ветер истории дует в глаза

12.09.202215.09.2022 admin 0 Comments

Ветер истории дует в глаза

Ветер Истории дует в глаза
И вот выползает слеза.
Про Гёте, товарищ, напомнил ты мне?
Мне Мефистофель приснился во сне.

С Буонапарте подписку берёт,
Хвост Мефистофеля по полу бьёт,
Буонапарте подрезал мизинец
И получил всю Европу в гостинец.

Ветер Истории Гегеля полы
Славно раздул. Вильгельм-Фридрих весёлый
Маркса тяжёлого предвосхищает,
Гитлер за Гегелем мрачно шагает.

В венской ночлежке, где скучно и сухо,
Гитлер читает «Феноменологию духа».
В танковой битве под Курской дугой
Гегеля школы сошлись меж собой.

Гусениц лязг, вот устроили танцы
Гитлер и Сталин, нео-гегельянцы.

Мощных снарядов и мощной брони
Нету кровавее в мире резни,
Чем разбирательство среди родни!

Ветер Истории, дуй мне в глаза!
На Вашингтон навалилась гроза,
Но, в ожиданьи Пунических войн,
Космос спокоен. Космос спокоен.

ЛЮДИ В КЕПКАХ

Мир был прост пред Первой Мировой:
Пышные короны у царей,
Сбруи драгоценные, конвой,
Ротшильды (зачем же им еврей?),
Каски и высокие фуражки,
Гретхены, смиренные Наташки,
Биллы, Гансы, Вани-замарашки…
Армии, как псы, всяк пёс — цепной.

Жилистые, страстные солдаты,
Обменяв шинели на пальто,
Были им пальто коротковаты,
Кепки впору были им зато…

Людям в кепках крепко надоели,
Люди в котелках и шишаках,
Балерины их, все их фортели,
Пьяные Распутины в соплях,
Все князья великие в усах,
Кайзер, канцлер, хруст в воротничках…
Вышли люди боевого склада,
Младших офицеров племена
Кепка покрывала как награда,
Их мужами сделала война.
Вышли и сказали: «Так не надо,
С нами обращаться, куль говна!»

Взяли револьверы и винтовки.
Сбросили на землю трёх царей.
Ленин, Гитлер были им обновки —
Вышедшие из простых людей…
Лишь английский плебс — лицом о лужу…
Все другие хорошо успели.
Вышли те, кто с пулемётом дружит.
Пулемёты выдавали трели…

Мясники, литейщики, артисты,
Вышибалы и торговцы жестью,
Криминал, студенты, журналисты.
Навалились все ребята вместе…

Власть схватили. Котелки бежали,
Шишаки и аксельбанты тоже.
Кепки управлять Европой стали.
В Дойчланд и у нас провозглашали
Власть такую, что мороз по коже…

СВЕТСКАЯ ЖИЗНЬ

Одевай свой пиджак и иди потолкаться под тентом,
Светской жизни пора послужить компонентом,
Чтоб с бокалом шампанского, в свете горящего газа,
Ты стоял. А вокруг — светской жизни зараза.

Ты пришёл за красивым, ужасного видел немало,
За красивым сошёл, бывший зэк, с пьедестала.
Ветерок, дуновение, запах тревожного зала,
Мне всегда будет мало, всего и всегда будет мало.

Наш «третьяк», и под лестницей все мы стоим, пацаны,
И у всех нас срока — до затмениев полных луны.
Пузырьки «Veuve Cliequot» умирают мне на языке.
Пацаны, я ваш Брат, хоть при «бабочке» и в пиджаке.

Я совсем не забыл скорбный запах тюрьмы и вокзала,
Мне всегда будет мало, всего и всегда будет мало.
Одевай свой пиджак и иди потолкаться под тентом,
Светской жизни пора послужить компонентом.

Источник

Ветер истории дует в глаза. Стихотворения

МЕФИСТОФЕЛЬ И ГРЕТХЭН

Знаете что, молодая блондинка?
Это ― копыто, а не ботинка!
Это, простите, моя принадлежность,
А не ошибка, а не небрежность.

Да, это так, молодая блондинка,
Я Мефистофель, а Фауста нет.
Фауст ушёл, покупает билет,
Но Вам зачем он, о паутинка?!

Он покупать, покупает билет…
Я Вам сказал, что фон Фауста нет.
Этот германский учёный романтик
Из дому вышел, поправивши бантик…

Ну ничего, ничего, ничего…
Вы не жалейте, что нету его.
Я Вам его заменю, ведь я тоже
Аристократ и учёный вельможа.

Гретхэн, останьтесь! Гретхэн, садитесь!
Ладно, расслабьтесь! Облокотитесь!
Вам наливаю вот это вино,
Лучше вина не пивал я давно…

Адское зелье! Чудесная смесь!
С девок и женщин немедленно спесь
Сразу слетает, дама вздыхает…
И вот сама меня нежно хватает…

Хвост мой рукою гладит и мнет
И меня тащит на жаркий живот…
Гретхэн, что с Вами?
Вы стали нескромны…

Фауст придет. Что мы скажем ему?
О, как глаза у Вас страшно огромны
И затмеваются, как бы в дыму…

(некоторое время спустя)

Фауст? Фон Фауст, я должен признаться,
Здесь уж давно перестал проживаться,
Мы с ним поссорились прошлой весной,
Ты, моя дочь, согрешила со мной…

С визгом она от меня убежала,
Ну, разумеется, Гретхэн пропала.
Ну, разумеется, в прежние лета,
Власти её наказали за это…

Голову бедной палач отрубил,
Гёте потом про неё говорил
В толстом труде, эпизодом искусства
Гретхэн остались лучшие чувства.
* * *

Он говорил по-французски и по-английски,
Он сидел в тюрьме, и воевал.
Он был таким, каким ты никогда не будешь.
Этот парень всё испытал.

Его девки любили. Он был им интересен.
Он любил вино, и любил хохотать.
Он сложил ряд стоеросовых лоботресин,
А еще он умел сотрясать кровать.

На склоне лет ему удалось родить злодеев
Тебе не удастся, как ты не пыхти!,
Маленьких гениев, этих змеев,
Он сбил, папаша, с праведного пути…

P.S. Он предлагал найти и съесть Господа Бога!
Согласись, что таких немного…

Она называла меня «Ли»,
А ещё называла «Пума»,
Она, бывало, сажала меня на раскалённые угли,
Но я выжил её угрюмо…

Я вспомнил, когда она умерла,
И когда, они её сожгли,
Что у Эдгара По есть баллада зла
О девочке Аннабель Ли
«В королевстве у края земли
Эти люди её погребли…»

О Аннабель Ли, Аннабель Ли,
Ты ушла от меня в зенит.
Пять лет, как скрылись твои корабли,
Но сердце моё болит.

Я буду спать до середины дня,
А потом я поеду в кино
И охранники будут глядеть на меня,
Словно я одет в кимоно.

Ты называла меня «Ли»,
А ещё называла «Пума»,
Я один остался у края земли
В королевстве тутанханума…

Маленькая волчонка
В красненьких ползунках,
Есть у меня девчонка
Тихая, как монах.

Носик ещё опухший,
Головка ещё длинна,
Сквозь мамкин живот набухший
Вылезла в жизнь она.

Мой тебе, Александра,
Крепкий мужской завет —
Есть ведь у папки банда
Лучше которой нет.

Деток зовут «нацболы»,
И потому хочу
Не отдавать тебя в школу,
К нацболам тебя приучу.

Будете, мои дети,
Ты и шальной Богдан
В банде расти на свете
А папка,― Ваш атаман.

Мои детишки элегантные,
Вам посвящаю я псалом,
Да будете Вы доминантные,
Всегда, над всеми, и во всём!

Отец Ваш Вам желает страсти,
Желает пения страстей,
У Вас не мало будет власти
Над скушным скопищем людей.

Сашуня смотрит за Богданом
И умеряет его пыл,
Богдан не будет хулиганом,
Тебе я парня поручил!

Богдан девчонку охраняет,
Охрану на себя берёт,
Оружием пацан бряцает,
Но волос на себе не рвёт.

Вы завоюете полмира,
Полмира сами прибегут,
Ну что ж, Вы дети командира.
И потому Вас лавры ждут.

Триумфы, флаги и фанфары,
Возможно, белые слоны,
От стройных сосен до чинары
Захватите Вы для страны

Разнообразных территорий,
И да поможет вам Егорий,
Георгий то есть наш святой
Во тьме грядущих категорий
Я ― покровитель Ваш сплошной…

Я остаюсь опять один,
Ребёнок капитана Гранта,
Читатель Гегеля и Канта,
Французский скромный гражданин.

Мне Немо капитан знаком,
Он был подводным моряком,
Служил в Тулоне, и в Марсель
Он приезжал пить эль.

Без женщины остался я один,
Ребёнок капитана Гранта.
И размышляю, блудный сын,
О свойствах эля и таланта.

Мне Немо капитан знаком,
Я тоже стал бы моряком,
С Рейкьявика бы плавал до Пирея
И альбатрос бы, надо мною рея,

Мне сообщил бы чудную возможность
Бодлера на французском вспомнить сложность
Про мощных птиц, бесстрастных альбатросов
Забавою служивших для матросов…

Я бросил несчастливую кровать
И эту, в Сыромятниках, деревню
В которой можно было зимовать,
Глядя на сад, задумчивый и древний,
Я бросил несчастливую кровать…

Где спал я с женщинами поколений разных,
Иных ― задумчивых, а этих ― безобразных…

Кровать не будет, впрочем, пустовать,
Домохозяйка будет зимовать
И просыпаться от чревообразных,
На вой похожих женских голосов…
Ей просыпаться будет в пять часов,
Тяжёлая, безумная работа,
А просыпаться, ясно, неохота…

Простите мне Ивановна, та чью
Я занимал на пять на целых лет квартиру,
Седому бабнику и командиру,
Что призраков оставил Вам семью…

Но вспомнят, вспомнят, что я жил у Вас,
Пока нас не накрыл всех медный таз…

В двубортном пиджаке
С стаканом в кулаке
Подходит, словно злой авторитет,
И никаких ему пределов нет…

У ней большущий рот,―
Накрашенный овал,
Окурок замечательно идёт,
Как будто кто его пририсовал…

Она стоит в углу
И туфелькою трёт
Окурок, ею сплёванный, в золу
А он подходит, за руку берёт…

Так начинался их большой роман ―
Блондинки, и его,
Мерзавца, одного,
А в это время грохотал канкан…

И юбки к потолку,
И целый ряд трусов,
У гангстеров улыбки до резцов
И бьётся струйка крови по виску…

Вот так! Вот так!
Там совершался страшный кавардак,
И в ту Мулен, что Руж
Стремился каждый муж
На свой уикэнд, и если в отпуску!

Он начал жизнь поэтом,
Закончил музыкантом,
Он выступал дуэтом,
Стоял с огромным бантом.

Под ногти кокаином
Он забивал нередко,
Был силуэтом длинным,
Был денди и кокетка.

Он был не эпопея,
Но бледная стихия.
К нему слетала фея,
Он не чуждался кия.

Блуждал по биллиардным,
По рюмочным сидел
И ромом контрабандным
Не раз желудок грел…

Ветер Истории дует в глаза
И вот выползает слеза…
Про Гёте, товарищ, напомнил ты мне?
Мне Мефистофель приснился во сне.

В венской ночлежке, где скучно и сухо,
Гитлер читает «Феномен-ологию духа».

В танковой битве под Курской дугой
Гегеля школы сошлись меж собой.
Гусениц лязг, вот устроили танцы
Гитлер и Сталин, неО-гегельянцы…

Мощных снарядов и мощной брони
Нету кровавее в мире резни,
Чем разбирательство среди родни!

Ветер Истории, дуй мне в глаза!
На Вашингтон навалилась гроза,
Но в ожиданьи Пунических воин
Космос спокоен. Космос спокоен…

Источник

Название книги

Сто поэтов начала столетия

Бак Дмитрий Петрович

Эдуард Лимонов

«Ветер Истории дует в глаза…»

Есть такая профессия – норму от крайности отличать, прокладывать мосты через кисельные реки сомнений и компромиссов, отрезать пути к отступлению, к моральной капитуляции. И для этого – скажем прямо – все средства хороши, включая даже и скучные, до которых, впрочем, у Эдуарда Лимонова никогда не было охоты. Тут все больше что-нибудь веселенькое и прямое, как угол в девяносто градусов. Вот, например:

Так и слышится раздраженное бормотание («тоже мне новость, корявые вирши, бытовуха, серость. »). Легко продолжить подобное брюзжание, подвести все под предсказуемую теорию. Веселенькое тут, дескать, не в ситуации самой по себе, а в отсутствии иронии, в неловкой попытке запечатлеть в стихах кухонную свару. Ну и, конечно, все это от недостатка утонченности, а это прямое последствие поверхностного радикализма…

О Лимонове можно и нужно говорить помимо политики, как бы ни подталкивали его рифмованные тексты к противоположному, как бы ни маскировались они под политические агитки либо под мещанские жестокие романсы. Вот ведь странность: если в данном конкретном случае судить поэта по законам, им самим над собою признанным (стихи равны прямому политпризыву, оклику), то чушь получится полная. Либо (одна крайность) – крайняя по степени пролетарская солидарность, желание разделить лимоновские упования на то, что

Либо (крайность номер два) – снобское интеллигентское нытье про безвкусицу формы и наивность (примитивность, вредность и т. д.). Второе мнение – бессильно, потому что оно неверно, по крайней мере, с точки зрения нашего автора, его точно не могут понять люди, которые:

Ну может ли подобным людям приглянуться поэзия человека, который так непримирим к их собственным пристрастиям и привычкам:

Получается, что у Лимонова с читателем либо совсем нет общей территории, жизненных и мысленных пересечений (либеральные книгочеи, утонченные ценители «высокого»), либо, если речь идет о своих (от радикальных борцов до новейших социал-литераторов), то они свои – в доску и живут не то что на смежных территориях, но буквально в тех же интерьерах, что и сам автор, а значит, на все триста процентов разделяют его «жизнь и мнения». Они вполне могли в унисон с ним восторженно воскликнуть что-нибудь вроде:

Эти «молодые воспитанники училищ» (военных, видимо? суворовских?) настолько солидарны с лидером, что попросту смотрят на жизнь его глазами, одобряют доброе

На самом деле Лимонов уж сто лет в обед как пишет стихи совсем про другое. Все эти годы растет и ширится новомодный порок: имитация убеждений перехлестывает мутной волной через все плотины обычаев, устоев и моральных императивов. Отчуждение идей от поступков достигло апогея и беспредела. Если на огромном рекламном щите красуется гладкий лик псевдозвезды, а рядом пузырек с патентованным снадобьем величиною с полчерепа, то тут еще все понятно: конечно, свойства чудо-притирки могут к глянцу звездных щек не иметь ни малейшего отношения. Кто профан – непременно намажется, ведь «я этого достойна». Но ежели у кого-то вышло восемь поэтических книг, это совсем не значит, что этот самый кто-то – поэт; а крестящийся в телекамеру начальник вовсе не обязательно верит в Бога; и прогрессивный режиссер, ставящий пьесу о молодежном бунте против власти, не обязательно не берет другой рукой у власти денег на свое протестное творчество.

Вот бытовой, политический и моральный фон, благодаря которому стихи Лимонова набирают все новые очки. Диагноз можно продолжить, но и так получается милая картинка: ничего не означает ничто, все подлежит обдуманному брендингу, за которым – пустота, мрак кромешный и скрежет зубов. В зыбком болоте есть отдельные островки суши, твердой почвы: здесь можно быть уверенным, что человек, пишущий стихи, хотя бы совпадает со своими декларациями, тождествен собственным призывам, пусть даже – таким:

Не нравится? И ладно – дело же, как сказано, не в выборе между восторгом и омерзением, свои в данном случае опознаются не по политике, а по умению отличить фальшь и имитацию от подлинных чувств. И пусть эта искренность нараспашку кажется (и на самом деле является) комичной, неподдельности от нее не убудет даже в самых крайних случаях:

Впрочем, что это я – ведь и помимо лобовых и демонстративно неуклюжих деклараций есть у Лимонова немало текстов, от которых захватывает дух:

Не захватывает? Что ж: если это происходит только по причине несходства политвзглядов – значит, еще не все потеряно…

Стихотворения. М.: Ультра. Культура, 2003. 416 с.

Ноль часов. М.: Запасный Выход, 2006. 112 с.

Мальчик, беги! СПб.–М.: Лимбус Пресс, 2009. 144 с.

А старый пират… М.: Ад Маргинем, 2010. 128 с.

Стихи // Зеркало. 2010. № 35–36.

К Фифи. М.: Ад Маргинем, 2011. 128 с.

Атилло Длиннозубое. М.: Ад Маргинем, 2012. 144 с.

СССР – наш Древний Рим. М.: Ад Маргинем Пресс, 2014. 160 с.