в корнилов биография поэт
Имя на поэтической поверке. Владимир Корнилов
У выдающегося советского российского поэта, писателя и литературного критика, Владимира Николаевича Корнилова (29 июня 1928г. Днепропетровск – 8 января 2002 г. Москва), стихи, проникнуты болью за родную страну, в них поэт, пытается философски осмыслить явления, окружающей нас повседневной жизни.
Надо сказать, Владимир Корнилов с радостью и надеждой встретил горбачёвскую перестройку, но в дальнейшем был глубоко разочарован тем, что происходило в 90-е. Он чётко и жестко написал об этом в своём стихотворении:
Перемены.
Считали: всё дело в строе,
И переменили строй,
И стали беднее втрое
И злее, само собой.
Считали: всё дело в цели,
И хоть изменили цель,
Она, как была доселе,
За тридевять земель.
Считали: всё дело в средствах,
Когда же дошло до средств,
Прибавилось повсеместно
Мошенничества и зверств.
Меняли шило на мыло
И собственность на права,
А необходимо было
Себя поменять сперва.
Свою гражданскую позицию Владимир Корнилов, с досадой и гневом, выразил в стихотворении Дурошлёп», о том что, немецкий 18-летний лётчик Матиас Руст, сел 28 мая 1987 года, на легкомоторном самолёте, на Красной площади и как полетели из-за этого с должностей и министр обороны и командующий ПВО и ряд других высокопоставленных начальников:
Дурошлёп.
Новостей нынче валится столько,
Что приняться нельзя за дела.
Обгоняя себя, перестройка
От земли в поднебесье ушла.
И, принюхавшись к новому духу,
Дурошлёп, иноземный пострел,
Выбрал муху себе цокотуху
И за храмом Блаженного сел.
Прозевав, проморгав, проворонив,
Втихаря матюгают его
Оплошавший министр обороны
И командующий ПВО.
В этом казусе больше потехи,
Чем трагедии, и хорошо б
На другие огрехи-прорехи
Указал нам другой дурошлёп.
Из Америки и из Европы
И от разных других берегов
Прилетайте сюда, дурошлёпы,
Помогайте снимать дураков.
1987 год.
С началом войны Владимир был эвакуирован из Днепропетровска в Новокузнецк, отца призвали в армию, затем в 1943 году, 15-ти летним подростком, он приезжает жить к мачехи в Москву. По возрасту он не входил в поколение близких ему по духу поэтов-фронтовиков – Бориса Слуцкого, Давида Самойлова, Сергея Орлов…
Однако с армией ему пришлось познакомиться близко. С 1945до 1950 года Владимир Корнилов был студентом Литинститута им. А.М.Горького, откуда трижды изгонялся за прогулы и «идейно порочные стихи».Окончил институт в июле 1950 года.
В том же году был призван в армию, где служил солдатом, курсантом, техником-лейтенантом радиолокации.В 1954 году демобилизовался ценой больших усилий и мытарств.
Один год проработал заведующим отделом поэзии в журнале «Октябрь», после чего никогда в штатах не состоял.
Свои стихи удавалось печатать редко, зарабатывал литературным трудом стихотворных переводов.
Первые стихи Владимира Корнилова были опубликованы в 1953 году.
Известность пришла в 60-е, когда в альманахе «Тарусские страницы», Константин Паустовский опубликовал поэму Владимира Корнилова «Шофёр».
Однако произведения Владимира Корнилова пропускались нечасто, и лишь с внесёнными цензурой исправлениями.
В 1957 году был рассыпан набор уже свёрстанного сборника стихов «Повестка из военкомата». Только в 1964 году в изд. «Советский писатель» была напечатана его первая книга стихов «Пристань», а в 1965 году по рекомендации Анна Ахматовой, Лидии Чуковской и Бориса Слуцкого, принимают в СП СССР.
По тогдашним законам, Владимир Николаевич считался тунеядцем – его начали вызывать в милицию, предлагали уехать, говорили: «Все люди вашей судьбы уезжают».
Владимир Корнилов для себя такой путь считал неприемлемым.
Переживая, неприятности других людей, как свои, Владимир Николаевич написал:
***
Достаётся, наверно, непросто
С болью горькой, острей, чем зубной,
Это высшее в мире геройство
Быть собой и остаться собой.
Устоять средь потока и ветра,
Не рыдать, что скисают друзья,
И не славить, где ругань запретна,
Не ругать там, где славить нельзя.
Потому в обыденщине душной,
Где слиняли и ангел и чёрт,
Я был счастлив и горд нашей дружбой,
Убежденьями вашими твёрд.
И хотелось мне больше покоя,
Больше славы в огромной стране,
Чтобы кто-нибудь тоже такое
Мог потом написать обо мне.
Поэзия Владимира Корнилова из числа спасающей совесть и душу. О данном качестве его поэзии образно говорится в четверостишии поэта:
Стихи не могут пасти,
Судить и головы сечь,
Но душу могут спасти
И совесть могут сберечь.
Никого, не веселя,
Хмуро и невежливо
Ухожу опять в себя,
Словно в годы Брежнева.
На дворе не благодать,
Нечему завидовать…
Время камни собирать,
Рано их раскидывать.
1994 год.
Владимир Корнилов активно участвовал в общественной жизни государства – был членом советской секции «Международная амнистия», 1975 года.
С этого же года, по рекомендации немецкого писателя Генриха Бёлля был принят во французский ПЕН-клуб.
Разрыв с официальной литературой совершился на исходе семидесятых –за письмо главам государств и правительств в защиту академика Андрея Сахарова, подписанное вместе с Л.Чуковской, В.Войновичем, Л.Копелевым, и в марте 1977 года его исключили из Союза писателей, восстанавливают в 1988 году.
Книги Владимира Корнилова были изъяты из библиотек и продажи в 1979 году. Вновь стали издаваться в СССР с 1986 года.
У Владимира Николаевича было много друзей и почитателей его незаурядного таланта, поэта и писателя. С ним дружили и поддерживали тёплые отношения Булат Окуджава, Дмитрий Сухарев, Корней Чуковский и Лидия Чуковская, Татьяна Бек, Евгений Евтушенко.
С формальной точки зрения, Владимир Николаевич – человек недооценённый. Да он и не хотел этого. Друзья предлагали выдвинуть его книгу на Госпремию. И это было даже не их желание, а администрации президента.
Он отказался. Тогда без его согласия ему дали премию, от Союза писателей, то есть от друзей и товарищей по писательскому цеху.
Попытка гимна.
Ни в победе, ни в насилье,
Ни в отмщенье, ни в борьбе –
Мощь твоя, моя Россия,
Лишь в одной любви к тебе.
И какой бы ни грузили
Самой скверною судьбой,
Помни, не забудь, Россия,
Жизнь отнюдь не вечный бой.
На вершине ли, в трясине,
Радуясь или скорбя,
Ты живи для нас, Россия,
Что мы стоим без тебя?
2000 год.
Свобода.
Не готов я к свободе –
По своей ли вине?
Ведь свободы в заводе
Не бывало при мне.
Океаны тут пота,
Гималаи труда!
Да она ж несвободы
Тяжелее куда.
Я ведь ждал её тоже
Столько долгих годов.
Ждал до боли, до дрожи,
А пришла – не готов.
1987 год.
Владимир Корнилов, как галахический еврей, по матери, никогда не открещивался от своих корней, не утаивал их.
Любой национализм казался ему узостью, возможно, это вообще характерно для полукровок, да и сам он был похож внешне, на пророка, без разницы, толи еврейского, толи российского.
В новом времени, Владимир Николаевич был награждён, и являлся Кавалером ордена Дружбы народов.
В последнем интервью Владимир Николаевич сказал:
«В мире вообще заметно ослабление эмоциональности, словно люди стали меньше грустить, радоваться, страдать, переживать и сопереживать – и куда больше считать и рассчитывать.
Видимо, это напрямую связано с тем, что жизнь стала многосложнее, а люди – незащищённее.
Приходится всё время быть настороже. И, как следствие, жить больше головой, чем сердцем. И стихи читают всё меньше и меньше…
Тому, кто любит стихи,
Они не дадут пропасть,
И даже скостят грехи –
Не все, так хотя бы часть.
Евгений Евтушенко посвятил своему хорошему другу, такие проникновенные слова, в честь памяти Владимира Корнилова:
«Володя принадлежал к самым лучшим людям в истории литературы, которыми движут два чувства: стыд и любовь.
Стыд за всё отвратительное в мире, стыд иногда за очень хороших людей, которые не выдерживают различных заманчивых соблазнов, попадаются на них и сами не замечают, что становятся совершенно другими.
Я знал Володя давно, наверное, полвека, начиная со сталинского времени. И о чём бы мы ни говорили, поражала его обнажённая исповедальность.
Это тоже огромное мужество. Он так же это делал, как дышал, как писал стихи. У него не было границы между словом и делом, поступком и мышлением.
Он всегда был примером, для многих непостижимым, который не позволял многим стать хуже.
Я ему благодарен на всю жизнь и как поэту, и как нравственному учителю. Я уверен, что найдётся человек, который напишет о нём замечательную книгу».
Из поэтического наследия Владимира Корнилова.
Ваши строки невесёлые,
Как российская тщета,
Но отчаянно высокие,
Как молитва и мечта,
Отмывали душу дочиста,
Уводя от суеты
Благородством одиночества
И величием беды.
Потому-то в первой юности,
Только-только их прочёл –
Вслед, не думая об участи,
Заколдованный пошёл.
Век дороги не прокладывал,
Не проглядывалась мгла.
Бога не было. Ахматова
На земле тогда была.
1961 год.
Ворон.
Не грози мне смертным приговором.
Я хоть хворый, но ещё живой.
Не кружи, нетерпеливый ворон
Над моей бедовой головой.
У тебя зрачки чернее дёгтя,
Твой окрас трагически-красив.
Но скажи, что достигнешь, когти
Синие свои в меня вонзив?
2001 год.
Нищий.
Тому, кто счастия не ищет,
Обиды легче снесть.
Но даже у завзятых нищих
Есть гордость, даже честь.
Грозит, униженный, в подвале
Он городу всему:
«На молодость не подавали.
На старость не возьму».
2001 год.
Старый топчан.
Тридцать лет и ещё три года
Верой-правдою мне служил
И такого не ждал исхода
Для себя и своих пружин.
Был я злобным после попойки,
После ссоры вряд ли хорош –
Ты терпел, за что на помойке
Догоришь либо догниёшь.
Потому во времени скором,
Не особенно и скорбя,
Кабинетом и коридором
Пронесут меня, как тебя.
2001 год.
Место.
Хорошего – понемножку,
Точнее – всего пустяк…
Отправимся в путь-дорожку,
Не век же торчать в гостях.
Но в домовине тесно
Поместишься там с трудом
И странно, что это место
Пришло к нам от слова «дом».
2001 год.
***
Что-то поздно и одиноко.
Скоро звёзды начнут гореть.
Вёрст в полсотни моя дорога,
На последнюю вышел треть.
Если впрямь ты душа живая,
Если всё тебе, друг, с руки,
Возврати мне мои желанья,
Отпусти мне мои грехи.
1962 год.
Кривая.
До свиданья! До лучших времён –
Не скажу, ибо лучше не будет,
И поклясться могу, умудрён,
Будут лучшие – нас позабудут.
Жизнь для будущего – ерунда,
И для нынешнего – не сахар.
Потому – т о ещё никогда
Я не квохтал над ним и не охал.
Не хитрил, не химичил, себя
Прямо с кожей от благ отрывая,
И меня, всё равно как судьба,
Всякий раз вывозила кривая.
2001 год.
Средний возраст.
Дотянули до среднего возраста,
Добрели до того рубежа,
За которым, корячатся хворости
И к покою взывает душа.
Дотянулись до той полусытости,
Когда голову прячут в кусты
И не столько стараются вырасти,
Сколько крепче – надёжней! – врасти.
Ну, а если душа шире улицы,
То смирение – не благодать,
Потому что смириться и скурвиться –
Всё равно, что себя потерять?
Жена Достоевского.
Нравными, вздорными, прыткими
Были они испокон –
Анна Григорьевна Сниткина
Горлица среди ворон.
Кротость – взамен своенравия,
Ангел – никак не жена,
Словно сама Стенография,
Вся под диктовку жила.
Смирная в слове и в горести,
Ровно, убого светя,
Сниткина Анна Григорьевна
Как при иконе – свеча.
Этой отваги и верности
Не привилось ремесло –
Больше российской словесности
Так никогда не везло.
1965 год.
Усесться б на поребрике
Да расчехлить гитару,
Но нету слуха – голоса,
С того и не пою.
На рифмы и на реплики
Меня едва хватало.
А нынче лишь для хосписа
Готовят жизнь мою.
Куда ушла гармония –
Навряд ли кто ответит,
Но всё ж куда – то канула –
Не соберёшь концы.
Ласкали, как ладонями,
Меня любовь и ветер,
А нынче держат ампулы
Да с морфием шприцы.
Запел бы – нету голоса…
И слабым стал преслабым,
И знать, уже не ведаю,
Что встречу впереди.
Но только вместо хосписа,
Наркотиков и ампул
С негромкую победою
Позвольте мне уйти.
2001 год.
***
Хотелось бы мне на Ваганьково.
Там юность шумела моя…
Но ежели места вакантного
Не будет, то всюду земля…
Запри меня в ящик из дерева,
Найми грузовое такси
И вывези, выгрузи где-нибудь,
Названья села не спроси.
Пусть буду я там без надгробия,
Как житель чужого угла,
Чтоб ярость былая, недобрая
Колючей травой проросла.
Везде истлевать одинаково.
Давай поскорей зарывай…
… А всё ж веселее Ваганьково,
Там тренькает рядом трамвай.
И снова – кто кого!
О, Господи, как тошно!
Сегодня тот побит, а этот знаменит.
И на короткий срок победою,
как должно,
Он рейтинг сохранит
и нервы укрепит.
Везде идёт она – по правилам,
без правил –
Постыдная игра,
рассудку вопреки…
Как будто новый век
от жизни нас избавил,
И больше нет людей,
и всюду игроки.
2001 год.
N.B.
Не путать с Борисом Петровичем Корниловым (1907 – 1938), он однофамилец, автор слов знаменитой песни «Песня о встречном» (Нас утро встречает прохладой…), музыка Д.Шостаковича, из кинофильма «Встречный», муж поэтессы Ольги Берггольц.
В 1938 году расстрелян, в 1957 году реабилитирован, за отсутствием состава преступления.
На данном сайте, у меня, также есть очерк о жизненном и творческом пути Бориса Петровича Корнилова.
Поэт Борис Корнилов. Расстрелян. Подозревался в.
Судьба поэта Бориса Корнилова в дневниках, письмах, документах НКВД
Дмитрий Волчек, Борис Парамонов
Дмитрий Волчек: »Я буду жить до старости, до славы» – строка из стихотворения Бориса Корнилова стоит на обложке книги, о которой мы будем говорить в радиожурнале »Поверх барьеров». Поэтическое предсказание сбылось лишь отчасти, Корнилов узнал славу, но погиб очень рано, его расстреляли в 1938 году, когда ему было всего 30 лет. В пятисотстраничном томе, выпущенном издательством »Азбука», собраны стихотворения и поэмы Корнилова, дневник его первой жены Ольги Берггольц, материалы дела НКВД по обвинению поэта в контрреволюционной деятельности. Книга составлена писателем Наталией Соколовской, а один из разделов сборника подготовлен Ириной Басовой – дочерью Бориса Корнилова и Людмилы Бронштейн. Ирина Борисовна, живущая во Франции, подготовила для этой книги воспоминания своей матери и ее переписку с Таисией Михайловной Корниловой, матерью поэта.
Ирина Басова: Я хранила много лет мамины письма, которые мне в свое время переслала бабушка.
Дмитрий Волчек: Ведь это была семейная тайна, и вы открыли ее уже после смерти матери?
Ирина Басова: Совершенно верно, это была семейная тайна. Тем не менее, имя Корнилова-поэта жило в нашей семье, потому что мама была знатоком русской поэзии, у нее был очень хороший вкус, на мой взгляд, и у нее в биографии были замечательные встречи с поэтами. Когда она вышла замуж за Корнилова, ей было чуть больше 16 лет, и они вращались, если можно так сказать, в ленинградской литературной и культурной элите. Среди их близких друзей были Зощенко, Ольга Форш – не поэты, но, тем не менее, люди слова. Мама мне рассказывала о том, как они слушали Мандельштама, это был 33-й или 34-й год, когда он приезжал в Ленинград из ссылки. И она прекрасно помнила и знала всю русскую поэзию, которая в те годы, когда я росла, была под запретом. И с маминых слов я услышала стихи Мандельштама, Ахматовой, Гумилева, которого Корнилов очень любил. И все-таки в семье жила тайна, что я – дочь Корнилова. Это можно объяснить. Во-первых, поначалу это было просто опасно для жизни – и для маминой, и для моей, а потом возникла замечательная семья, у меня был чудный второй отец, которого я очень любила и который меня любил тоже. И не было надобности мне искать другого отца. Тем не менее, у меня была бабушка, мать Бориса Корнилова. После маминой смерти я получила по почте большой пакет, в котором лежали мамины письма, которые она писала на протяжении всех этих лет бабушке. Бабушка решила таким образом рассказать мне тайну моего рождения.
Дмитрий Волчек: Ирина Борисовна, прошло уже 50 с лишним лет, но, наверное, такие чувства не забываются. Что вы тогда почувствовали, когда открыли эти письма, прочитали и узнали, что вы – дочь поэта, стихи которого знаете с детства?
Ирина Басова: Я почувствовала боль за искалеченную жизнь человека, которого убили в 30 лет, который только начинал, может быть, быть поэтом. Безусловно, боль за маму мою, которая потеряла мужа. Боль за страну, которая так щедро распоряжается жизнью своих лучших сынов. Я говорю патетические слова, но пусть это в таком виде и идет в эфир. Тем более, наш слушатель привык к патетике.
Мне очень жаль, конечно, что мама мне не рассказала какие-то детали. Помимо того, что это моя биография, для меня это было бы очень важно как литературный сюжет, потому что она на самом деле общалась с необычайно интересными людьми, которые формировали наше время и которые меня в каком-то смысле формировали. Мама мне много рассказывала она мне только не говорила, что Корнилов – мой отец. То есть она мне рассказывала и, в какой-то момент — стоп, дальше нельзя идти. Вероятно, была договоренность с моим вторым отцом который, вероятнее всего, очень ревниво относился и к маминому прошлому, и к Корнилову, я так думаю.
Дмитрий Волчек: А вы не чувствовали в детстве этой недосказанности, тайны, страха перед органами?
Ирина Басова: Нет. Детей же не посвящали… Я училась в советской школе. Но, могу сказать к своей чести, что, когда умер Сталин, слез из меня выдавить было нельзя, это точно. То есть наша семья была, скажем так, нормальная – там не было никакого пиетета ни перед коммунизмом, ни перед партией, ни перед Сталиным. У нас в семье царило искусство, культура и, к сожалению великому, мамина болезнь. Потому что, сколько я помню себя, мама была больна – она заболела туберкулезом во время блокады и умерла в Крыму в 60-м году.
Дмитрий Волчек: И в 1960-м году вы получили от бабушки письма…
Ирина Басова: Да. Села в самолет и полетела в город Горький знакомиться с бабушкой. С этого момента я почувствовала себя причастной к семье, когда эта пожилая полная женщина меня обняла ночью. Я ночным поездом приехала из Горького в Семенов. И вот в этот момент произошло это замыкание, я почувствовала, что принадлежу этой семье.
Дмитрий Волчек: Важно сказать, что они не знали – ни ваша мать, ни бабушка – до 1956 года, что Борис Корнилов убит, он думали, что, может быть, он жив. И в письмах времен реабилитации все время возникает вопрос: а, может, он жив где-то?
Ирина Басова: Это было, я думаю, в любой семье. Люди жили надеждой до тех пор, пока им не показывали бумажку, в которой было слово »расстрел». Это слово »расстрел» и подвигло Наталию Соколовскую на подвиг – делать эту книгу. Все началось с нее, книга началась с нашей встречи с Наталией Соколовской. Наташа уже до того сделала книгу »Ольга»…
Дмитрий Волчек: Книга, о которой говорит Ирина Басова, »Ольга. Запретный дневник», вышла в 2010 году. Мы уже рассказывали в радиожурнале »Поверх барьеров» об этом томе, в котором были опубликованы фрагменты дневников Ольги Берггольц разных лет. А в сборнике »Я буду жить до старости, до славы» помещены дневники Берггольц 1928-30 годов – время ее недолгого и несчастливого брака с Корниловым. Я спросил Ирину Борисовну, какое впечатление произвели на нее дневниковые записи первой жены ее отца.
Ирина Басова: Это трагическая судьба, но я знала это и до дневников. Я не знала деталей, не знала ежедневной муки Ольги, но все о ней я знала. Поэтому я была чрезвычайно удивлена, когда в интернете нашла заметку Евгения Евтушенко, который пишет об Ольге так, как будто она всю жизнь была женой Корнилова, и что в 38 году выбили ее ребенка и Корнилова.
Дмитрий Волчек: Вообще много путаницы. В »Википедии» написано, что вы – дочь Ольги Берггольц. Вы пишете в предисловии о легендах, которые окружают имя вашего отца. Действительно, много вранья и ошибок.
Ирина Басова: Это меня и подвигло решиться на публикацию. Вы правильно сказали, что там много личного и, тем не менее, я поняла, что никто, кроме меня, этого сделать не сможет. Это было решение непростое, но я очень довольна, что я на это пошла, и я довольна результатом.
Дмитрий Волчек: Кроме книги, снят еще и фильм о том, как вы приезжаете в Семенов и на Левашовскую пустошь и встречаетесь с сыном Николая Олейникова. Вы знакомы были с ним раньше?
Ирина Басова: Нет, я с ним не была знакома, но со стихами его отца я была знакома с детства. Мама читала нам:
Маленькая рыбка, жареный карась,
Где твоя улыбка, что была вчерась?
Это были люди, которые шутили и, вот — дошутились. Его сын — замечательный человек, прекрасный, и я очень рада, что с ним познакомилась. Конечно, контекст был не самый веселый, но тем не менее. Как Наташа правильно сказала, это был лучший Вергилий по Левашовскому кладбищу.
Дмитрий Волчек: Он говорил, что только два русских поэта были расстреляны и покоятся на Левашовской пустоши – ваш отец и его отец.
Дмитрий Волчек: Я спросил Ирину Борисовну, какое стихотворение отца она хотела бы услышать в нашей передаче.
Ирина Басова: Очень хорошее стихотворение, которое я с детства помню:
Айда, голубарь, пошевеливай, трогай,
Коняга, – мой конь дорогой!
Я люблю »Качку на Каспийском море» — то, что сегодня стало в каком-то смысле, безусловно, классикой. И еще мне нравится стихотворение, которое в книге 1966 года, в Большой серии »Библиотеки поэта», идет как шуточное и неоконченное:
У моей, у милой, у прелестной
на меня управа найдена.
Красотой душевной и телесной
издавна прославилась она.
Говорит, ругается:
— Ты шалый,
я с тобою попаду в беду,
если будешь водку пить — пожалуй,
не прощу,
пожалуй, и уйду.
Навсегда тебя я позабуду.
Я встаю.
В глазах моих темно.
— Я не буду водку пить,
не буду,
перейду на красное вино.
Если говорить серьезно, мне кажется, что, может быть, кто-нибудь из наших литературоведов после книги, о которой мы говорим, перечитает заново стихи поэта Бориса Корнилова — без писем, без политизации. Потому что, на мой взгляд, Борис Корнилов — замечательный лирический русский поэт, его язык литературный несравним ни с каким другим, он очень самобытен. Вот мне хотелось бы, чтобы нашелся среди замечательной плеяды сегодняшних молодых русских литературоведов человек, который заново прочитает для себя и расскажет читателям, что такое русский поэт Борис Корнилов.
Дмитрий Волчек: Пожелание дочери поэта попробовал исполнить Борис Парамонов, прочитавший новое издание стихотворений Бориса Корнилова.
Борис Парамонов: От Бориса Корнилова после его смерти осталась всего лишь песня из кинофильма »Встречный’, естественно, потерявшая имя автора стихов. Но музыку написал сам Шостакович, и она постоянно звучала на концертах и по радио – даже и в сталинское время. После Сталина Борис Корнилов был, как и миллионы других, посмертно реабилитирован, начали выходить его сборники, отдельные стихи помещались в хрестоматии. Самым хрестоматийным было стихотворение »Качка на Каспийском море» с замечательной строчкой »Мы любили девчонок подлых». Вот уже по этой строчке можно было понять, что Корнилов в какой-нибудь комсомольский канон не укладывается, что у него нужно и можно искать чего-то поострее.
Да взять ту же песню о встречном. Пелась-то она пелась, но в сокращенном варианте, не было вот этой строфы с соответствующим припевом: »И радость никак не запрятать, Когда барабанщики бьют. За нами идут октябрята/ Картавые песни поют./ Отважные, картавые/ Идут, звеня./ Страна встает со славою/ Навстречу дня». Вот это слово »картавые», как слово »подлые» в »Качке», сразу же удостоверяет поэта. Поэта можно увидеть по одной строчке – и по одному даже слову. А у Корнилова не только таких слов и строчек много, но и целых стихотворений. Первым делом ищите: есть ли у поэта звук. А у Корнилова он был:
Я от Волги свое до Волхова
По булыжникам, на боку
Под налетами ветра колкого
Сердце волоком волоку.
Он поэт очень не простой, хотя в обличье молодого в двадцатых-тридцатых годах скорее всего ожидался именно какой-нибудь комсомольский энтузиазм. Но тут лучше вспомнить Есенина, который задрав штаны бежал за комсомолом. Борис Корнилов был не столько комсомольцем, сколько попутчиком. Просто жить выпало в это время, а молодому прежде всего хочется жить, и при любом режиме. Это не идеология, а физиология, если угодно.
Но ведь и »физиология» у Корнилова далеко не радостная. С самого начала у него звучат ноты, которые иначе как трагедийными не назовешь. И Есенин, влияние которого очень чувствуется у начинающего Корнилова, не элегический, а скорее хулиганский, отпетый. Корнилов видит себя шпаной, лихим парнем, погубителем несчетных девок. И девки у него в основном подлые. »Молодой, голубоглазой / И рука белым-бела / Ты же всё-таки заразой,/ Нехорошая, была». И образ жизни у него такой был, с пьянством и скандалами, и стихи такие. Его в 1936 году исключили из Союза писателей – надо полагать не только за пьянство.
Вот инспирация Багрицкого — из стихотворения »Начало зимы»:
Довольно. Гремучие сосны летят,
Метель нависает, как пена,
Сохатые ходят, рогами стучат,
в тяжелом снегу по колено.
Опять по курятникам лазит хорек,
Копытом забита дорога,
Седые зайчихи идут поперек
Восточного, дальнего лога.
Оббитой рябины последняя гроздь,
Последние звери – широкая кость,
высоких рогов золотые концы,
декабрьских метелей заносы,
шальные щеглы, голубые синцы,
девчонок отжатые косы…
Тут еще одного одессита, кроме Багрицкого, вспомнить можно – Бабеля, такие его слова: »Мы смотрели на жизнь, как на майский луг, по которому ходят женщины и кони». Но у Корнилова отнюдь не весело на этом лугу, да и не луга у него чаще всего, а лес и болото.
Как и все в тридцатые уже годы, Корнилов думает и пишет о войне. Но ведь какая у него война? Никакого Ворошилова и красных знамен. Стихотворения, так и названное – »Война», – картина убиения и гибели:
Жена моя! Встань, подойди, посмотри,
Мне душно, мне сыро и плохо.
Две кости и череп, и черви внутри,
Под шишками чертополоха.
И птиц надо мною повисла толпа,
Гремя составными крылами.
И тело мое, кровожадна, слепа,
Трехпалыми топчет ногами.
На пять километров и дальше кругом,
Шипя, освещает зарница
Насильственной смерти щербатым клыком
Разбитые вдребезги лица.
Убийства с безумьем кромешного смесь,
Ужасную бестолочь боя
И тяжкую злобу, которая здесь
Летит, задыхаясь и воя.
И кровь на линючие травы лия
Свою золотую, густую.
Жена моя! Песня плохая моя,
Последняя, я протестую!
И еще одно стихотворение того же плана – »Вошь», поразительное по тяжелой экспрессивности. И это не только Владимира Нарбута напоминает, любившего такую негативную фламандщину, а даже Бодлера, знаменитую »Падаль».
Уже наделенный такими клеймами, Корнилов пытался найти другие темы и ноты, воспеть простую радость бытия – комсомольского ли, просто молодежного. И это тоже получалось, потому что талант не изменял:
Пойте песню. Она простая.
Пойте хором и под гитару.
Пусть идет она, вырастая,
К стадиону, к реке, к загару.
Пусть поет ее, проплывая
Мимо берега, мимо парка,
Вся скользящая, вся живая,
Вся оранжевая байдарка.
Но время менялось совсем к худшему. Вот Корнилов пишет »Ленинградские строфы» – и девчонка уже не подлая, а хорошая, сознательная комсомолка, впервые голосующая на выборах в Ленсовет. Но последнее стихотворение этого цикла – убийство Кирова.
Корнилову оставалось жить три года.
Он был тогдашним Евтушенко, молодым Евтушенко. И как же повезло тому, что он родился на четверть века позже Корнилова.
Наталия Соколовская: Умница такая! Говорит детям: пускай почитают »Архипелаг ГУЛАГ», пускай почитают »Википедию». Как передать этот страх, вот это стеснение всех жизненных сил души, в котором люди пребывали в этом государстве в течение стольких лет? Это слишком легкая история – прочитай там, прочитай сям. Надо как-то иначе с людьми разговаривать и объяснять, что было с ними, с их близкими, с их страной, и как жить дальше.
Работа над книгой о Берггольц и книгой о Корнилове показала мне, что мы продолжаем жить, в известном смысле, в том же обществе. Потому что общество с собой не разобралось, не было какого-то процесса, который бы показал нам, почему мы смогли, с одной стороны, позволять делать с нами то, что с нами делали, а, с другой стороны, почему мы сами с собой это делали. Почему десталинизация – это такая трудная история? Потому что мы сами сейчас являемся носителями генов и палачей, и их жертв. Ахматова во второй половине 50-х годов пишет, что сейчас возвращается Россия сидевшая, и »две России – Россия сидевшая и Россия сажавшая – посмотрят в глаза друг другу», так вот мы, в сущности — поколение, которое родилось от этого страшного взгляда, мы несем в себе эти оба заряда. И разбираться, конечно, сейчас нам с самими собой невероятно сложно, но это нужно. Вот книга о Корнилове. За что человека убили? За что? Что эта система, что эти органы НКВД, что делала система с этими людьми?
Трудно представить, что машины-душегубки были впервые применены на территории Советского Союза вовсе не гитлеровскими захватчиками впервые, а были они применены в конце 30-х нашими же гражданами против наших же граждан. Потому что, когда наших граждан, которые были объявлены »врагами народа», вели на расстрел, чтобы они там не очень бегали, не очень сопротивлялись и не мешали себя расстреливать, их по дороге немножко придушивали. Или изобретение капитана Матвеева, который работал здесь, в Ленинградском НКВД – колотушки, которыми людей оглушали, чтобы они не очень сопротивлялись, когда их будут убивать. Вы понимаете, это делали наши люди с нашими людьми! Вот оставить это все вот так? На самом деле ответа на это нет. Иногда мне кажется, что проблема медицинская, потому что она настолько непредставима. Берггольц в одном из дневников, это 1936 год, когда начинается эта истерия, эти все процессы начала Большого террора, когда этот маховик начинает работать, арестовали одного, второго, третьего, она говорит: »Как же я проглядела? Как же я не видела? Этого не может быть». То есть это человеческое, божественное в ней сопротивляется. И при этом она заставляет себя, сама себя убеждает говорить: нет, это есть, это так — значит, я не увидела, я просмотрела.
Дмитрий Волчек: И ведь сама невольно сделала что-то для того, чтобы Корнилова признали контрреволюционером, чтобы у нее создалась такая репутация — добивалась, чтобы его исключили из пролетарской писательской ассоциации. Конечно, это до большого террора было, но все равно…
Дмитрий Волчек: Дневник Берггольц 1928-30 гг, вошедший в книгу Корнилова, я назвал »дневником барышни», и Наталия Соколовская со мной не согласилась.
Наталия Соколовская: Во-первых, виден Ольгин темперамент, Ольгино эго невероятное. Понятно, что этот брак был ошибкой, понятно, что она ревнует к Татьяне Степениной, но посмотрите, как она быстро оказывается в таком литературном истеблишменте. Там же уже мелькают имена тогдашних и будущих литературных функционеров. Юрий Либединский, с которым у нее начинались какие-то отношения, но который, в итоге, стал мужем ее сестры Марии. Была очень интересная публикация Наталии Громовой в сборнике Пушкинского Дома, посвященном столетию Берггольц, о Берггольц и Леопольде Авербахе. Уже после Корнилова, она уже была замужем за Николаем Молчановым, у нее развивается роман со страшным человеком, таким партийно-литературным генералом Леопольдом Авербахом.
А вот »дневник барышни» сейчас тоже Пушкинский Дом издал, издал книгу материалов о Берггольц, тоже Наталия Прозорова, и там дневник Ольги 13-14-летней. Это потрясающе, когда ты видишь эту верующую, ходящую в церковь девочку, и буквально через три года, в 17 лет, она уже знакомится с Корниловым. И вот этот скачок, что сделало время, эти 20-е годы, как они повлияли на сознание – это же невероятная история.
Дмитрий Волчек: Тут нужно сказать, что дневник, который опубликован в корниловском сборнике, написан как бы и для Корнилова, потому что он читал его, комментировал, отмечал свое несогласие с ее записями, а она писала о своих любовных переживаниях, намекала на измены, на желание влюбиться, разжигала в нем ревность. Так что дневник этот был инструментом в отношениях с мужем…
Наталия Соколовская: Я не уверена, что она была в восторге от того, что он это читал.
Дмитрий Волчек: Но знала об этом.
Наталия Соколовская: Да, она его, безусловно, пыталась держать в тонусе. Это был ранний брак. У нее начинался роман с замечательным человеком Геннадием Гором, но Гор был, по всей видимости, не так смел, как этот провинциальный замечательный мальчик, который там покорил всех и собой, и своими стихами – Борис Корнилов. Наверное, брак этот был ее первый сломом, потому что это был не очень удачный опыт, прямо скажем, и, может быть, все то, что потом дальше в ее личной жизни происходило, в каком-то смысле было последствием и этого брака. Корнилов, мне кажется, с меньшими потерями вышел из этого личного испытания, и его следующий брак с Люсей Бернштейн, Людмилой Григорьевной, мамой Ирины, он был для него очень, если так можно сказать, благополучным. Но был ли он благополучным для Люси? Потому что, безусловно, она была увлечена, это есть в книге. Еще чем хороша эта книжка, что там, кроме переписки Людмилы Григорьевны с матерью Корнилова – ее воспоминания, очень короткие, но, тем не менее, достаточно отчетливо говорящие о том, что было. Конечно, она была вовлечена в этот поэтический круговорот, в этот вихрь.
Дмитрий Волчек: Но она была совсем молоденькой, ей 16 лет было, когда они познакомились.
Наталия Соколовская: Но она рядом с ним как бы росла. Там впервые приведена фотография замечательная, она еще не до конца атрибутирована, где какая-то театральная группа (это, видимо, не артисты, а служебная бригада), а на переднем плане сидят Зинаида Райх с букетом цветов, Мейерхольд, дальше Людмила (Люся) и Корнилов. Это, видимо, 1935-36 год, 35-й, скорее всего. Боже мой! Мы рассматривали эту фотографию, отсканировав, рассматривали ее на экране, это надо видеть, какое же у нее там измученное лицо! Она тоже пишет об этих загулах Бориса — понятно, что для нее этот брак был большим испытанием.
Дмитрий Волчек: Я спросил Ирину Басову, дочь поэта, что она думает о дискуссии Бориса Акунина и Алексея Навального о десталинизации.
Ирина Басова: Я на стороне исторической правды. Мне кажется, что Сталин настолько уже развенчан, что надо быть просто слепым, тупым, немым, чтобы не понимать сталинизм вообще, и роль этого человека, в частности, роли этого больного параноика. Я к нему так отношусь. Потому что такие преступления творить может только человек больной.
Я десять лет проработала в антисоветской газете и очень этим горда. В те годы, когда я работала в »Русской мысли», это был единственный свободный орган, орган русского правозащитного движения. Безусловно, я категорически против Сталина, я категорически против сталинизма, но я не беру на себя смелость делать какие-то политические прогнозы. Но то, что я категорически против Путина, это однозначно.
Дмитрий Волчек: В последний раздел сборника »Я буду жить до старости, до славы» вошли материалы следственного дела, заведенного в марте 1937 года НКВД в Ленинграде. Бориса Корнилова обвиняли в том, что он »занимается активной контрреволюционной деятельностью, является автором контрреволюционных произведений и распространяет их, ведет антисоветскую агитацию». 20 февраля 1938 года поэт был расстрелян. По заданию органов экспертизу стихотворений Корнилова проводил литературовед Николай Лесючевский. Ровесник Корнилова, Лесючевский пережил его ровно на 40 лет и сделал завидную карьеру: был главным редактором издательства журнала »Звезда», главным редактором издательства »Советский писатель», членом правления Союза писателей СССР. Вот фрагмент из его экспертизы, сохранившейся в следственном деле Корнилова:
Дмитрий Волчек: Я попросил Наталию Соколовскую рассказать о следственных делах Корнилова и Берггольц, фрагменты которых она опубликовала.
Дмитрий Волчек: А сколько там закрытых страниц?
Наталия Соколовская: Там не видно, они просто вдеты в конверты, и ты не видишь, что там. Что касается Ольги, то первый раз для меня отксерокопировали несколько страниц дела, они есть в книге, а все остальное можно было только пролистать. И только потом разрешили. Потому что я там какие-то вещи увидела, которые меня поразили, а напротив меня сидела сотрудница Архивной службы, просто на расстоянии полувытянутой руки, и это было очень трудно. Но второй раз дали. И тогда оттуда я выписала, что Ольга проходила в 1937 году как свидетель по делу Авербаха, и что там она в первый раз потеряла на большом сроке ребенка. То, что она проходила по делу Авербаха, тоже никто не знал. То есть что-то удалось оттуда выписать.
После того, как Ольга отсидела сама, в 1939 она вышла, она была очень умная девушка, талантливая, и она ведь первое, что пишет в 1939 году, это стихи, посвященные Борису Корнилову:
И плакать с тобой мы будем,
Мы знаем, мы знаем, о чем.
И понятно, что речь там идет не только об умершей их общей дочери, а о том, что сделали с ним, и о том, что она поняла про себя, какой она была до того, как стала понимать, что происходит в стране на самом деле. Потому что строки »стереть с лица советской земли их мерзкий, антинародный переродившийся институт» написаны после тюрьмы – только тюрьма ей дала этот опыт.
Наталия Соколовская: Эта организация — КГБ продолжает быть хозяином этой страны и решать наши судьбы. Я не верю в то, что у людей, которые идут работать в КГБ, все в порядке с душой. Это особенные люди. Они социально опасны. Представьте руководство страны, в котором, в основном, сидят люди из этой структуры, которая этот народ уничтожала, которая этот народ унижала самым чудовищным способом. Как они исторически, как они преемственно должны относиться к этому народу, как они к нам относятся, и чего нам от них ждать, ждать от людей, которые нас уничтожали, унижали, выгоняли из страны? Это генетически иначе запрограммированные люди. Когда мне говорят про какого-то человека, что он симпатичный, что он в церковь ходит, а он кагебешный чин, я могу сказать только одно — сколько бы он в церковь ни ходил, никогда он не отмолит то, что сделали люди его организации с народом этой страны.
________________________________________
Радио Свобода © 2012 RFE/RL, Inc. | Все права защищены.