в бане с сыновьями история
Давай сынок чаю попьём — сказала мама, а глаза у неё «пустые», без выражения. Улыбка как приклеенная
Страшные рассказы|Мистические истории из жизни
Родом я из глухой деревушки Тамбовской области. Кругом леса да болота. Раньше колхоз у нас большой был, да потом развалилось всё.
Молодёжь в город подалась, а старики так и остались в деревне, свой век доживать. Мама моя тоже не уехала, хотя и звали её к себе, в город. Но она не в какую, тут говорит свой век доживать буду и всё тут.
Ездили в гости, навещали её, помогали с огородом и по дому. В общем всё обычно.
Но потом приключилось горе. Мама заболела, сильно. Позвонила соседка — баба Шура, говорит приезжайте срочно, слегла мать ваша, плохо ей сильно.
Естественно, мы с женой, быстро собрались и рванули в деревню.
Я не буду писать про своё состояние, итак всё понятно. В родном доме мы пробыли четыре дня, без мамы он казался пустым и холодным.
На четвёртый день, мы с женой решили прибраться в доме. Занавесить всё, чтобы пыль поменьше садилась. Когда мы ещё сюда приедем.
Провозились до ночи. Тогда я и решил напоследок попариться, перед отъездом, да и пыль с себя смыть, хоть и было уже половина второго ночи.
Растопил баньку, жена помылась первой, я за ней. Банька вышла на удивление хорошей. Отпаривался я долго, около часа наверное.
Потом слышу, кто-то дверь в предбанник открыл. Ну думаю жена пришла, гнать меня из бани, а долго тут сижу уже. Но ни кто не заходит!
Что такое? Ладно, пойду сам посмотрю. Обмотался полотенцем и вышел в предбанник и…
И застыл как вкопанный. На лавочке сидела моя мама! Я понимаю всю абсурдность ситуации, но она передо мной! Смотрит на меня и улыбается!
-Мам, а чего ты тут? — спросил я севшим, дрожащим голосом.
-Соскучилась по тебе, вот повидаться пришла, или не рад?
-Ну что ты сынок застыл? Давай чайку после баньки попьём
Я смотрю на неё и не могу её взгляд поймать, он пустой какой-то и смотрит в никуда, а улыбка фальшивая, «пластиковая», как у куклы.
У меня в голове туман какой-то, вроде бы и соображаю, а с другой стороны, как во сне.
-Ну давай, иди за чайником, я тут подожду
Как сомнамбула, я вышел из бани и направился к дому, не обращая внимания, что иду босиком, не надев сланцы.
Жена возилась на кухне, когда я вошёл. Увидев меня, она спросила:
-Ты чего это бледный такой? Приведение увидел?
Я кивнул и молча взяв чайник, развернулся к выходу. Жена ухватила меня за руку и заглянула мне в глаза
-Ты чего Дима? Зачем тебе чайник?
-Там мама, чай попросила. Сейчас отнесу. Она ждёт.
Я увидел как зрачки жены расширились и в её глазах появился страх. Она отняла у меня чайник и начала трясти меня за плечи. Но я не обращал на неё внимания, я просто пёр к выходу, как танк.
В чувство меня привела пощёчина. Я потряс головой и уже осмысленно посмотрев на жену, спросил:
-Ты чего меня бьёшь?
Она рассказала, как я пришёл за чайником и сказал, что в бане мама ждёт. Тут меня уже не на шутку пробрало. На голове зашевелились волосы, сердце на миг дало сбой.
Мы заперли двери и включив везде свет, просидели на кухне до утра.
Утром, вооружившись вилами, я пошёл к бане, позади меня, прикрывая тыл, кралась супруга со старой огромной сковородой.
Аккуратно открыв дверь, я с вилами на перевес, влетел во внутрь.
Там никого не было, только мои сланцы стояли около двери.
Соседка, баба Шура, увидев меня с вилами, поинтересовалась, кого я тут с утра гоняю. Мы рассказали ей о ночном приключении.
Баба Шура перекрестилась и сказала:
-Не мать то была. Банник это. Нельзя после полуночи в бане мыться. Повезло, что без последствий ушёл.
Автор Роман Кац
Также наши рассказы можно почитать на Яндекс Дзен, ссылка на канал в Дзене:
Капучино
Дорогой читатель, если понравился рассказ, если не сложно, поделись в соцсетях. Это нужно для развития сайта. Спасибо, что читаете.
Рассказ про баню зимой с женщиной
. Солнце еще не встало, а Мишка уже был на Барсучьем бору. Там, километрах в трех от деревни, стоял пустующий домик серогонов. Мишка сделал еще ходку до деревни, притащил рыбацкие снасти и, вернувшись назад, замел еловым лапником свои следы.
Теперь он чувствовал себя в безопасности, затопил жаркую буржуйку, наварил картошки, с аппетитом поел.
Солнце стояло уже высоко, когда он отправился к реке ставить верши. С высокого берега открывалась неописуемая красота лесной речки, укрытой снегами. Мишка долго стоял, как зачарованный, любуясь искрящимся зимним миром. На противоположной стороне реки на крутом берегу стояла заснеженная, рубленая в два этажа из отборного леса дача бывшего директора леспромхоза, а ныне крутого бизнесмена –лесопромышленника. Окна ее украшала витиеватая резьба, внизу у реки прилепилась просторная баня. Дача была еще не обжита. Когда Мишка уезжал в Питер, мастера из города сооружали камин в горнице, занимались отделкой комнат. Теперь тут никого не было. И Мишка даже подумал, что хорошо бы ему пожить на этой даче до весны. Все равно, пока не сойдет снег, хозяевам сюда не пробраться. Но тут же испугался этой мысли, вспомнив, что за ним должна охотиться милиция.
Он спустился к реке, прорубил топором лед поперек русла, забил прорубь еловым лапником так, чтобы рыба могла пройти только в одном месте, и вырубил широкую полынью под вершу.
Скоро он уже закончил свою работу и пошел в избушку отдохнуть от трудов. Избушка была маленькой, тесной. Но был в ней особый лесной уют. Мишка набросал на нары лапника и завалился во всей одежде на пахучую смолистую подстилку, радуясь обретенному, наконец, покою.
Проснулся Мишка от странных звуков, наполнивших лес. Казалось, в Барсучьем бору высадился десант инопланетян, производящих невероятные, грохочущие, сотрясающие столетние сосны звуки. Мишка свалился с нар, шагнул за двери избушки.
— Путана, путана, путана! — гремело и завывало в бору.— Ночная бабочка, но кто ж тут виноват?
Музыка доносилась со стороны реки. Мишка осторожно пошел к берегу. У директорской дачи стояли машины, из труб поднимались к небу густые дымы, топилась баня, хлопали двери, на всю катушку гремела музыка, то и дело доносился заливистый девичий смех.
У Мишки тревожно забилось сердце. Он спрятался за кустами и, сдерживая подступившее к горлу волнение, стал наблюдать за происходящим.
Он видел, как к бане спустилась веселая компания. Впереди грузно шел директор их леспромхоза, следом, оступаясь с пробитой тропы в снег и взвизгивая, шли три длинноногие девицы, за ними еще какие-то крупные, породистые мужики. Скоро баня запыхала паром.
Изнутри ее доносилось аханье каменки, приглушенный смех и стенания.
Наконец, распахнулись двери предбанника, и на чистый девственный снег вывалилась нагишом вся развеселая компания. Мишкин директор, тряся отвислым животом, словно кабан пробивал своим распаренным розовым телом пушистый снег, увлекая компанию к реке, прямо в полынью, где стояла Мишкина верша.
Три ображенные девицы оказались на льду, как раз напротив Мишкиной ухоронки. Казалось, протяни руку и достанешь каждую.
От этой близости и вида обнаженных девичьих тел у Мишки, жившего поневоле в суровом воздержании, закружилась голова, а лицо запылало нестерпимым жаром стыда и неизведанной запретной страсти.
Словно пьяный, он встал, и, шатаясь, побрел к своему убогому пристанищу. А сзади дразнил и манил волнующе девичий смех и радостное повизгивание.
В избушке смолокуров он снова затопил печь, напился чаю с брусничным листом и лег на нары ничком, горестно вздыхая по своей беспутной никчемной жизни, которая теперь, после утреннего заявления по радио, и вовсе стала лишена всякого смысла.
Мишка рано остался без родителей. Мать утонула на сплаве, отец запился. Сказывают, что у самогонного аппарата не тот змеевик был поставлен. Надо было из нержавейки, а Варфоломей поставил медный. Оттого самогонка получилась ядовитая.
Никто в этой жизни Мишку не любил. После ремесленного гулял он с девицей и даже целовался, а как ушел в армию, так тут же любовь его выскочила замуж за приезжего с Закарпатья шабашника и укатила с ним навсегда.
А после армии была работа в лесу, да пьянка в выходные. Парень он был видный и добрый, а вот девиц рядом не случалось, остались в Выселках одни парни, девки все по городам разъехались. Тут поневоле запьешь! Уж лучше бы ему родиться бабки Саниным козлом! Сидел бы себе на печи да картошку чищеную ел. Ишь, в кабинете ему студено!
Мишке стало так нестерпимо жалко самого себя, что горючая слеза закипела на глазах и упала в еловый лапник.
. Ночью он вышел из избушки, все та же песня гремела на даче и стократным эхом прокатывалась по Барсучьему бору:
«Путана, путана, путана,
Ночная бабочка, но кто ж тут виноват?»
Столетние сосны вздрагивали под ударами децибелл и сыпали с вершин искрящийся под светом луны снег. Луна светила, словно прожектор. В необъятной небесной бездне сияли лучистые звезды, и, ночь была светла, как день.
Мишку, будто магнитом, тянуло опять к даче, музыке и веселью. И он пошел туда под предлогом перепроверить вершу. Ее могли сбить, когда ныряли в прорубь, или вообще вытащить на лед.
Директорская дача сверкала огнями. берега Мишка видел в широких окнах ее сказочное застолье, уставленное всевозможными явствами. Кто-то танцевал, кто-то уже спал в кресле. Вдруг двери дачи распахнлись, выплеснув в морозную чистоту ночи шквал музыки и электрического сияния.
Мишка увидел, как кто-то выскочил в огненном ореоле на крыльцо, бросился вниз в темноту, заскрипели ступени на угоре, и вот в лунном призрачном свете на льду реки он увидел девушку, одну из тех трех, что были тут днем. Она подбежала к черневшей полынье, в которой свивались студеные струи недремлющей речки, и бросилась перед ней на колени.
Мишка еще не видывал в жизни таких красивых девушек. Волосы ее были распущены по плечам, высокая грудь тяжело вздымалась, и по прекрасному лицу текли слезы.
Вновь распахнулись дачные двери, и на крыльцо вышел мужчина:
— Марго! — крикнул он повелительно.— Слышишь? Вернись! Видимо, он звал девушку, стоявшую сейчас на коленях перед полыньей.
— Маля! — повторил он настойчиво,— Малька! Забирайся домой. Я устал ждать.
Девушка не отвечала. Мишка слышал лишь тихие всхлипывания. Мужчина потоптался на крыльце, выругался и ушел обратно. Девушка что-то прошептала и сделала движение к полынье.
Мишке стало невыносимо жалко ее. Он выскочил из кустов и в один миг оказался рядом с девицей.
— Не надо! — сказал он деревянным голосом.— Тут глубоко. Девица подняла голову.
— Ты кто? — спросила она отрешенно. От нее пахло дорогими духами, вином и заграничным табаком.
— Мишка,— сказал он волнуясь.
— Ты местный?
— Живу тут. В лесу,— все так же деревянно отвечал Мишка. Девица вновь опустила голову.
— А я Марго. Или Маля. Путана.
— Это, стриптизерша, что ли?
-Да нет. Путана.
-Ты, это, не стой коленками на льду-то,— предупредил Мишка.— А то простудишься.
Девица вдруг заплакала, и плечи ее мелко задрожали. Мишка, подавив в себе стеснение, взял ее за локотки и поставил рядом с собою.
— Слышишь, Мишка,— сказала она вдруг и подняла на него полные горя прекрасные глаза.— Уведи меня отсюда. Куда-нибудь.
И Мишка вдруг ощутил, что прежнего Мишки уже нет, что он весь теперь во власти этих горестных глаз. И что он готов делать все, что она скажет.
— У меня замерзли ноги,— сказала она.— Погрей мне коленки. Мишка присел и охватил своими негнущимися руками упругие колени
Мали. Ноги ее были голы и холодны. Мишка склонился над ними, стал согревать их своим дыханием.
— Пойдем,— скоро сказала она.— Уведи меня отсюда скорее.
— Они поднялись по тропе в угор. Неожиданно для себя Мишка легко подхватил ее на руки и понес к своему лесному зимовью. А она охватила его руками за шею, прижалась тесно к Мишкиной груди, облеченной в пропахшую дымом и хвоей фуфайку и затихла.
Когда Мишка добрался до избушки, девушка уже глубоко спала.
Он уложил ее бережно на укрытые лапником нары и сел у окошечка, прислушиваясь к неизведанным чувствам, полчаса назад поселившимся в его душе, но уже укоренившимся так, словно он вечно жил с этими чувствами и так же вечно будет жить дальше.
Маля чуть слышно дышала. Ночь была светла, как день. За окошком сияла прожектором луна.
В бане с сыновьями история
Такой длинный день
Михаська перемахнул через борт грузовика, и каблуки звонко цокнули об асфальт. Всё! Лето позади, и скоро в школу.
– Ну ладно, – сказал ему Сашка, – до завтра!
Михаська тряхнул головой и хлопнул Сашку по плечу. Да, скоро в школу, немного осталось, каждый денек на вес золота. Вот завтра они и собрались порыбалить. Михаська представил, как стоят они, закатав штанины, по колено в воде и поплавки мельтешат, пляшут, сливаются с колеблющейся водой.
– Не опаздывай! – сказал Сашка. – Мух я наловлю…
Сашка побежал через дорогу. Михаська посмотрел ему вслед и улыбнулся: «Все-таки трудяга этот Сашка!» Даже в День Победы всем дела нашел. Михаська вспомнил, как это было. В тот день, когда все уже наорались, наговорились, натолкались на радостях, в класс пришла Юлия Николаевна, в шелковом платье с белым воротничком, с двумя орденами Ленина, и спросила, как они собираются отметить такой день.
Ребята запереглядывались, все даже растерялись немного – никто об этом не думал, все с ума прямо посходили от счастья. И вдруг Сашка Свиридов сказал, что надо посадить деревья возле дороги, которая идет на Москву. Когда они ехали сюда в эвакуацию, дорога была совсем голая, ни одного деревца.
Еще Сашка сказал, что деревья надо посадить до самой Москвы, но это он, конечно, загнул. Один их класс до Москвы деревья посадить не мог; для этого им надо было бы, наверное, сто лет сажать деревья.
Обидно, конечно: они посадили целую тысячу деревьев, но Михаська сам, собственными руками так ни одного и не посадил. Он копал ямы, а ставили туда саженцы и засыпали корни землей девчонки или те, кто послабее. Михаська пошевелил лопатками: будто по спине кто ногами ходил. Накопался досыта. Ну да ладно… Зато завтра. Он снова представил поплавок, пляшущий на волнах.
Мимо ехала лошадь с сеном. Она шла понурив голову, а на огромном возу, свесив босые ноги, сидела девчонка. Она смотрела по сторонам и совсем забыла про свою лошадь. Михаська подумал, что сегодня какой-то длинный день. Тащится, словно эта лошадь с сеном. И сколько в жизни вот таких дней! Будто серые, пасмурные облака. Но все-таки бывают в жизни у человека дни, которые по пальцам можно пересчитать. Потому что они будто только что увиденное кино: помнятся от самого начала до самого конца и со всеми подробностями. Сколько бы человек ни жил потом – десять… двадцать, а может быть, и сто лет, – все равно такие дни он помнит так, как будто это было вчера.
Лично у Михаськи был пока что один такой день.
Конечно, каждому человеку хочется, чтобы такие дни, которые в памяти, как зарубки на дереве, помнились бы потому, что они с утра и до самого вечера состояли из одного только счастья.
Например, такой день мог бы начаться с того, что по дороге в школу Михаська нашел бы сотенную. Лежит себе этакий кусок бумаги, сложенный вчетверо, лежит, на людей смотрит. Ждет, кто его подберет. И вот идет Михаська и находит эту деньжищу – именно он, а не кто-нибудь. А потом бы вдруг отменили уроки; и, конечно, он кинулся бы на улицу Ленина, к магазину с высокими ступеньками. Мама рассказывала, что раньше, при царе Николае Втором, когда она была совсем маленькой, в этом магазине торговал какой-то купец по фамилии Кардаков. Купца уже давно не было, да и магазина тут не было – его закрыли, когда началась война, и сделали в нем фабрику, где усталые женщины шили солдатское белье. Фабрика считалась оборонным объектом, но Михаська-то знал точно, что там шьют кальсоны. У Сашки Свиридова там мать работает. Но хотя шили в бывшем магазине купца Кардакова теперь кальсоны для солдат, здание это с крутыми каменными ступеньками и с перилами в виде железных лир все в городе называли по-старому, как при Николае Втором, – «кардаковским».
А нынешней весной «кардаковский» стал самым известным местом среди мальчишек и девчонок. Городской молокозавод освоил производство мороженого, и продавалось оно не где-нибудь, а у «кардаковского», под крутыми ступеньками с железными лирами в качестве перил.
Так вот, в свой самый счастливый день Михаська кинулся бы, конечно, с Сашкой к «кардаковскому» и купил бы сразу четыре порции мороженого, потому что на сто рублей как раз выходило ровно четыре порции. Он прошелся бы по улице от нечего делать, ну а потом можно было бы совершить какой-нибудь подвиг.
Конечно, отец не был на Параде Победы, он бы уж обязательно написал, если бы был, но все равно.
Эх, отец. Когда только он приедет?
Много солдат уже вернулось домой. Каждый вечер к московскому поезду шли женщины. Они ходили потому, что солдаты не любили давать телеграммы. Они почему-то приезжали вдруг, неожиданно, как снег на голову. И женщины ходили к поезду посмотреть, не вернулся ли муж. Или отец. Или брат.
Михаська тоже ходил несколько раз. Но отец не приезжал. Только присылал треугольнички. Однажды он написал, что осенью, видимо, его отпустят и тогда они с Михаськой пойдут на охоту.
Вот здорово! На охоту. Михаська сразу решил, что обязательно попросит отца взять и Сашку, ему же не с кем ходить на охоту. И пойдут они с Сашкой по лесу – ружья наперевес.
Но до осени было еще далеко… А осень тоже длинная – когда он приедет?
Михаська вздохнул, подумав, что ему надо идти мимо «кардаковского», а значит, и мимо мороженого.
Что там мечтать о каком-то счастливом дне! Про отца ничего не известно, а сотенные разве валяются на дороге? Чушь, это можно только придумывать.
А у Михаськи, если уж говорить о дне, который запомнился навсегда, он был совсем другой.
Но все равно. Надо смотреть правде в глаза. Даже если от такой правды плакать хочется.
Михаська вспомнил тот день. Утром его разбудила мать. Михаська взглянул на заиндевевшее окно и увидел, что мороз очень занятно разрисовал стекло. Не какими-нибудь цветочками, елочками-палочками. Узор был очень похож на орден Александра Невского – Михаська видел его у одного раненого в госпитале, когда они выступали там с шефским концертом. По стеклу разбегались лучи, а между ними еще лучи, и рисунок был такой четкий и ясный, что Михаська его забыть, конечно, не мог.
Потом он встал, сунул в портфель жестяной подсвечник, сбегал на кухню и отрезал столовым ножом от большой свечи новый кусок. Света в школе не было, и по утрам, когда еще темно, они зажигали свои свечки, а на столе у Юлии Николаевны стояла медицинская спиртовка, только вместо спирта в ней был керосин. Это очень забавно – сидишь в полумраке и на каждой парте по два свечных огарка, будто на елке. Спичек тоже не хватало, их выменивали на рынке на хлеб, и Юлия Николаевна, входя в класс со своей горящей спиртовкой, обходила парты и зажигала все свечки, «давала прикурить», как говорил Сашка.
Женская баня
В один из субботних дней мы так же пришли в баню. А бабушка у меня любила много поговорить, потереть спину подругам и приятельницам. В тот день так же была моя тётя с двоюродной сестрой, а так как я не очень любила париться, от бабушки я ещё могла сбежать, чтоб не сидеть в парилке, а вот от моей тёти это было сделать невозможно. Мы посидели на 4 полке, это была самая высокая и самая страшная для меня. Я погрелась даже больше чем обычно и пошла в умывальную так называемую. В тот момент я почувствовала, как у меня слегка закружилась голова и прибежала моя бабушка, схватила меня и в коридор проводила, где все одеваются и раздеваются, чтоб подышать. Я села на скамейку стало чуть полегче, раньше ещё продавали соки вкусные, вот купила мне бабушка яблочный сок, я укуталась в полотенце. И сидела в коридоре одна. Меня, помню, ещё затошнило, ну, в общем, плоховато было. Чуть дальше, в небольшой комнате, сидела женщина, она продавала билеты и разливное соки, иногда она могла зайти в саму баню, чтоб подмести лишние листья от веников или поправить душ, или ещё что-нибудь по мелочи. Как правило, заходила она в одежде.
Они тоже вышли, я уже одетая ждала бабушку.
В коридоре было прохладненько и хорошо. И Алёна с мамой, то есть с моей тётей, тоже пошли купить сок. И когда мы уже шли с бани вчетвером, она мне сказала:
— Странно, тётя Рита была в такой яркой кофточке, как только она успевает переодеваться так быстро потом в чёрный халат?!
Я ей ответила, что она не переодевалась, она так и была в кофте, и разгадывала кроссворды.
— Нет, после того как ты ушла, через несколько минут она проходила мимо женщин, именно в чёрном длинном платье или халате, и походкой такой необычной, и без веника.
— Тётя Рита сидела в комнате своей, мне, когда полегчало, я бродила туда-сюда пока вас ждала, и она пожелала мне с лёгким паром.
Мы как-то недавно обсуждали эту историю, моя сестра сказала, что действительно запомнила женщину в чёрном платье или халате, но лица совсем не помнит.
Я до сих пор думаю, интересно, может, правда какая-то гостья пересекала наш бренный мир или моей сестре привиделось, хотя дети как никто другой многое видят отчётливо. Сейчас вместо бани там контора жкх.
Ещё хотелось бы сказать, что эта добрая милая женщина, тётя Рита, которая очень долго отработала в бане, потом поменяла работу, умерла не так давно, в ноябре, причём в пятницу 13, и очень странно все произошло. Ну я думаю, что стоит написать и про неё историю. Очень жалко женщину, добрая была, и сын остался, 25 лет.
Истории закоренелого банщика 4
В тот день, а был это выходной, я отправился попариться, сам. Моя, осталась помогать соседке, её же лучшей подружке, к юбилею готовиться. Она, вообще, не такая любительница, как я и бывало и без особых, причин пропускала баню.
В тот день сразу, не заладилось. Я пришёл на открытие бани и застал не большую очередь. Оказывается, в отделение не запускали, так как в котельной были какие-то проблемы, с подачей воды и Семёныч, слесарь-истопник, героически их преодолевал. Работники бани не знали, открывать ли заведение, до решения слесаря.
Наконец, причина была устранена, но неисправность требовала постоянного наблюдения и по проявлению, сразу оперативно устранялась. Так, что, не повезло Семёнычу. Придётся, весь день, в душной, котельной сидеть.
Волнение ушло и все принялись за привычные банные процедуры. Не успел я, после парной, насладиться, истомой, под мятный чаёк, как, в отделение зашла, заведующая бани и что-то, не громко, но эмоционально, начала рассказывать уборщице. Та качала головой и начала посматривать в мою сторону.
«Натворил что-то?» — спрашивал я, сам себя, но ничего, противоправного вспомнить не мог. Мария Андреевна, так звали нашу уборщицу, подошла ко мне и спросила:
— Вы можете подойти к столу моему? Заведующая хочет, о чём-то поговорить с Вами.
Я обмотался полотенцем и пошлёпал за Андреевной. Заведующая, женщина, лет сорока, начала извиняться, а потом сказала:
— Вы, вот, в этом отделении, как-то розетки ремонтировали …
— Какие-то претензии к работе имеются? – перебил я её.
— Нет, нет. Что Вы, что Вы. Наоборот, мои извинения за беспокойство и огромное спасибо, за помощь.
— Тогда, в чём причина?
— Я хотела, Вас, попросить, посмотреть ну это … Короче, свет пропал.
Я имел отношение к электричеству и как-то, подправил розетку, в нашем отделении, поскольку и мужики и я, без чая сидели. А это, как известно, не порядок. Вот Андреевна и запомнила меня.
Я посмотрел на потолок. Все лампы горели.
— У нас, обычно, Семёныч, светом занимается, но сегодня, он, от котельной, оторваться не может. Поломка там. Сидит рядом и оперативно исправляет. С недельки, ремонт начнём. Не может он оторваться. А на выходной, когда мы электрика дождёмся?
— Ну и где этот свет? На входе или в гардеробной? – не охотно, спросил я.
— Нет. В парилке – уже веселее сказала заведующая.
— Я только оттуда – сообщил я работницам бани.
— А, в женском отделении. Вообще свет пропал. В парилке совсем нет. А в моечной, половина ламп погасла – продолжала вещать заведующая.
— Э, нет. Вы хотите, что бы я, по женскому отделению, расхаживал? Представляю реакцию. – начал упираться я – Там, моя рассказывала, чуть слесаря, вашего, Семёныча, не затоптали. Какие-то тётки, командировочные. Думали подглядывать, прокрался.
Заведующая и Андреевна рассмеялись.
— Зато потом, когда разобрались, чаем и кофе, его отпаивали. От перепуга, лечили. Да я, с Вами, пойду и пока не сделаете, рядом. буду.
Я представил, как моя Рая, сейчас, ждёт, с веником, парной и безуспешно ищет мочалку, в моечной. Она у меня, очки носит. Мне стало жалко жену, хотя её и не было, сегодня в бане. А ещё и женщин, которые потратят день зря, если свет не появится.
— Да у меня и инструмента, с собой, ни какого, нет – посетовал я.
— А мы к Семёнычу зайдём и возмёте, всё, что нужно – обрадовалась заведующая.
Я, одел спортивный костюм, благо лето на дворе и пошёл за заведующей.
— Может, тебе, помощник нужен – крикнул вслед, какой-то шутник. Заведующая повернулась и пригрозила, ему пальцем.
У Семёныча был, кое какой, инструмент. Я, выбрал, необходимое и послушал маленькую лекцию, слесаря-истопника:
— В моечном, коробок нет. Сам понимаешь – влага. Все в раздевалке. Автоматы в щитке. Лампы вот, бери. Если, что, спрашивай. Извини. Видишь, вот, труба, на флянцах, течь дала. Я бы сделал. Но долго это. Пришлось бы баню, закрывать. А так, вот, давление поддерживаю и воду выношу.
И он показал, на не большой бочонок, в который, с труб, бежала вода.
— Ты зайди потом. Инструмент отдашь и расскажешь, что и как – сказал вслед Семёныч, когда мы уходили.
Возле дверей отделения, заведующая остановилась и поняв ладонь, в мою сторону, типа подожди, вошла, в помещение. Сквозь, приоткрытую, дверь, я услышал:
— Уважаемые женщины. Извините за технические неполадки, с освещением. Но, сейчас, электрик посмотрит и устранит неисправность. Прошу отнестись с пониманием и не мешать мастеру.
Я услышал какой-то гул, как будто улей зашумел.
Заведующая выглянула и рукой, пригласила меня, помещение.
Первое, что кинулось мне в глаза, это три голых женщины у, ближних, шкафчиков. Две, из них, прикрылись руками, а третья так и стояла, сверкая треугольником. Она же, спросила:
— А что, Семёныч заболел?
— А вам, какая, разница? Занят Семёныч. Авария у него – серьёзно ответила заведующая.
— Да я то что. Мне всё-равно – сказала посетительница и тоже, прикрыла, руками, свои прелести.
Вот и моечная. Снова речь заведующей и я попал в парилку. Пока туда дошли, наслушался реплик, типа:
— Есть теперь кому, нам, спину потереть …
— Это, что? Зам по женскому отделению?
— Кто одетого мужика, в баню пустил? Людмила Владимировна, разберитесь.
И так далее. Зато я узнал, как зовут заведующую. А то и сам не спросил и она, не сказала.
В парилке было сыро и я, тыльной стороной ладони, потрогал стены. Не щипало. Значит изоляция в порядке или напряжения нет. Пошли мы, к щитку. Он был в раздевалке. Там женщин было поменьше и они с интересом поглядывали в мою сторону.
Возле щитка, стояли шкафчики и мешали нормально работать возле щита. Я указал на этот недочёт, заведующей. У шкафчиков, раздевались и весело разговаривали две девушки. Одна, завидев меня, накинула на талию полотенце, а вторая, держа в руках, только что снятые, трусы, сказала мне:
— Здравствуйте дядя Денис.
Я присмотрелся и увидел свою соседку по площадке, старшеклассницу, Таню. Вторую девушку я не знал.
— Танюшка. Здравствуй. Да вот некому, свет сделать. А тут я, весьма, к стати, оказался. Из отделения вытащили – я посмотрел на Людмилу Владимировну – извините, попросили.
— А чего это Вы, сегодня, без тёти Раи? Я так рассчитывала, что она меня веничком отходит – спросила Таня, укладывая трусы на полку.
— Да маманьке, твоей, помогает – сказал я открывая щиток.
— Ну, мама. Меня, значит, в баню отправила, а сама соседей напрягает – возмутилась Таня.
— Да брось ты. Знаешь ведь, что лучше, тёти Раи, пироги и салаты, в нашем доме, ни кто, не делает – убедительно сказал я.
Таня кивнула и весело сказала:
— А может Вы нас, веничком, отходите? – хихикнула она, в кулачок. Засмеялась и её подружка. Но заведующая, строго посмотрела на них и Таня, помахав мне пальчиками, взяла, за руку, подружку и они, отправились, в моечную, виляя упругими попками. Я краем уха, поймал голос, Таниной, подруги:
— Классный мужик, твой сосед.
Автомат был включен. Значит, уборщица пыталась восстановить свет, что она и подтвердила:
— А снова, не бабахнет? А то я как раз парилась, тогда. Так не заметила, как уписялась.
— А ты, на юбилее будешь сегодня? – это уже соседка спросила.
— Девочки не мешайте мастеру. Не тяните время – стала наводить порядок Людмила Владимировна.
Я полез под потолок и начал восстанавливать проводку. А снизу, на меня смотрели, с десяток женщин, с вениками на коленях. Я чувствовал их умоляющие взгляды, просящие сделать всё, что бы, их, день не пропал зря.
Вот, наконец, провод подсоединён и уложен в коробке. Я спустился и сказал уборщице включить автомат, когда попрошу. Ходил я уже без сопровождения. Заведующую, срочно вызвали по делу, а я пошёл к парилке.
— Отойдите от двери, пожалуйста – попросил я двух женщин, которые мылись рядом.
Те, с красными щёчками, отошли в сторону, а я открыл дверь и как конструктор, проверяющий своё детище на безопасность, крикнул:
Яркий свет озарил парилку и половину моечного зала. По нему пронеслось, облегчительное: «Ох–х …» и раздались аплодисменты:
— Да не за что. Рад был помочь — заскромничал я. Тут же ко мне подбежала крепкая тётенька, постарше меня и сунув веник под мышку, прижала меня и крепко поцеловала в губы. Отстранившись, сказала:
— Дай я тебя поцелую, спаситель наш.
— Так уже ведь … — пытался спастись я, но крепышка, снова впилась в губы и не отпускала до тех пор, пока несколько голосов не досчитали, до десяти. Под смех и безобидные шутки, любительница целоваться ретировалась, а я, поблагодарив женщин за хорошие пожелания, направился к выходу.
— Куда? – меня под руки, почти подняли, моя соседка и … сотрудница по роботе.
— О господи. И ты здесь – взмолился я.
— Я всегда здесь. Тебе, что, Рая не говорила? – смеясь, спросила она и лукаво подмигнула мне.
— Я сам у неё спрошу. Если бы знал, что здесь полно соседок и сотрудниц, ни за что бы, не согласился – серьёзно, сказал я.
— И оставил бы полсотни женщин без бани – так же, серьёзно, сказала сотрудница Валя. Зная её характер и то, что, она, если не по её, может и обматерить, решил поддаться «грубой силе»
Меня усадили за стол и начали угощать всякой всячиной. Я отказывался.
— Ты что? Не съешь пирога, приготовленного по рецепту твоей Раи? – приставала соседка.
— Тебе не нравится мой чай, с липовым мёдом? – доставала сотрудница.
Каждая женщина, а было их за столом около десятка, хотела меня угостить, чем-то вкусненьким. Причём, ни одна (!?) не прикрылась и не оделась.
Пришла Людмила Владимировна. Ей, тоже, налили и она произнесла тост:
— За мужчин, которые делают женщин счастливыми и помогают им в любых ситуациях. Которые готовы на, всё, ради нас. За Дениса. Спасибо ему, что не отказал и спас всем, нам, этот чудесный выходной.
— Красиво сказано — пустила слезу женщина в дальнем углу.
— За них, проклятых — сказала другая, но последнее слово без зла, даже, ласково, как-то.
Пришлось и мне опрокинуть рюмашку. В это время, вышли соседка Таня с подружкой и начали, в шутку, конечно, сетовать, что в парной, некому, веником работать. Заведующей снова остудила, горячих, молодок и усадила, их, за стол. Веселье продолжалось. Мне даже показалось, что сидящие за столом со мной, женщины, забыли, зачем они сюда пришли. Последнюю рюмку, я принял от сотрудницы Вали, с приказом выпить до дна. На ходу закусывая домашней колбаской, я, прихватив инструмент, ретировался к двери. Вслед услышал:
— Боишься сам, приходи с женой.
— Да жена, у него, Рая наша. Её нет сегодня.
— Да ты что? Во, повезло бабе.
— Дядя Денис. Приходите сегодня к маме, на юбилей. Не забудьте.
Я кивнул и быстрее, к выходу. Заведующая провела, меня, к двери спросив:
— Всё в порядке? Сами дойдёте?
Хмель начал одолевать меня и спускаясь, к Семёнычу, в котельную, я, чуть было, не свернул себе шею.
Семёныч посмеялся над моим рассказом и сказал:
— Твоя сотрудница Валя, заводила там. Она и меня, не раз, за стол, усаживала. Самогон у неё, зверь. Но мой не хуже.
Семёныч начал разливать, в рюмки, ароматный напиток:
-Нет и нет. Мне хватит. Довольно уже – возмутился я.
Семёныч посмотрел на меня, не понимающим взглядом, поставил бутылку и подсунув тарелку, с закуской, сказал:
— У меня же пасека своя. А это медовуха настоящая. Последняя бутылка. Не попробуешь, пожалеешь – и сделал вид, что обиделся.
— Ну что ты, Семёныч. Не обижайся. Давай дёрнем, за дружбу – немного в растяжку, сказал я, почувствовав, что знаю его, ну лет так сто. Не меньше.
— И за баб, чёртовых – весело подхватил Семёныч.
— Ага! – смеясь, сказал я, заливая в себя, ароматную медовуху.
Следующую бутылку, Семёныч, снова разливал, как последнюю. Но на это, я, уже, не обращал внимание.
На юбилее, хозяйка спросила мою Раю:
— А Денис, чего это, не пришёл?
— Да набрался в бане. Спит без задних. Никогда такого не было. И кто его, там, накачал?
Соседка этажом ниже и старшеклассница Таня, переглянулись, но ничего не сказали.