизни, смерти, родства, телесной идентичности, различия полов – оказываются хрупкими. Клонирование позволяет нам, в принципе, освободиться от партнера и, таким образом, от пола, или от другого как такового: увековечивать себя в неизменном виде. Происходит историческая мутация, которая не менее радикальна, чем гибель человеческого вида, возможность которой открывается благодаря ядерному делению[2].
Этот процесс, который изменит само определение человека, является историческим фоном рассуждений, которыми Оксана Тимофеева делится в ее замечательной книге: именно сегодня, когда человечество, как кажется, оставляет животность позади, вопрос о ней встает с новой остротой. Неудивительно, что последняя часть книги посвящена Андрею Платонову, одному из трех, вместе с Беккетом и Кафкой, абсолютных авторов ХХ века, который, помимо прочего, писал как об изменении человеческой природы, так и о нашем родстве и солидарности с животными.
В коротком памфлете «Антисексус», уникальном произведении, написанном в конце 1925 года, Платонов выдает себя за всего лишь переводчика рекламной брошюры большой западной компании, которая хочет пробиться на советский рынок. За предисловием переводчика следует обращение главы компании, который описывает предлагаемый ею продукт, а затем – комментарии и отзывы о нем различных знаменитостей (от Муссолини до Ганди, от Генри Форда до Чарли Чаплина, от Дж. М. Кейнса до маршала Гинденбурга). Речь идет о промышленном производстве для массового потребления мастурбаторной машины, помогающей пользователю быстро достичь интенсивного оргазма. Посредством этого механизма человечество может выбраться из лабиринта сексуальной любви. Половая потребность изживает свой бесконтрольный характер и подлежит планированию; ее удовлетворение больше не предполагает затратного в плане времени и энергии процесса соблазнения и становится легкодоступным всякому, таким образом возвещая новую эпоху гармонии и мира. «Антисексус» – это, конечно, сатирическое произведение, однако как только мы предпринимаем попытку определить с большей точностью, каков именно объект сатиры, все оказывается не так просто. Обычно считается, что единственный негативный отзыв, принадлежащий Чаплину: этот продукт лишит нас насыщенного и глубоко духовного межличностного контакта, свойственного настоящей сексуальной любви, – выражает позицию самого Платонова; но так ли это? Разве платоновские тексты 1920-х годов не отмечены глубоким недоверием к любви полов?
Его великие произведения того периода – «Чевенгур» и особенно «Котлован» – обычно трактуются как критическое изображение сталинской утопии с ее катастрофическими последствиями. Такое понимание глубоко ошибочно. Почему? В этих двух работах Платоновым построена не утопия сталинского коммунизма, а гностико-материалистическая утопия, против которой зрелый сталинизм выступил в начале 1930-х годов. В этой утопии преобладают гностико-материалистические мотивы: сексуальность и вся телесная область размножения/разложения воспринимаются как ненавистная тюрьма и будут преодолены путем научного конструирования нового, десексуализированного, бесплотного и бессмертного тела (вот почему антиутопия Замятина «Мы» также является не критическим изображением тоталитарного потенциала сталинизма, а экстраполяцией гностико-утопической тенденции революционных 1920-х, с которой сталинизм как раз и боролся. В этом смысле прав был Альтюссер, не отвлекающийся на дешевые парадоксы, когда утверждал, что сталинизм – это форма гуманизма: его «культурная контрреволюция» была гуманистической реакцией против «экстремистских» гностико-утопических и постгуманистических 1920-х). Следует отметить, что Ленин с самого начала скептически относился к этой гностико-утопической ориентации (привлекавшей, среди прочих, Троцкого и Горького) с ее мечтой о прорыве к новой пролетарской культуре и новому человеку. Тем не менее нужно понимать, что гностический утопизм – это своего рода симптом ленинизма, проявление того, что послужило провалу революции, зерно ее последующей «смутной катастрофы». Возникает вопрос: является ли утопический мир, описанный Платоновым, экстраполяцией имманентной логики коммунистической революции или логики, подрывающей деятельность тех, кто не может следовать сценарию «нормальной» коммунистической революции и втягивается вместо этого в милленаристский проект, обреченный на унылое поражение? В каком отношении идея коммунистической революции находится с милленаристской идеей мгновенного воплощения утопии? Можно ли вообще четко разделить эти идеи? В конце концов, была ли это «настоящая» и «зрелая» коммунистическая