воссоздание святой руси карташев
I. Постановка проблемы
Русь Св. Владимира, крещеная, православная, Святая Русь – наша хоругвь. Углубление в эту сердцевину нашей русскости никогда не перестанет быть задачей нашего национального самосознания. Но, параллельно с этой нашей так сказать «метафизикой», должна уясняться и наша «физика», т. е. реализм путей и средств, какими может и должен осуществляться наш идеал. Это серьезнейшая и, строго говоря, труднейшая задача.
Избытком трезвости, практичности, методичности и организованности мы не страдаем. Наша слабость и опасность как раз обратная: мечтательность и пассивность, расчет на то, что все как то само собою образуется. Не оттого ли и распалась прежняя Россия, что правящие слои слишком надеялись на силу инерции существующей власти, а среди не менее мечтательных революционеров нашлись реалисты, до цинизма прямолинейно использовавшие мотив классовой злобы и неповторимый момент первой мировой войны? Как бы нам не очутиться неподготовленными, с одними мечтательными чаяниями, к моменту, может быть тоже неповторимому?
Напрасно думают, что все тут «само собою понятно», что «тут не о чем спорить». Допустим, что «все ясно» по категории «что?» («Св. Русь»), но по категории «как?» (как ее построить?) ничего не выеснено, ничего еще не установлено. А загадка как раз в этом. « Как » в среде безверного и расхристианившегося человечества создать «град Божий»? Так как по элементарным законам истории исключается реставрация Св. Руси в Киевском, в Московском или в Петербургском виде, то остается только творческое возрождение, со создание ее в новом стиле неведомого грядущего. А это незаурядных умов дело. Это – дело творческое. Не исполнительская чиновничья работа заранее утвержденного образца. Да и может ли быть такое дело, как всероссийское восстановление, иным, как только «чрезвычайным»? Думать иначе было бы унизительно для России. Мы не захолустье балканизованной Европы. Мы – великая континентальная многоплеменная империя. И в то же время не какая-то торговая компания, а подлинный Третий Рим, имеющий всемирную культурную христианскую миссию. Создать имперский мир – pax russica на отведенных нам Промыслом просторах, закрепить на них действие русской культуры и внутренне преобразить ее духом Православия – это задача для гения. Это неотменимый, богоопределенный путь служения Великой России, внутренне – Св. Руси. Это прирожденная нам русским историческая миссия. Мы – «люди не маленькие» и не имеем права прибедниваться, как рабы лукавые и ленивые зарывать данный нам талант. Задачи пред нами не простые, а титанически сложные. Никаким упрощенством, мало культурностью, провинциализмом и кустарщиной от них мы не отделаемся. В вопросах нашего мирового православного призвания мы не имеем права быть каким-то третьим сортом, псевдо-смиренной деревенщиной. Дело воссоздания Св. Руси – дело не наше только домашнее, а всемирное. Осрамиться на этом мировом экзамене положительного строительства Св. Руси, мы не имеем права.
Что такое христианское государство в наше время? Как его создать в условиях безверия, разноверия, разноплеменности? Каково положение в нем Церкви Православной? Какие формы ее воздействия на государство, на народ, на культуру, на хозяйство, на социальный строй? Как сочетать подлинную свободу с подлинной властью? Ответы на эти и другие вытекающие из них вопросы обычно извлекаются из двух источников: из ссылок на прошлое, увы, на девять десятых конкретно неповторимое, или на образцы чужих восстановлений, увы, тоже неприложимых к нам в значительной мере и особенно чуждых в существе, если для нас Св. Русь не пустое слово. После нынешнего безбожного грехопадения Россию поднимут только люди со Христом в сердце, а не на вывесках и плакатах, Мерилом доверия народного станет только мученичеством засвидетельствованная святость. Все другое, мирское, запятнанное лукавыми приспособлениями и падениями, должно будет равняться по ней и проверяться ею.
Словом, у нас нет серьезных, деловых, мудрых достойных великой России, ответов на вопросы о построении Св. Руси. Эту слабость нашу пора осознать и посильно исправить. Нора. Время уже перешагнуло нашу спячку. «Восстанете. »
II. Национальная душа и миссия наций
По законам массового заражения мы незаметно для себя легко проникаемся ходячими мнениями. Отлично используют этот психологический путь в своих целях цеховые мастера «общественного мнения». Через школу, прессу и все прочие средства «просвещения» они издавна и с умыслом внушили «передовому» большинству якобы «наукой установленный» тезис, будто расовые и национальные различия народов вещь малозначительная, изменчивая, текучая. А потому – общемировая, европейская культура должна согласовать «первобытную» особенность народов и ускорять процесс их слияния в некий модерный интернационал, может быть даже и с общим языком, эсперанто, или воляпюком? В качестве политической формы маячит туманность мировых «соединенных штатов». Государство при этом рассматривается по-адвокатски, как некое анонимное общество на паях, где права и вес покупаются простым акционерством, даже не реальным вкладничеством. Ничего органического, стихийного, глубокого здесь искать не рекомендуется. Это клеймится именем мистики, «реакционного тумана». Мы не собираемся здесь возражать на эти рационалистические пошлости. Это целое мировоззрение, подходящее для мертвых душ, кормящихся псевдофилософскими объедками XVIII и XIX столетий. Мы не доказываем, а только указываем на эти убожества стоптанных и до дыр изношенных башмаков покойного материализма и механизма.
Жизнь вообще в своих основах бездонно мистична, хотя и бесконечно познаваема научным разумом. Мистична жизнь и отдельного человека, и племенных народных коллективов. Она по тончайшим законам наследственности носит в своих недрах всю органическую полноту опыта, переживаний, добродетелей и пороков своих предков, своей истории. Так слагается и действительно существует коллективная душа народов с их особыми влечениями, призваниями и духовной судьбой. Не подчиняясь террору псевдо-научных выделывателей «общественного мнения», мы ясно видим и утверждаем это органическое, из тысячелетних глубин древности идущее, племенное, этническое начало, перерабатываем о е в духовном опыте народов в высшее, идеальное национальное призвание.
Все народы древности и нового времени, раз выступив на историческое поприще, с того момента уже не были какой то протоплазмой, переливающейся из одной формы в другую. Напротив, от исторического начала до их исторической смерти народы являются устойчивыми и неразложимыми типами, явно подвластными закону биологической индивидуализации и самосохранения, аналогичному закону устойчивости органических видов. Египтянин всегда был египтянином, римлянин римлянином, перс персом, еврей евреем, грек греком, как и русский – русским, начиная от первых свидетельств о русском характере арабских и византийских авторов IX в. Народы столь же четко индивидуальны, как различны их языки. Степень их исторической изменяемости не превышает степени изменяемости языков, всегда остающихся в своем русле и не сливающихся с руслом истории другого языка. Эта историческая индивидуальность народов, их типа, их гения, их призвания и интересует нас практически, когда мы устанавливаем духовный образ и высший долг служения нашего народа в семье человечества.
Итак есть Россия, не просто как внешний, исторически изменчивый факт, но и как устойчивое, органическое целое, как духовный тип, как живая душа русского народа с единым соборным самосознанием. Этой душой животворится и ее государственность и ее народность и ее культура, как воплощения русскойдуш и. Нельзя Россию заново спроектировать, выдумать и построить по чуждому ее природе плану. Плодотворно ее можно развивать и содействовать ее процветанию лишь в соответствии с заложенными в ней свойствами и талантами, с ее внутренней энтелехией, с ее призванием, с ее миссией. Безумно скакового коня запрячь в работу ломового битюга и наоборот. В этом смысле у всякой нации есть свое призвание. При верующем, провиденциальном взгляде на историю, это призвание наций открывается, как воля Божия о них, как особая миссия для каждой.
Так встает вопрос не только об определении особого дара и призвания наций, но и вопрос об ответственности каждой нации за это призвание, об успехе или неудаче при его выполнении. Почему? Потому что мы имеем здесь дело с сферой нравственной свободы. Лишь бездушные вещи мироздания автоматически неизменно выполняют свое назначение в механике жизни. Явления органического и животного мира уже не столь инертны и, движимые сверх механики биологическими инстинктами самосохранения, они вносят в свое родовое существование некую тень инициативных изменений и приспособлений. Как бы тень свободы. Человек же и коллективы человеческие, уже всеми корнями своей личности погруженные в загадку духовной свободы, не могут уйти от критерия ответственности за свою жизнь и судьбу в той мере, в какой они могут свободно развивать данный им талант, или зарывать его в землю. Много званных, но мало избранных. И Иуда был призван к апостольству, но избрал предательство. И Израиль был призван родить Мессию, но не узнал Его и на долгие века стал анти христианином. Призванием легче всего пренебречь: прежде всего – не угадать и не осознать его, соблазниться чужим путем, заблудиться, или узнав зазнаться, залениться, возмечтать получить все даром, без усилий и – пропасть исторически. Историческая предопределенность тут есть, но автоматизма и фатализма нет. Свободная ответственность народа определяет его судьбу – к славе или позору. Духовный лик России, самосознание русского народа уже ясно определились в истории. Но хочет ли он идти этим путем в сознательном подвиге – это уже дело его свободы.
«О, Русь, в предвиденьи высоком
«Ты мыслью гордой занята:
«Каким ты хочешь быть Востоком:
«Востоком Ксеркса, иль Христа?»
Воссоздание Св. Руси
Содержание
Введение
«Аще не Господь созиждет дом, всуе трудишася зиждущии» ( Пс. 126,1 ).
Нам, восточным, близок фатализм. В ответственных делах мы склонны все возлагать «на волю Божию», не ставя на первое место напряжение до предела своей собственной воли и своей ответственности в ожидании уже на них Божия благословения, или неблагословения. А потому и лозунг «воссоздания» склонны скорее понимать в смысле пассивном, как терпеливую оборону, а не наступление. Такого рода пассивизм, какую бы частичную правду он в себе ни заключал, в настоящий исторический момент как раз не ко времени. Потеряв Русь национально-государственную, православную, по грехам нашим, по слепоте и небрежению, мы жестоко наказаны за наш пассивизм, за неорганизованность, за непредусмотрительность, за незащищенность. Мы уже не имеем права полагаться только на один путь или метод мученического долготерпения. Пред нами уже предостерегающая карикатура на добродетель пассивизма в виде советской церкви, не борющейся за Св. Русь и не только пассивно подчиняющейся активно-антихристианской власти, но к усердно ей услужающей. Пример: съезд в священных стенах Троице-Сергиевой Лавры под председательством патриарха Алексия служителей всех религий для прославления лживого миротворчества оккупированного антихристом Кремля.
Чтобы вылезти из этой трясины грехопадения, не мешает подумать об активных путях и способах нашего восстановления, о созидательной активности. Людям внерелигиозным, глубоко светским, политическим, очень просто воспринять лозунг какой угодно борьбы. Их мораль очень проста. И естественная психология боевого эгоизма и страстности не составляет для них никакой проблемы. Не то для людей религиозных, для христиан, для православных. Наша психология борьбы и наша мистика далеко не тождественны с сознанием и даже инстинктами людей внерелигиозных. Нужен ряд оговорок и пояснений о какого рода «борьбе», каких видах ее и с какой различной духовной расценкой этих видов мы христиане должны считаться, чтобы в дальнейшем не вызвать ряда элементарных недоразумений.
Психология каждого религиозного человека имеет глубину консервативную. И это не случайно, ибо религия связывает человека с Абсолютным. Разнообразно, субъективно, иногда очень причудливо, капризно. Но, по убеждению каждого, именно этим путем, а не другим, для него чуждым, он приближается к Богу, и Бог приближается к нему. Все другие знания человека, все опыты относятся к предметам относительным. Лишь этот путь ведет к Абсолютному, как идеалу Истины, Добра и Красоты. Как же можно не быть здесь консервативным? Ведь Бог – Един и Единственен. Открыв ого путем ли воспитания и предания, или путем собственного нахождения, человек не может не любить Его, как ни с чем несравнимую Высшую Ценность. Любя не может не ревновать о Нем. А ревнующая любовь есть якорь консерватизма, незаменимости, неизменности, верности.
Конечно, консерватизм легко может заболеть слепым фанатизмом. Но это уже отклонение от нормы, патология. Это не возражение против нормы. Если существует порок сердца, не значит «долой самое сердце»! Религиозная любовь, рождающая консерватизм, не исключает терпимости, толерантности к другим, которые так же, как ты, знают и любят Бога, по-своему привязаны, как и ты, к своему алтарю и любяще ревнуют о нем. Точь в точь как твоя натуральная любовь к своим родным, к семье не исключает признания законности и права и других на такую же любовь к их родным, к их семье. Но сравнение есть только сближение, а не отождествление. В любви кровной мы имеем дело с неопределенно многими объектами ее приложения. Это явление мира вещей относительных. В любви же к Богу объект ее абсолютный, единственно истинный, исключающий все другие подобные, как неистинные. Психология и тактика толерантности для человека верующего не та же самая, что и для индифферентиста. Для последнего все веры равны, т. е. (ему так кажется) равно не нужны. Но, по снисхождению к этой «слабости» людской, должны быть терпимы. Для верующего толерантность нужна по другим мотивам. Во-первых, для того, чтобы его вера, его культ могли спокойно существовать и развиваться, пользуясь гарантиями, предоставляемыми его вере и культу существующими законами. Во-вторых, толерантность ценна для верующего в миссионерских интересах. Среди современнаго человечества, оглушенного бурным техническим прогрессом, религиозность всех разновидностей резко пошла на убыль. И в борьбе «за Бога» против ослепленно-торжествующего безбожия люди всех религий невольные союзники, «оборонцы Бога» и должны сознать себя братьями по Богу, входящими, если не субъективно, то объективно, в единый фронт защиты религии.
Вот эта практически необходимая толерантность и есть психологически сдерживающее начало, ограждающее глубинный и законный консерватизм религиозности от заболевания его фанатизмом. Вопрос об обуздании страсти фанатизма, сам по себе один из второстепенных вопросов морали, выдвигается в ряд первостепенных, если он связывается с исторической злобой дня. А для нас эта злоба дня именно такова. Мы оскорблены насильственно торжествующим безбожием до глубины души. Святыни наши растоптаны и поруганы. Народ наш оторван от них, запуган, растлен и развращен. Все критерии природной совести в нем перевернуты вверх ногами. Далеко не во всех конечно, а только в отобранном и специально для безбожия перевоспитанном и организованном меньшинстве. Но ведь активное меньшинство (так и называется у большевиков «актив») всегда и везде служит ядром, около которого навертывается сама по себе пассивная масса и, таким образом, создает решающее или даже подавляющее большинство. При обратном процессе опять новое активное меньшинство своей ведущей энергией будить и увлекает дремлющее, пассивное большинство и создает на нем собственное, новое большинство. При работе над массами просыпаются инстинкты и соблазны демагогии. Толпа стихийно раскаляется до человека – зверя. И если вожди поддались буре фанатизма, им разрушительных страстей массы не сдержать. Святая ревность об истине и святыне выродится в дикую, животную месть. Неизбежно унижено и запятнано будет великое ж высокое дело нового крещения раскрещенной Руси. Для избежания угрозы такой низости охлаждающая директива психологии толерантности приобретает особую моральную ценность. Это плотина, ограждающая достоинство человека и религии от потопа животности. И даже более, это черта высшего, новозаветного, евангельского откровения, превосходящего мерки откровения ветхозаветного. Тогда первобытный человек не стеснялся перед Богом изливать свои наивные порывы страсти. Он ублажал того, кто разобьет младенцев Вавилона о камень ( Псал. 136,8 ). Он искренно признавался в молитве пред Богом: «Мне ли не возненавидеть ненавидящих Тебя? Полною ненавистью ненавижу их: враги они мне». ( Пс. 138, 21–22 ). Ревность о Боге в ее эмоциональной глубине клокочет как подземная лава пред землетрясением. Но христианская аскетика продумала все методы обращения с этими стихийными эмоциями и выработала учение о «преображении страстей». Данная ревность не должна бесконтрольно взрываться и разнуздываться, а должна быть «управляема», канализована, соразмерена, и истрачена созидательно, во благо. Илия, чудесно победив 450 жрецов Ваала, всех их перерубил и сам и, конечно, руками возбужденного им народа, а затем неистово скакал перед колесницей Ахава до самого Изрэеля, около 50 километров. Все это неповторяемая и минувшая фаза «ревности яже по Бозе», стихия и страсть – непреображенная. Как пророк и Сам Господь И. Христос по Евангелию, волнуется гневом пророческим. Перед исцелением сухорукого в синагоге он на бездушных законников фарисеев бросает взгляд, пронзающий пламенем великого гнева. ( Мар. 3,5 ). Против безобразного базара в храмовом дворе в пророческом негодовании он разражается перевертыванием денежных столов менял и скрученной веревкой физически гонит бессознательных четвероногих прочь с храмового двора. Гневный подъем. Его евангелист Иоанн отмечает ссылкой на псалом 68,10: «ревность по доме Твоем снедает меня». (Ии. 2,17). Но как эти пророческие порывы далеки от громоподобного Илии и еще более первобытного титана-Сампсона! Другой евангелист не может не отметить с великим восхищением эту тишину и смирение Богочеловека, тоже предреченную еще в ветхом завете: «вот Отрок мой, которого Я избрал трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит». ( Мф. 12, 18–20 ). Эта укрощенность – не тишина буддийской нирваны, не скопческая анестезия сердца. Это скованная аскезой, преображенная страсть. Сам Господь нам свидетельствует о Себе: «огонь принес Я на землю, и как Я желал бы, чтобы он уже возгорелся». ( Лук. 12, 40–51 ). И Он бесстрастный «томился» пророческим волнением и сдержанностью! Насколько же такое «томление», т. е. самообуздание стихийной ревности обязательно для нас грешных, как бы оно ни было трудно!
Вот каково обоснование толерантности. Это – из «подражания Христу»», а не из кодекса морали без религиозного гуманизма и индифферентизма. Преображение страсти религиозной ревности – не абстрактная вне времени и пространства моральная задача, а существенное условие действительного, плодотворного успеха, предстоящего современному русскому православному поколению при восстановлении свободы церкви на освобожденной русской земле. По духу слепой и животной страстности естественно ждать безграничного разгула чувств мести и ненависти ко всему, напоминающему ликвидируемую полосу большевицкого осквернения. «Долой все новое, и да здравствует все старое!» Но есть новое, созданное самой правдой жизни, подлинно живое. Отвергать его – элементарно безумно. Равно и не все старое одинаково ценно. Найдется в нем и мертвое и дефективное. Словом стихийный разгул консерватизма и тут в его законной, уместной религиозной области превращается в фанатизм, недостойный христианина вообще и практически вредный в перспективах восстановления и обновления церковной жизни.
Дух захватывает радостная надежда на возможность свободной церковной работы в освобожденной России! И эта надежда не может и не должна ограничиваться только мечтой о голой реставрации, без малейших творческих задач и планов. Голых реставраций и вообще в природе вещей нет. В особенности это исключено в настоящем случае. Испытание, выпавшее на долю России и русской церкви, небывалое, апокалиптическое. Чтобы оно прошло бесследно и бесплодно и могло закончиться одной реставрацией старого – это мысль неумная и несерьезная. Поэтому, не претендуя ни на какое конкретное провидение будущего, но зная и по прошлому опыту и особенно по горькому опыту переживаемых революционно-катастрофических крушений, потерь и лишений, и драгоценные и слабые стороны нашей общенациональной и политической и церковной жизни, мы обязаны очень и очень продумать предстоящую нам восстановительную церковную работу: «семь раз отмерить, чтобы один раз отрезать». Исповедуя идеал «Святой Руси», идеал объемлющий Россию и Русскую Церковь, мы обязаны дать отчет себе и всем ищущим и вопрошающим: как же мы дерзаем думать о реальной работе в Этом направлении? Задача может казаться и претенциозной и фантастической, далекой от реальности, особенно молодому, уже послереволюционному поколению. Молодые могут думать: что нам гадать на кофейной гуще о неизвестном будущем? Время само подскажет, что надо делать, когда наступят сроки. Не стоит особенно задумываться и всматриваться в традиционные старые планы наилучшего устройства русской церкви, наилучших форм в ней. Да и «не до жиру, быть бы живу». Вот наступит свобода, и самосевом начнут произрастать добрые злаки на вспаханной земле. Не надо никаких особенных вмешательств. Так много потеряно, разрушено, утрачено, что дай Бог восстановит хоть, кое что из традиционно сохранившихся функций церковной жизни, ну, например, на уровне ее эмигрантского опыта, чтобы этим вполне удовлетвориться. Такой упрощенческий взгляд на церковные задачи, как почти исключительно культовые, не предусматривает той полноты граней жизни культурной, общественной, национальной, политической, которая реально вольется в тесные рамки скромно-приходского, культового горизонта. Эмигрантское существование, преимущественно в молодом поколении, создало специфическую узость сознания задач и ответственности церкви. В половине XIX в. в русской публицистике модным был философско-эстетический вопрос об «искусстве для искусства». Нечто аналогичное нарастает в окружающей нас русской атмосфере. Благодаря оторванности от многогранности жизни национально-политической молодого, уже заграничного и втянутого в иностранную жизнь вплоть до военной службы поколения, сознанию его становится ближе, привычнее, приемлемее идея, «церковь для церкви». О как это психологически понятно! С одной стороны подавляющий своей грузностью грандиозный Вавилон светской культуры, а с другой – сладчайшая красота небес здесь с нами на земле, вечно пребывающая, тихая и ласково всех к себе зовущая, как ничто другое умиротворяющая, проливающая благодатный чистый елей на «раны совести моей». Да, ведь это ни с чем несравнимо! Это то, чего нет во всех культурах вместе взятых, когда они оторваны от Бога. «В церковь, в церковь!» – зовет утомленная до боли душа, затрепанная, даже загрязненная в беспросветной суете так наз. культурной, лаической, только человеческой, обезбоженной жизни. И бежит душа от этого, почитаемого высшим, общеобязательным, типа жизни, в светлый, райский, питающий небесным умилением мир культа церковного, захлопывая за собой хоть на час на два двери, спасающие от чудовищной власти мира сего. «Церковь для церкви»! – и не хочется больше ни о чем думать, и ничего не уступать. Тут мы на пороге и принципиальной и методической аскезы, ставящей перед православным вопрос: да не отречься ли и формально и методически от мира и не зажить ли жизнью иноческой? Благо она не только узаконена, но вознесена, прославлена. Тогда уже законченно будет «церковь для церкви». Это и постановка вопроса и решение его – специфические. Не для всех, а для немногих, у кого есть такое духовное устроение, для кого это путь наилучший. Христианская свобода не загоняет всех под один устав жизни, тем более под устав, явно неподходящий для всех, а лишь для исключительного меньшинства, для «могущих вместить». «Вольному воля» и «скатертью дорога» – в «церковь для церкви». Это решает вопрос для данного, очень небольшого меньшинства призванных к личному спасению путем аскезы и тем самым призванных служить и всей церкви в этой форме, в этом подобии ангельского чина. Но это еще не решение для всех, для огромного большинства и для самой церкви.
Да, вопрос упирается именно в задачи самой церкви, а не нас только, людей разных групп, разных поколений, стремящихся утолить прежде всего свои субъективные, пусть и подлинно-религиозные и подлинно-церковные запросы. Сама церковь, как Тело Христово, призвана утолять запросы не только отдельных личностей, но и стад церковных и целых народов, и всего человечества. И спасать, и через человечество, и непосредственно, таинственно, именно как Тело Христово, и весь мир – вселенную: «и всех и вся». Так размыкается и догматика и психология церковности в необъятную ширь христианского откровения о плироме церкви. И психологически объяснимый лозунг «церковь для церкви» выевляется, как только временный этап оцерковления для отдельных групп и отдельных поколений церковных. Объективно же на тысячелетних путях опыта вселенской церкви неизменно стояли и стоят задачи универсальные. И в плирому церковных сотериологических попечений входит вся вселенная. Прежде всего, оценка (аксиология по-философски) «всяческих» с точки зрения строительства Царства Божия. Иначе говоря теократическая оценка: что дружественно Царству Божию и что враждебно? И уже, конечно, нельзя считать двухтысячелетний опыт церкви каким-то провалом на экзамене. «А судьи кто?» А кто мы, как экзаменаторы? Да еще сами провалившиеся, разбитые внешними фактами в пух и прах? Нет, церкви не в чем извиняться перед нами, что она связалась с народами и государствами, с царями и мирскими властями, вплоть до христоименитого и христолюбивого воинства (христэпонимон кэ филохристон стратевма). Это не ее «падение», как показалось протестантам, на что попадаются и наши эмигрантские ревнители «чистоты церкви от политики», а ее восхождение на новую высоту спасения рода человеческого, ее действительные падения на этом пути – это другой вопрос, но не самый этот путь. Путь этот – есть славный миссионерский и апостольский исторический подвиг церкви. Ему мы обязаны нашим собственным выходом из этнографической тьмы примитивного язычества и невежества и крещением в светлый мир христианского боговедения и очеловечения. Кому из молодого поколения не удалось еще ощутить эту плирому церкви, эту полноту ее исторической плоти, ее реально-конкретного воплощения в своем народе, как политическом теле, в своем государстве, в своей власти, в своем воинстве, на своей территории, тот это поневоле поймет, когда вернется из абстрактного «плена вавилонского», когда сделается ответственным хозяином всех этих реальных граней воистину кафолического бытия церковного.
Вoт в прeдвидeнии этогo нeизбeжнo грядущeгo вoccтанoвлeния Святoй Руcи в цeлocтнoй духoвнo-тeлecнoй пoлнoтe и хoтeлocь бы набрocать нeкoтoрый план прeдcтoящeй дeятeльнocти для «вoзвращeнцeв c рeк вавилoнcких» к oтeчecким бeрeгам и пeнатам. Набрocать бeз прeтeнзий oхватить все (тем более исчерпать список задач), первоначальный vade-mecumпреимущественно для тех, кто не расположен сам думать в этом практическом направлении. Но vade-mecuмне технический только, а главным образом фундаментально-идеологический.
Пока настоящая книжка лежала готовой в ожидании ее напечатания, мне пришлось «попутно» высказаться о том же круге вопросов в двух статьях в сборнике Чеховского издательства «Православие в жизни» (Нью-Йорк 1953 г.) под заголовками: «Церковь и Государство», «Православие и Россия». Позволяю себе отослать к ним заинтересованного читателя, а в настоящем тексте в нужных местах процитировать самого себя.
И еще необходимое замечание. Последний отдел книжки, VIII-ой под заглавием «Размежевания», мы посвящаем ряду дополнительных, то апологетических, то полемических объяснений с различными авторами, не только нападающими на нас, но и дружественными. Тем и другим я очень благодарен за данные ими поводы к уточнению формулировок моих собственных мнений. Надеюсь это полезно и читателю. Пусть он даже не согласится со мной. Но пусть будет ясно, – почему – именно – в – точности – несогласен. – Досадны только бесплодные недоразумения читателя, как результат недостаточной отчетливости и полноты авторских выражений. Полемика помогает автору увидеть неясность своего собственного изложения. Деликатная проблема взаимоотношений церкви и государства, раскрываемая нами на конкретном примере России, как раз и принадлежит к той категории вопросов, где недодумывание и туманность ходячих взглядов и избитых формул царят по преимуществу.