в тоске любовных помышлений и день и ночь проводит
Евгений Онегин моя версия
…Бежит, торопится и чувствовать спешит (с)
«Мой дядя самых честных правил,
Когда не в шутку занемог,
Он развлекать себя заставил
И лучше выдумать на мог.
Его пример – другим наука;
Но боже мой, какая мука
Пред ним плясать и день и ночь,
Не отходя ни шагу прочь!
Какое низкое коварство
Пенька тупого забавлять,
Его горшок переставлять,
Мышьяк подмешивать в лекарство,
Вздыхать и думать про себя:
Когда же чёрт возьмёт тебя!»
Так думал молодой повеса,
Летя в пыли на почтовых,
Всевышней волею Зевеса
Носков владелец шерстяных.
Друзья Руслана и Людмилы –
Чудилы с Нижнего Тагила!
Я представляю вам его –
Дружка тупого моего.
Онегин, добрый мой приятель,
В селе жил около Москвы,
Где, может быть, родились вы,
Или пахали, мой читатель;
Там шастал некогда и я:
Но вредны дачи для меня.
Служив отлично-благородно,
В подвале жил его отец,
Сдавал бутылки ежегодно
И промотался наконец.
Судьба Евгения хранила:
Его Madame кувалдой била,
Потом Monsier её сменил –
Ребёнок был резов, но хил.
Monsier L’Abbe, дохляк убогий,
Чтоб не измучилось дитя,
Учил его всему шутя,
Не докучал моралью строгой
И со словами: «Ты дебил»
По морде мокрой тряпкой бил.
Когда же юности мятежной
Пришла Евгению пора,
Пора надежд и грусти нежной,
Monsier подался в повара.
Вот мой Онегин на свободе:
Лысяк, как по последней моде,
В фуфайку драную одет
И наконец увидел свет.
На русском мате совершенно
Мог изъясняться и писал,
Легко вприсядку танцевал,
Водил КаМАЗ непринужденно.
Чего ж вам больше? Свет решил,
Что он умён и очень мил.
Мы все курили понемногу
Чего-нибудь и где-нибудь,
Так сигаретой, слава Богу,
У нас немудрено хвастнуть.
Онегин был, по мненью многих
(Бомжей решительных и строгих),
Учёный малый, но педант.
Зарыл он в землю свой талант
Без принужденья в разговоре
По морде людям дать слегка,
Плясать у гроба гопака,
Хранить молчанье в шумной ссоре
И возбуждать улыбку дам
Огнём пошлейших эпиграмм.
Как рано мог он лицемерить,
Таить надежду, ревновать,
В собачий бред заставить верить,
В трамваях деньги воровать!
Высокой страсти не имея
«Гринпису» денежки платить,
Не мог коровы от тюленя
Как мы ни бились, отличить.
Недели две ходила сваха
К моей родне, и наконец
Пинка под зад мне дал отец.
Я рюмку дёрнула со страха
И говорю: «Пошли все на х. »
Мне с плачем косу расплели,
Вперёд ногами понесли.
И вот ввели в семью чужую,
В сарае заперли меня…»
«Ах, няня, няня, я тоскую!
Дай мне на водку три рубля!»
И сердцем далеко носилась
Татьяна, воя на луну…
Вдруг мысль в башке её родилась.
«Вали, оставь меня одну.
Дай туалетную бумагу,
Горшок подвинь, я скоро лягу,
Прости.» И вот опять она
Смотрела триллер допоздна.
Глаза навыкате таращит,
А всё Евгений на уме.
И в необдуманном письме
Его к себе за шкирку тащит.
Письмо Татьяны к Онегину.
Я к вам пишу, чего же боле?
Что я могу ещё сказать?
Теперь я знаю, в вашей воле
Меня овцою обозвать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.
Сначала всем наврать хотела,
Что я беременна от вас.
Одно солёное лишь ела,
Блевала громко в унитаз…
Но, говорят, вы голубой,
Вам с нами, девушками, скучно,
Мы не прельщаем вас красой,
Хоть вам и рады простодушно.
Зачем ты в наш колхоз приехал?
Зачем нарушил мой покой?
Ведь до тебя и так была я
Уж не в порядке с головой.
Ты в злых кошмарах мне являлся,
С клыками, ты мне всё был мил.
Чудной твой взгляд меня смешил,
Во дворе голос раздавался
Давно… Нет, это был не сон,
И я к окошку подбежала,
Подумав: что за покемон?
Не правда ль? Я тебя слыхала:
Ты матом крыл меня в тиши,
Когда тебе я насовала
С собачьим мясом беляши.
И в это самое мгновенье,
Не ты ли, словно привиденье,
В окошко резво упрыгнул,
Через забор перемахнул?
Кто ты: коварный ли грабитель,
Банкир, факир или строитель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это всё пустое,
Галлюцинации в глуши!
И суждено совсем иное…
Уж так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе всучаю,
Смолой с балкона оболью,
И за базар я отвечаю.
Прикинь себе: я тут одна,
Мамаша руки потирает:
Рассудок мой изнемогает,
В дурдом поехать я должна.
Я жду тебя: приедь за мною
И из психушки забери.
Подкоп пророем под стеною –
Есть у меня лопаты три.
Сие письмо тебе доставит
Почтальон Печкин, мой гонец.
А счёт у двери он оставит.
Гуд бай, любезный друг! Конец.
Татьяна пред окном стояла,
ШумнО, как паровоз, дыша.
Задумавшись, моя душа
Тихонько под нос бормотала:
(А все косились на неё):
«Я зря письмо не подписала,
Ну я и дура, ё-моё!»
А между тем душа в ней ныла,
Соплей был полон длинный нос.
Вдруг топот. Кровь её застыла:
То чёрт Онегина поднёс.
Упала…
«Здесь он! Здесь Евгений!
На кой сюда приехал он?»
В ней сердце, полное мучений,
Хранит надежды тёмный сон,
Она дрожит и жаром пышет,
И ждёт: не прётся ль? И не слышит.
Но наконец она вздохнула
И с пола резво поднялась;
Пошла, за угол повернула
И быстро дальше подалась.
У туалета сам Евгений
Стоит подобно грозной тени
И. как огнём обожжена,
От страха ухнула она.
У Тани зубы застучали,
Но к ней Онегин подошёл
И молвил: «Вы ко мне писали,
Не отпирайтесь, я прочёл
Письмо безграмотное ваше
И подавился манной кашей.
Ведь вовсе я не голубой –
У меня просто стиль такой.
Пусть стринги иногда ношу,
Романы женские пишу,
Но мужиков я не люблю,
А вас за сплетни пристрелю.»
Подумал, репу почесал
И уже ласковей сказал:
«Ну ладно, фиг с ним. Вы, я знаю,
И без того уже тупая.
Так небом, видно, суждено.
Умойте рожу, кстати. Но
Учитесь властвовать собою,
Не всякий вас, как я, поймёт,
И кирпичом вас шибанёт.»
Вы согласитесь, мой читатель,
Что очень мило поступил
С печальной Таней наш приятель –
Камнями даже не забил.
Предметом став суждений шумных
Между людей не очень умных,
Онегин дожил без трудов
До тридцати пяти годов,
Без службы, без жены, без дел,
Ничего делать не умел.
И вот он как-то по привычке
Припёрся в Новый год на бал.
Но вот толпа заколебалась,
По зале шёпот пробежал…
К хозяйке дама приближалась,
А с ней Лев Лещенко шагал.
Она была нетороплива,
Уже совсем не боязлива,
Грустна, как Ксюша, без затей –
Всё допотопно было в ней.
Ужель та самая тупица?
Опять Татьяна?! И без сил
Онегин на диван садится,
Стакан, другой себе налил…
Онегин вновь часы считает
И не дождётся дню конца.
Двенадцать бьёт, он выезжает,
Но поскользнулся у крыльца.
Упал – закрытый перелом.
Без чувств валялся он потом.
Очнулся с гипсом на руке –
Всё зарастёт на дураке!
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну, как осёл, влюблён,
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Всё время на фиг посылает
Или ещё на буквы три.
Бледнеть Онегин начинает:
Врачи все хором говорят,
Что СПИДом он заболевает –
Муру, короче, городят.
Как банный лист, он прицепился
Теперь к Татьяне. Худ, как глист,
Козёл уж старый, а влюбился,
Как будто глупый гимназист.
Ей смски посылает,
Все бабки просадил на них,
Ну а Татьяна не считает
Теперь, что видный он жених.
Он ей звонит и намекает,
Что нужно чан воды набрать.
И пусть бомжей она встречает,
Которых надо искупать.
Но на такой мякине Таню
Теперь уж трудно провести.
И мягко Женю посылает
Она «Растишку» есть идти.
Ну, он не выдержал, припёрся
И рогом, как баран, упёрся,
Что никуда он не пойдёт,
Её с собою заберёт.
Он, на дистрофика похожий,
Ей под ноги упал в прихожей.
Она его не поднимает
И лишь тихонечко пинает.
И тихо наконец она:
«Чё развалился? Я должна
Сказать тебе, что ты тупой.
Чеши отсюда и не ной.
Я вышла замуж. Вы должны
За взлом мне денежки оставить.
Я очень вас люблю… ударить,
Но за болвана отдана,
А он ревнив, как сатана».
Письмо Татьяны к Онегину (отрывок из романа «Евгений Онегин»)
Я к вам пишу — чего же боле?
Что я могу еще сказать?
Теперь, я знаю, в вашей воле
Меня презреньем наказать.
Но вы, к моей несчастной доле
Хоть каплю жалости храня,
Вы не оставите меня.
Сначала я молчать хотела;
Поверьте: моего стыда
Вы не узнали б никогда,
Когда б надежду я имела
Хоть редко, хоть в неделю раз
В деревне нашей видеть вас,
Чтоб только слышать ваши речи,
Вам слово молвить, и потом
Все думать, думать об одном
И день и ночь до новой встречи.
Но, говорят, вы нелюдим;
В глуши, в деревне всё вам скучно,
А мы… ничем мы не блестим,
Хоть вам и рады простодушно.
Зачем вы посетили нас?
В глуши забытого селенья
Я никогда не знала б вас,
Не знала б горького мученья.
Души неопытной волненья
Смирив со временем (как знать?),
По сердцу я нашла бы друга,
Была бы верная супруга
И добродетельная мать.
Другой. Нет, никому на свете
Не отдала бы сердца я!
То в вышнем суждено совете…
То воля неба: я твоя;
Вся жизнь моя была залогом
Свиданья верного с тобой;
Я знаю, ты мне послан богом,
До гроба ты хранитель мой…
Ты в сновиденьях мне являлся,
Незримый, ты мне был уж мил,
Твой чудный взгляд меня томил,
В душе твой голос раздавался
Давно… нет, это был не сон!
Ты чуть вошел, я вмиг узнала,
Вся обомлела, запылала
И в мыслях молвила: вот он!
Не правда ль? Я тебя слыхала:
Ты говорил со мной в тиши,
Когда я бедным помогала
Или молитвой услаждала
Тоску волнуемой души?
И в это самое мгновенье
Не ты ли, милое виденье,
В прозрачной темноте мелькнул,
Приникнул тихо к изголовью?
Не ты ль, с отрадой и любовью,
Слова надежды мне шепнул?
Кто ты, мой ангел ли хранитель,
Или коварный искуситель:
Мои сомненья разреши.
Быть может, это все пустое,
Обман неопытной души!
И суждено совсем иное…
Но так и быть! Судьбу мою
Отныне я тебе вручаю,
Перед тобою слезы лью,
Твоей защиты умоляю…
Вообрази: я здесь одна,
Никто меня не понимает,
Рассудок мой изнемогает,
И молча гибнуть я должна.
Я жду тебя: единым взором
Надежды сердца оживи
Иль сон тяжелый перерви,
Увы, заслуженным укором!
Кончаю! Страшно перечесть…
Стыдом и страхом замираю…
Но мне порукой ваша честь,
И смело ей себя вверяю…
В тоске любовных помышлений и день и ночь проводит
А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И дела нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.
Вот вам письмо его точь-в-точь.
Ну-кась, ку-кась. любопытно. Почитаем 🙂
ПИСЬМО ОНЕГИНА К ТАТЬЯНЕ
Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило.
Несчастной жертвой Ленской пал.
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан.
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой всё ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть. вот блаженство!
И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я.
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Всё решено: я в вашей воле,
И предаюсь моей судьбе.
Глава восьмая
Fare thee well, and if for ever
Still for ever, fare thee well.
Byron[71]
Прощай, и если навсегда, то навсегда прощай.
не читал,
В те дни в таинственных долинах,
Весной, при кликах лебединых,
Близ вод, сиявших в тишине,
Являться муза стала мне.
Моя студенческая келья
Вдруг озарилась: муза в ней
Открыла пир младых затей,
Воспела детские веселья,
И славу нашей старины,
И сердца трепетные сны.
И свет ее с улыбкой встретил;
Успех нас первый окрылил;
Старик Державин нас заметил
И, в гроб сходя, благословил.
……………………………………
И я, в закон себе вменяя
Страстей единый произвол,
С толпою чувства разделяя,
Я музу резвую привел
На шум пиров и буйных споров,
Грозы полуночных дозоров;
И к ним в безумные пиры
Она несла свои дары
И как вакханочка резвилась,
За чашей пела для гостей,
И молодежь минувших дней
За нею буйно волочилась,
А я гордился меж друзей
Подругой ветреной моей.
Но я отстал от их союза
И вдаль бежал… Она за мной.
Как часто ласковая муза
Мне услаждала путь немой
Волшебством тайного рассказа!
Как часто по скалам Кавказа
Она Ленорой, при луне,
Со мной скакала на коне!
Как часто по брегам Тавриды
Она меня во мгле ночной
Водила слушать шум морской,
Немолчный шепот Нереиды,
Глубокий, вечный хор валов,
Хвалебный гимн отцу миров.
И, позабыв столицы дальной
И блеск и шумные пиры,
В глуши Молдавии печальной
Она смиренные шатры
Племен бродящих посещала,
И между ими одичала,
И позабыла речь богов
Для скудных, странных языков,
Для песен степи, ей любезной…
Вдруг изменилось всё кругом,
И вот она в саду моем
Явилась барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках.
привожу;
На прелести ее степные
С ревнивой робостью гляжу.
Сквозь тесный ряд аристократов,
Военных франтов, дипломатов
И гордых дам она скользит;
Вот села тихо и глядит,
Любуясь шумной теснотою,
Мельканьем платьев и речей,
Явленьем медленным гостей
Перед хозяйкой молодою,
И темной рамою мужчин
Вкруг дам, как около картин.
Ей нравится порядок стройный
Олигархических бесед,
И холод гордости спокойной,
И эта смесь чинов и лет.
Но это кто в толпе избранной
Стоит безмолвный и туманный?
Для всех он кажется чужим.
Мелькают лица перед ним,
Как ряд докучных привидений.
Что, сплин иль страждущая спесь
В его лице? Зачем он здесь?
Кто он таков? Ужель Евгений?
Ужели он. Так, точно он.
–Давно ли к нам он занесен?
Всё тот же ль он иль усмирился?
Иль корчит так же чудака?
Скажите, чем он возвратился?
Что нам представит он пока?
Чем ныне явится? Мельмотом,
Космополитом, патриотом,
Гарольдом, квакером, ханжой,
Иль маской щегольнет иной,
Иль просто будет добрый малой,
Как вы да я, как целый свет?
По крайней мере мой совет:
Отстать от моды обветшалой.
Довольно он морочил свет…
–Знаком он вам?– И да и нет.
–Зачем же так неблагосклонно
Вы отзываетесь о нем?
За то ль, что мы неугомонно
Хлопочем, судим обо всем,
Что пылких душ неосторожность
Самолюбивую ничтожность
Иль оскорбляет, иль смешит,
Что ум, любя простор, теснит,
Что слишком часто разговоры
Принять мы рады за дела,
Что глупость ветрена и зла,
Что важным людям важны вздоры,
И что посредственность одна
Нам по плечу и не странна?
Блажен, кто смолоду был молод,
Блажен, кто вовремя созрел,
Кто постепенно жизни холод
С летами вытерпеть умел;
Кто странным снам не предавался,
Кто черни светской не чуждался,
Кто в двадцать лет был франт иль хват,
А в тридцать выгодно женат;
Кто в пятьдесят освободился
От частных и других долгов,
Кто славы, денег и чинов
Спокойно в очередь добился,
О ком твердили целый век:
N. N. прекрасный человек.
Но грустно думать, что напрасно
Была нам молодость дана,
Что изменяли ей всечасно,
Что обманула нас она;
Что наши лучшие желанья,
Что наши свежие мечтанья
Истлели быстрой чередой,
Как листья осенью гнилой.
Несносно видеть пред собою
Одних обедов длинный ряд,
Глядеть на жизнь как на обряд
И вслед за чинною толпою
Идти, не разделяя с ней
Ни общих мнений, ни страстей.
Предметом став суждений шумных,
Несносно (согласитесь в том)
Между людей благоразумных
Прослыть притворным чудаком,
Или печальным сумасбродом,
Иль сатаническим уродом,
Иль даже демоном моим.
Онегин (вновь займуся им),
Убив на поединке друга,
Дожив без цели, без трудов
До двадцати шести годов,
Томясь в бездействии досуга
Без службы, без жены, без дел,
Ничем заняться не умел.
Им овладело беспокойство,
Охота к перемене мест
(Весьма мучительное свойство,
Немногих добровольный крест).
Оставил он свое селенье,
Лесов и нив уединенье,
Где окровавленная тень
Ему являлась каждый день,
И начал странствия без цели,
Доступный чувству одному;
И путешествия ему,
Как всё на свете, надоели;
Он возвратился и попал,
Как Чацкий, с корабля на бал.
Но вот толпа заколебалась,
По зале шепот пробежал…
К хозяйке дама приближалась,
За нею важный генерал.
Она была нетороплива,
Не холодна, не говорлива,
Без взора наглого для всех,
Без притязаний на успех,
Без этих маленьких ужимок,
Без подражательных затей…
Всё тихо, просто было в ней,
Она казалась верный снимок
Du comme il faut… (Шишков, прости:
Не знаю, как перевести.)
Люблю я очень это слово,
Но не могу перевести;
Оно у нас покамест ново,
И вряд ли быть ему в чести.
Оно б годилось в эпиграмме…)
Но обращаюсь к нашей даме.
Беспечной прелестью мила,
Она сидела у стола
С блестящей Ниной Воронскою,
Сей Клеопатрою Невы;
И верно б согласились вы,
Что Нина мраморной красою
Затмить соседку не могла,
Хоть ослепительна была.
«Ужели,– думает Евгений,—
Ужель она? Но точно… Нет…
Как! из глуши степных селений…»
И неотвязчивый лорнет
Он обращает поминутно
На ту, чей вид напомнил смутно
Ему забытые черты.
«Скажи мне, князь, не знаешь ты,
Кто там в малиновом берете
С послом испанским говорит?»
Князь на Онегина глядит.
«Ага! давно ж ты не был в свете.
Постой, тебя представлю я».—
«Да кто ж она?»– «Жена моя».
XVIII
«Так ты женат! не знал я ране!
Давно ли?»– «Около двух лет».—
«На ком?»– «На Лариной».– «Татьяне!»
«Ты ей знаком?»– «Я им сосед».—
«О, так пойдем же». Князь подходит
К своей жене и ей подводит
Родню и друга своего.
Княгиня смотрит на него…
И что ей душу ни смутило,
Как сильно ни была она
Удивлена, поражена,
Но ей ничто не изменило:
В ней сохранился тот же тон,
Был так же тих ее поклон.
Ей-ей! не то, чтоб содрогнулась
Иль стала вдруг бледна, красна…
У ней и бровь не шевельнулась;
Не сжала даже губ она.
Хоть он глядел нельзя прилежней,
Но и следов Татьяны прежней
Не мог Онегин обрести.
С ней речь хотел он завести
И– и не мог. Она спросила,
Давно ль он здесь, откуда он
И не из их ли уж сторон?
Потом к супругу обратила
Усталый взгляд; скользнула вон…
И недвижим остался он.
Ужель та самая Татьяна,
Которой он наедине,
В начале нашего романа,
В глухой, далекой стороне,
В благом пылу нравоученья
Читал когда-то наставленья,
Та, от которой он хранит
Письмо, где сердце говорит,
Где всё наруже, всё на воле,
Та девочка… иль это сон.
Та девочка, которой он
Пренебрегал в смиренной доле,
Ужели с ним сейчас была
Так равнодушна, так смела?
Он оставляет раут тесный,
Домой задумчив едет он;
Мечтой то грустной, то прелестной
Его встревожен поздний сон.
Проснулся он; ему приносят
Письмо: князь N покорно просит
Его на вечер. «Боже! к ней.
О, буду, буду!» и скорей
Марает он ответ учтивый.
Что с ним? в каком он странном сне!
Что шевельнулось в глубине
Души холодной и ленивой?
Досада? суетность? иль вновь
Забота юности– любовь?
Онегин вновь часы считает,
Вновь не дождется дню конца.
Но десять бьет; он выезжает,
Он полетел, он у крыльца,
Он с трепетом к княгине входит;
Татьяну он одну находит,
И вместе несколько минут
Они сидят. Слова нейдут
Из уст Онегина. Угрюмый,
Неловкий, он едва-едва
Ей отвечает. Голова
Его полна упрямой думой.
Упрямо смотрит он: она
Сидит покойна и вольна.
XXIII
;
С Онегиным он вспоминает
Проказы, шутки прежних лет.
Они смеются. Входят гости.
Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор;
Перед хозяйкой легкий вздор
Сверкал без глупого жеманства,
И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педантства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.
Тут был, однако, цвет столицы,
И знать, и моды образцы,
Везде встречаемые лица,
Необходимые глупцы;
Тут были дамы пожилые
В чепцах и в розах, с виду злые;
Тут было несколько девиц,
Не улыбающихся лиц;
Тут был посланник, говоривший
О государственных делах;
Тут был в душистых сединах
Старик, по-старому шутивший:
Отменно тонко и умно,
Что нынче несколько смешно.
Тут был на эпиграммы падкий,
На всё сердитый господин:
На чай хозяйский слишком сладкий,
На плоскость дам, на тон мужчин,
На толки про роман туманный,
На вензель, двум сестрицам данный,
На ложь журналов, на войну,
На снег и на свою жену.
……………………………………
Тут был Проласов, заслуживший
Известность низостью души,
Во всех альбомах притупивший,
St.-Priest, твои карандаши;
В дверях другой диктатор бальный
Стоял картинкою журнальной,
Румян, как вербный херувим,
Затянут, нем и недвижим,
И путешественник залётный,
Перекрахмаленный нахал,
В гостях улыбку возбуждал
Своей осанкою заботной,
И молча обмененный взор
Ему был общий приговор.
XXVII
Но мой Онегин вечер целой
Татьяной занят был одной,
Не этой девочкой несмелой,
Влюбленной, бедной и простой,
Но равнодушною княгиней,
Но неприступною богиней
Роскошной, царственной Невы.
О люди! все похожи вы
На прародительницу Эву:
Что вам дано, то не влечет;
Вас непрестанно змий зовет
К себе, к таинственному древу;
Запретный плод вам подавай,
А без того вам рай не рай.
XXVIII
Как изменилася Татьяна!
Как твердо в роль свою вошла!
Как утеснительного сана
Приемы скоро приняла!
Кто б смел искать девчонки нежной
В сей величавой, в сей небрежной
Законодательнице зал?
И он ей сердце волновал!
Об нем она во мраке ночи,
Пока Морфей не прилетит,
Бывало, девственно грустит,
К луне подъемлет томны очи,
Мечтая с ним когда-нибудь
Свершить смиренный жизни путь!
Любви все возрасты покорны;
Но юным, девственным сердцам
Ее порывы благотворны,
Как бури вешние полям:
В дожде страстей они свежеют,
И обновляются, и зреют—
И жизнь могущая дает
И пышный цвет, и сладкий плод.
Но в возраст поздний и бесплодный,
На повороте наших лет,
Печален страсти мертвой след:
Так бури осени холодной
В болото обращают луг
И обнажают лес вокруг.
Сомненья нет: увы! Евгений
В Татьяну, как дитя, влюблен;
В тоске любовных помышлений
И день и ночь проводит он.
Ума не внемля строгим пеням,
К ее крыльцу, стеклянным сеням
Он подъезжает каждый день;
За ней он гонится, как тень;
Он счастлив, если ей накинет
Боа пушистый на плечо,
Или коснется горячо
Ее руки, или раздвинет
Пред нею пестрый полк ливрей,
Или платок подымет ей.
Она его не замечает,
Как он ни бейся, хоть умри.
Свободно дома принимает,
В гостях с ним молвит слова три,
Порой одним поклоном встретит,
Порою вовсе не заметит;
Кокетства в ней ни капли нет—
Его не терпит высший свет.
Бледнеть Онегин начинает:
Ей иль не видно, иль не жаль;
Онегин сохнет, и едва ль
Уж не чахоткою страдает.
Все шлют Онегина к врачам,
Те хором шлют его к водам.
XXXII
А он не едет; он заране
Писать ко прадедам готов
О скорой встрече; а Татьяне
И дела нет (их пол таков);
А он упрям, отстать не хочет,
Еще надеется, хлопочет;
Смелей здорового, больной
Княгине слабою рукой
Он пишет страстное посланье.
Хоть толку мало вообще
Он в письмах видел не вотще;
Но, знать, сердечное страданье
Уже пришло ему невмочь.
Вот вам письмо его точь-в-точь.
Письмо Онегина к Татьяне
Предвижу всё: вас оскорбит
Печальной тайны объясненье.
Какое горькое презренье
Ваш гордый взгляд изобразит!
Чего хочу? с какою целью
Открою душу вам свою?
Какому злобному веселью,
Быть может, повод подаю!
Случайно вас когда-то встретя,
В вас искру нежности заметя,
Я ей поверить не посмел:
Привычке милой не дал ходу;
Свою постылую свободу
Я потерять не захотел.
Еще одно нас разлучило…
Несчастной жертвой Ленский пал…
Ото всего, что сердцу мило,
Тогда я сердце оторвал;
Чужой для всех, ничем не связан,
Я думал: вольность и покой
Замена счастью. Боже мой!
Как я ошибся, как наказан…
Нет, поминутно видеть вас,
Повсюду следовать за вами,
Улыбку уст, движенье глаз
Ловить влюбленными глазами,
Внимать вам долго, понимать
Душой все ваше совершенство,
Пред вами в муках замирать,
Бледнеть и гаснуть… вот блаженство!
И я лишен того: для вас
Тащусь повсюду наудачу;
Мне дорог день, мне дорог час:
А я в напрасной скуке трачу
Судьбой отсчитанные дни.
И так уж тягостны они.
Я знаю: век уж мой измерен;
Но чтоб продлилась жизнь моя,
Я утром должен быть уверен,
Что с вами днем увижусь я…
Боюсь, в мольбе моей смиренной
Увидит ваш суровый взор
Затеи хитрости презренной—
И слышу гневный ваш укор.
Когда б вы знали, как ужасно
Томиться жаждою любви,
Пылать– и разумом всечасно
Смирять волнение в крови;
Желать обнять у вас колени
И, зарыдав, у ваших ног
Излить мольбы, признанья, пени,
Всё, всё, что выразить бы мог,
А между тем притворным хладом
Вооружать и речь и взор,
Вести спокойный разговор,
Глядеть на вас веселым взглядом.
Но так и быть: я сам себе
Противиться не в силах боле;
Всё решено: я в вашей воле,
И предаюсь моей судьбе.
XXXIII
Ответа нет. Он вновь посланье:
Второму, третьему письму
Ответа нет. В одно собранье
Он едет; лишь вошел… ему
Она навстречу. Как сурова!
Его не видят, с ним ни слова;
У! как теперь окружена
Крещенским холодом она!
Как удержать негодованье
Уста упрямые хотят!
Вперил Онегин зоркий взгляд:
Где, где смятенье, состраданье?
Где пятна слез. Их нет, их нет!
На сем лице лишь гнева след…
XXXIV
Да, может быть, боязни тайной,
Чтоб муж иль свет не угадал
Проказы, слабости случайной…
Всего, что мой Онегин знал…
Надежды нет! Он уезжает,
Свое безумство проклинает—
И, в нем глубоко погружен,
От света вновь отрекся он.
И в молчаливом кабинете
Ему припомнилась пора,
Когда жестокая хандра
За ним гналася в шумном свете,
Поймала, за ворот взяла
И в темный угол заперла.
XXXVI
И что ж? Глаза его читали,
Но мысли были далеко;
Мечты, желания, печали
Теснились в душу глубоко.
Он меж печатными строками
Читал духовными глазами
Другие строки. В них-то он
Был совершенно углублен.
То были тайные преданья
Сердечной, темной старины,
Ни с чем не связанные сны,
Угрозы, толки, предсказанья,
Иль длинной сказки вздор живой,
Иль письма девы молодой.
XXXVII
И постепенно в усыпленье
И чувств и дум впадает он,
А перед ним воображенье
Свой пестрый мечет фараон.
То видит он: на талом снеге,
Как будто спящий на ночлеге,
Недвижим юноша лежит,
И слышит голос: что ж? убит.
То видит он врагов забвенных,
Клеветников и трусов злых,
И рой изменниц молодых,
И круг товарищей презренных,
То сельский дом– и у окна
Сидит она… и всё она.
XXXVIII
и ронял
В огонь то туфлю, то журнал.
XXXIX
Дни мчались: в воздухе нагретом
Уж разрешалася зима;
И он не сделался поэтом,
Не умер, не сошел с ума.
Весна живит его: впервые
Свои покои запертые,
Где зимовал он, как сурок,
Двойные окна, камелек
Он ясным утром оставляет,
Несется вдоль Невы в санях.
На синих, иссеченных льдах
Играет солнце; грязно тает
На улицах разрытый снег.
Куда по нем свой быстрый бег
Стремит Онегин? Вы заране
Уж угадали; точно так:
Примчался к ней, к своей Татьяне,
Мой неисправленный чудак.
Идет, на мертвеца похожий.
Нет ни одной души в прихожей.
Он в залу; дальше: никого.
Дверь отворил он. Что ж его
С такою силой поражает?
Княгиня перед ним, одна,
Сидит, не убрана, бледна,
Письмо какое-то читает
И тихо слезы льет рекой,
Опершись на руку щекой.