Рейвовый факультет это что

Рейвовый факультет это что

Также рэйвенкловцам не легко угодить, ведь по своей сути они одиночки. Они устраивают себя сами и устанавливают высокие стандарты для окружающих, будто другие должны уметь читать их мысли. Так что когда человек действует вопреки ожиданий рэйвенкловца, это раздражает их, они начинают принижать этого человека про себя. Они вообще склонны критиковать, некоторые больше остальных. А еще рэйвенкловцы фантастически прячут свои эмоции, тебе может казаться, что они так добры к тебе, когда на самом деле им совершенно на тебя наплевать.

Другая черта рэйвенкловца, несмотря на осведомленность в различных областях, им порой не хватает здравого смысла (в социальной сфере тоже). Иногда они не понимают простейших вещей, потому что на них у рэйвенкловцев нет времени, им все равно. Им и так прекрасно, а вот окружающим их людям может быть и не очень.

Распространненые знаки зодиака.
Невероятно распространен в Рэйвенкло знак Дева, так как он тяготеет к порядку и совершенству во всем. Это не значит, что они фанатики чистоты или помешаны на том, каким они хотят видеть свое окружение, просто они очень независимы, им хочется то, что им хочется, и если это не так, они стрессуют. Стрельцы также часто встречаются в Рэйвенкло, ведь они склонны к наблюдениям, и у них развито воображение.

Дружба.
Рэйвенкловцы могут быть хорошими друзьями, могут быть верны. Однако если ты ищешь кого-то, кто пойдет с тобой тусить в больших компаниях, рэйвенкловец не для тебя. Им неуютно в толпе, они предпочтут узкий круг близких друзей, которые будут стараться сделать их лучше, будут заставлять стремиться. Они могут найти большинство своих друзей на учебе или работе, им так легче, ведь у них заведомо есть что-то общее. Они не из тех, кто будет затевать ссоры и драмы, им просто нравится, когда есть на кого положиться, кому протянуть руку помощи, если нужно.
Интимные отношения.
Завести отношения с рэйвенкловцем может стать испытанием, потому как они не романтики. Прежде чем с головой нырнуть в отношения, он сначала подумает, а как ты впишешься в его жизнь и в историю, котороую он себе нарисовал в голове. Он очень строг в своей тактике, настолько, что его страсть к оцениванию потенциальной пары побьет только слизеринец. Если рэйвенкловец решит, что ты стоишь его времени, сначала он может показаться не очень увлеченным и привязанным, но тебе нужно дать ему время, чтобы сердце его растопило, подождать, пока станешь частью его, и в процессе он станет с тобой нежнее, станет легкомысленнее в своей любви.

Источник

Нельзя просто сходить на рейв: почему безумные пляски важны для вас и для общества

Знаете ли вы, что за повадками рейверов наблюдают ученые разных специальностей: антропологи, социологи, религиоведы? Конечно, за ними норовят приглядывать и полицейские, а в совсем тревожных случаях — еще и врачи, но мы сейчас о другом. Оказывается, если вперить пристальный взор в достаточно большую толпу танцующих, то в этом действе можно разглядеть подтверждение теории смещения священного и религиозного опыта, трехчастную ритуальную последовательность и даже «антропологическую необходимость в социальных, субъектных и онтологических границах» (так пишет один из самых серьезных исследователей рейвов — канадский религиовед Франсуа Готье, о котором речь пойдет ниже).

Антропологи, социологи и все, кто изучает человеческое общество с разных сторон, довольно долго обращались либо к прошлому, либо к культурам так называемых примитивных народов — пока не спохватились. Выяснилось, что интересные вещи происходят и в непосредственной близости от них, то есть с теми самыми людьми, которые сидят с ними за столом и ходят по улицам. Особое внимание исследователей привлекли большие скопления народа: внешнему наблюдателю часто кажется, что толпа ведет себя не хаотично, а до известной степени организованно.

Наряду с толпой есть еще публика и масса, и эти термины не тождественны по своему значению. Так, массой можно назвать людей, одновременно прочитавших рекламное объявление магазина и одновременно же отправившихся на распродажу. В отличие от публики и толпы, представители массы мало взаимодействуют друг с другом и стараются как можно скорее распасться обратно на одиночек.

Публика, согласно определению американского социолога Герберта Блумера, — это люди, осознавшие некоторую проблему и пытающиеся ее обсуждать. Плод их взаимодействия — общественное мнение, но не коллективное действие или переживание, на которые как раз и способна толпа.

Канадский религиовед Франсуа Готье с начала 2000-х исследует субкультуры и массовые движения Новейшего времени. Он защитил магистерскую диссертацию по рейвам, и часть его докторской посвящена им же. Готье пишет о том, что в рейвах находит выход важная составляющая религиозного опыта — свободное (то есть не имеющее цели, в соответствии с олимпийским принципом «главное не победа, а участие») телесное переживание.

Кроме того, через рейв его участники вновь открывают для себя «фундаментальную потребность в других людях» и глубоко проживают ее во время многочасовых танцевальных марафонов.

То же освобождающее и одновременно роднящее со всеми окружающими чувство испытывают, к примеру, гости бразильского карнавала в Сан-Салвадор-да-Баия, в котором ежегодно участвуют миллионы людей. Причина этого неожиданного и неповседневного чувства — «заразительная спонтанность» танца, музыки, пения. Интересно, что, в отличие от концерта, клубного или стадионного, где выступающий исполнитель всегда центр события, на карнавале или на рейве такой «локации № 1» нет — точнее, она повсюду (наподобие сферы Паскаля: «Природа — это бесконечная сфера, центр которой везде, а окружность нигде»).

Сходство рейвов с карнавалами подмечено уже давно, а важнейшая роль последних в обновлении общества, по крайней мере средневекового, объяснил еще раньше Михаил Бахтин, который на Западе по сей день остается одним из самых уважаемых и почитаемых русских интеллектуалов. Во время карнавала все уравниваются со всеми: господа со слугами, женщины с мужчинами, дети со взрослыми; обычное устройство мира переворачивается с ног на голову. Привычная структура бытия рассыпается. Это одновременно освобождающее и пугающее обстоятельство, потому карнавал, как и любой праздник непослушания, конечен.

Антропологи, в частности выдающийся американский исследователь Виктор Тернер, пошли дальше и разделили все карнавальное действо на три этапа: есть определенная структура, потом она сознательно нарушается, и люди покидают ее, переходя в пограничное, или «лиминальное», состояние, а затем возвращаются в обыденность, отдохнувшие от гнета структуры и обновленные для новой жизни внутри нее.

По этой же «схеме» проходит не только карнавал, но и вообще человеческая жизнь. Скажем, ребенок сначала находится внутри структуры (дом и школа), потом он становится юношей и отправляется в армию, которая есть лишь временное состояние, и служба в ней, если речь не идет о контрактниках, к счастью, конечна. Отслужив, молодой человек вновь оказывается в обществе и продолжает учебу, выходит на работу, заводит семью — словом, сам становится частью нормальной структуры.

В древности такие переходы были ярче артикулированы. Например, спартанские юноши проводили годы в лиминальном состоянии «черных охотников»: жили отдельно от остальных сограждан в специальных отрядах-криптиях за городской чертой, промышляли охотой и воровством, не брезговали убийствами — то есть занимались всем тем, чего нормальные люди не делают. Они даже воевали поодиночке в горах, а не как порядочные солдаты — строем и на равнине. Но это было временно: в определенный момент черные охотники возвращались в город, чтобы приступить к обыденной жизни и организованной войне. В дни римских сатурналий рабы садились за стол с господами, а те напяливали шапки вольноотпущенников; все от мала до велика играли в азартные игры, что в остальное время было строжайше запрещено, и т. д.

Франсуа Готье видит в рейве ту же самую ритуальную триаду. Обычные люди: школьники, студенты, домохозяйки, бизнесмены — словом, кто угодно — покидают привычную структуру, отправляются на уравнивающий всех со всеми праздник, а потом возвращаются к обыденности до следующего «карнавала».

Вооруженные теоретическими знаниями о структуре и лиминальности социологи спрашивали участников рейвов об их ощущениях. Выяснилось, что практически все во время события чувствовали себя «подлинными», «настоящими». Такими же им казались и окружающие. Многие отмечали, что эта «аутентичность» резко контрастирует с их обычной, «ненастоящей» жизнью (привет, «Матрица»!).

Противопоставление состояния рейва структуре обычного существования — это прямо-таки классика карнавализма. Что отсюда следует? Что рейверам совершенно необходим переживаемый контраст с обычной, нормальной жизнью. Есть мнение, что это антропологически обусловленная необходимость: переходить границы, не подчиняться правилам, переворачивать все с ног на голову, чтобы затем вернуться к обыденности. Даже символические нарушения все равно помогают восстановить порядок вещей и пережить новый сезон рутины.

Однако на практике оказывается, что «нарушения» больше всего и мешают рейвам — только не символические, а настоящие, такие как продажа наркотиков, в первую очередь MDMA и экстази. В Штатах в 2002 году приняли закон, увеличивающий ответственность за распространение психоактивных веществ (RAVE Act). У полиции накопилась статистика смертей, произошедших на рейвах в 1990-х годах, и было решено действовать на федеральном уровне. Не обошлось, разумеется, и без протестов — не слишком громких, но веселых и музыкальных.

В Калифорнии отдельные округа, в частности Лос-Анджелес, приняли свои собственные законы, например «Акт Саши» (Sasha Act) в 2010-м. Он назван в память о 15-летней Саше Родригес, умершей после передозировки экстази на рейве Electric Daisy Carnival. Суть этого закона и ему подобных состоит в том, что власти округа имеют право требовать от устроителей рейвов, да и вообще концертов, вводить ограничения на число участников, устанавливать возрастной ценз (гости не должны быть моложе 18 или 21 года), обеспечивать всех посетителей бесплатной питьевой водой, размещать на территории пункты медицинской помощи и не препятствовать работе полицейских собак, натасканных на наркотики. Помогли ли эти меры? Не очень: почти все рейвы попросту переехали в соседние округа и штаты, а самые матерые участники перебрались в Европу.

Понять калифорнийских законодателей, конечно, можно: они не забыли ставшие легендарными беспорядки и многочисленные случаи передозировки наркотиками на Альтамонтском фестивале 1969 года («худший день в истории рок-н-ролла», по версии журнала Rolling Stone). Тогда охранявшие выступление группы The Rolling Stones байкеры «Ангелы ада» оказались в центре нескольких драк, в одной из них погиб 18-летний юноша. По окончании злополучного фестиваля музыкальная пресса единодушно заявила о закате эпохи хиппи и завершении эры молодежной контркультуры. Спустя много лет Ричард Броуди, кинокритик влиятельного журнала New Yorker, в статье 2015 года об Альтамонте написал, что главная иллюзия 60-х, будто продвинутые тинейджеры спонтанно создадут новый мир добра и любви, развеялась именно тогда.

Забавно, что в годы расцвета рейва его исследователи использовали очень похожую лексику и похожие идеи, рассматривая фестивали как место зарождения децентрализованной новой мирной культуры или даже религии.

Религиоведы часто говорят, что состояние инакости, в котором пребывает человек, когда уходит от обыденности, сродни переживанию священного в конвенциональных учениях. Делает ли это рейв религией? Нет. Делает ли это рейв социологически и антропологически важным феноменом? Да. Принципиально ли об этом знать, если просто хочется танцевать до упаду? Нет. А что принципиально? Вот что:

Источник

Вся правда о Хогвартсе: какой факультет в действительности самый лучший

Проект со смешным названием «КИСИМЯКА» основан девочками, которые могут без умолку болтать о Гарри Поттере. Любите вселенную Хогвартса? Гадаете, чем отличаются разные факультеты и на каком учились бы вы? Тогда ознакомьтесь с этим материалом.

Хогвартс — школа для волшебников, располагающаяся в Шотландии. Любой чародей из Великобритании и Северной Ирландии определяется именно туда. Местонахождение школы Джоан Роулинг подтвердила еще в 1999 году.

Гриффиндор

Как вы могли заметить, Распределяющая Шляпа принадлежала Гриффиндору, и, выбирая три качества, особо ценимых основателем факультета, в итоге она отправляла к красно-желтым сорвиголов с взрывным характером и большим сердцем — отважных, но не очень склонных планировать свои действия людей. Не зря их флаги похожи на огонь.

Привязок типа «злой» и «добрый» на факультетах, кстати, нет — есть только набор общих черт. Например, из Драко Малфоя в итоге получился отличный отец, а вот из Гарри Поттера не очень. Мы уж не говорим о гриффиндорцах Питере Петтюгрю и Перси Уизли.

Рэйвенкло

Теперь несколько слов о Рэйвенкло (он же Когтевран). Глава факультета Филиус Флитвик не очень похож на основную массу учащихся — он активный, забавный и смелый. Любопытно, что Распределяющая Шляпа хотела отправить его в Гриффиндор, а главу Гриффиндора Минерву Макгонагалл, наоборот, на Рэйвенкло.

Ум, житейская мудрость и смекалка — самые ценные качества. А муза здесь потворствует тем, кто занимается наукой. Зажатость не всегда присуща студентам Рэйвенкло — вспомните Полумну Лавгуд. Она наблюдательна и проверила все, в чем окружающие сомневались. А еще на этом факультете когда-то учился Урик Странный, который носил на голове медузу.

Хаффлпафф

Это любимый факультет самой Джоан Роулинг. Почему? Ведь многие фанаты книги считают, что там учатся этакие Иванушки-дурачки. На самом деле автор более всего ценит доброту, терпение и трудолюбие — это так по-английски. Ну а награда за кропотливый труд — уют, хорошая еда и спокойствие. А знаете ли вы, что барсук, ставший символом факультета, не чувствует укусов пчел и может задрать до крови даже льва? То-то же!

Ученики этого факультета способны поставить себя на место другого человека и вообще склонны к эмпатии. Они не пойдут по головам и не будут действовать сгоряча. У хаффлпаффцев вообще нет заморочек — они чуть ли не самые психически здоровые люди во всем произведении. И отсюда выпустилось самое малое количество темных волшебников! Зато министров магии факультет выпустил аж три — тот же Гриффиндор этим похвастаться не может.

Источник

Рейвенкло

Рейвенкло — один из школьных факультетов ХЭ.

Содержание

Символы факультета

Девиз факультета — Respice finem — подумай, чем это может кончиться

Животное — окками, лунтелёнок

День факультета — 2 февраля

История факультета

Гостиную Рейвенкло открыли 21 июля 2011 года.

23.07.2011 на факультет поступила первая ученица — Кэлен Амнелл. На протяжении всей своей истории Рейвенкло сталкивался с противоречиями: с одной стороны, на него стремились те, кто хотел быть умным (но таким не был), а с другой — Рейв постоянно пытался избавиться от всеобщего мнения, что на него отправляются придурки.

На протяжении лет Рейвенкло конфликтовал со Слизерином, и сблизить факультеты не помог даже конкурс объединения, проведённый Розой Тайлер и Аннабель Тейлор. Возможно, в том, что за факультетом надолго закрепилась не лучшая репутация, виновато то, что деканом был брат тогдашнего директора, возможно, что прежние ученики зарабатывали много баллов не качеством работ, а их невероятным количеством.

Некоторое время в администрации факультета были люди, которые по факту ничего не делали, но, наверное, много чего хотели сделать, потому что отзывались о своей деятельности как о чём-то героическом. Лёгкости отношения к тому, что делаешь, и радости от всего этого явно не хватало Рейвенкло. Но, судя по нынешним ученикам, факультет исправил этот недостаток.

Крис О’Нил летом 2018 года стал первым учеником Рейвенкло, ставшим лучшим в семестре. Зимой 2019 года к нему присоединилась Ханна О’Нил.

Осенью 2018 года Рейвенкло впервые занял первое место в гонке факультетов, разделив его с Гриффиндором.

Зимой 2019 года факультет впервые стал полноправным лидером гонки.

Первыми рейвами, сдавшими СОВ, стали Алексей Кайрус и Аннабель Тейлор весной 2013 года.

В следующем семестре к ним присоединилась и Эмили Вуд.

До следующей ученицы, сдавшей СОВ, пришлось ждать больше года: Элен Уайлд сдала первые экзамены осенью 2014 года.

Весной 2016 года своё свидетельство о сдаче СОВ получила Софи Инграм.

Мия Кросс со второй попытки справилась с СОВ зимой 2017 года.

Благодаря выбору всех СОВ практикой и участию в турнире Крис О’Нил получил оценки за экзамены полуавтоматом (теорию ему писать всё равно пришлось).

До выпускных экзаменов добралось гораздо меньше учеников Рейвенкло, чем до первых:

Летом 2014 года ЖАБА сдала Аннабель Тейлор (которая пересдавала их ради лучших оценок в декабре 2015 года. Пересдача так себе оказалась. ).

Осенью 2016 года с ЖАБА справилась Софи Инграм.

А Мия Кросс одолела выпускные экзамены через год — осенью 2017 года.

Ива Огонь сдала свои выпускные экзамены осенью 2018 года, но по их итогам получила не диплом, а лишь сертификат.

Деканы

Первый декан Рейвенкло. Профессор Бёрк вела Магическую зоологию и судя по её общению с учениками в кабинете в ОГ, была довольно адекватной. Правда, за 2 года в роли декана она добилась меньших успехов, чем в роли преподавателя, а по итогам семестра на факультете вообще отписалась всего раз, предпочитая этому обсуждение книг. Среди значимых достижений этого декана — назначение Элизы Гриффин на пост старосты факультета, на котором Элиза сделала достаточно много для факультета.

Заместителями при профессоре Бёрк были:

Брат тогдашнего директора и преподаватель Трансфигурации и Драконологии. В роли декана использовал родственные связи, продвигая своих учеников. Именно при Крисе МакЛэйне о Рейвенкло сложилось мнение как о сплетниках и лицемерах, которые в лицо и за глаза говорят совершенно разные вещи. Криса любили его подопечные, но факультет начал ставить себя против всей остальной школы, и Криса это, похоже устраивало. Тогда же начались многочисленные стычки с другими факультетами. В основном, это был Слизерин, учеников которого рейвы обвиняли в излишне активном зарабатывании баллов. Что мешало самим активничать — хороший вопрос, на который, к сожалению, нет достойного ответа.

За время своего первого деканства профессор МакЛэйн успел сменить троих заместителей. Ими были:

Когда Крису МакЛэйну надоели многочисленные споры и стало совсем лень появляться в ХЭ, он оставил факультет на своего заместителя, преподавателя Символов и Знаков, Вампирологии и Истории магии Брук Ленгдон. Брук решила продолжить стратегию и тактику Криса, так что сдавшие ей работу ученики могли получить комментарий, что их работа идеальна, практически как у Аннабель… Строго говоря, весь Рейвенкло тогда вращался вокруг Аннабель и скандалов, в которых она была замешана. Примерно тогда же на факультете появились такие личности, как Софи Инграм, Элен Уайлд, Рейн Винка и им подобные. В глазах остальной школы Рейвенкло стал не вполне адекватным, но настаивающем на своей “героичности”. Как и многие до неё, Брук, столкнувшись со спорами и негативом, начала пропадать и в конце концов исчезла из школы.

Её заместителем был Леонидас Спеллинг (2013)

После Брук рулить факультетом вновь взялся Крис. Рейв уже прочно ассоциируется с ним, с его капризами и тем, что Элисон особое отношение выказывает именно этому факультету. На втором сроке Крис устал. Устал бороться со “злыми слизеринцами”, устал защищать свой факультет, да и от предметов, судя по всему устал, потому что для экзаменов его приходилось подкарауливать и угрожать пытками для получения доп. заданий. За этот срок профессор успел сменить ещё двоих заместителей. В этот раз ими стали:

Первая выпускница Рейвенкло, воплотившая в себе всё то, что ассоциировалось с тем старым Рейвом: двуличная, не слишком умная, но настаивающая на этой “особенности” факультета, сплетница, не способная ответить перед теми, на кого наговаривала, Аннабель под крылышком заботливой “тёти Эли” чувствовала себя отлично, к тому же вела Мифологию и Греческий язык, ну прямо идеал выпускницы, добившейся всего. Если бы не одно маааленькое, но жирненькое “но”: Аннабель ещё со времени учёбы взяла себе в привычку присваивать чужие идеи. На посту декана и ответственной за выставление баллов ей многое было доступно, и многое она благополучно унесла на свой сторонний проект, являющийся калькой ХЭ. Последней каплей было переманивание учеников. Так что Аннабель, наконец, покинула ХЭ. И многие спокойно вздохнули. Пока Аннабель была деканом, её замещали

Для Ванды это было не первое появление в ХЭ. Только сначала она просто была скромным преподавателем полётов, а во второй раз взяла на себя не только управление Хогсмидом, но и деканство. Как известно, раньше пост управляющего был проклят. Не спас тут и пост декана, так что Ванда как появилась, так и пропала.

Её заместителем была недовыпускница-обитатель Элен Уайлд. Ну а после исчезновения декана на этот пост выдвинули зама, а Ванду в надежде на возвращение сделали заместителем.

Элен запомнилась ХЭ тем, что была первой адекватной ученицей Рейвенкло (Элизу не считаем, она на Гриффиндор перевелась). Но выпускницей она при всех своих талантах так и не стала, хотя не хватило всего-то двух курсов. Тем не менее, оставшись в ХЭ, она сначала была просто обитателем, потом замом на Рейвенкло, а затем и деканом (ХЭ всегда даст возможность себя проявить). Правда, Элен продолжила пропадать и надежд не оправдала, к сожалению, так что сменили всю администрацию, отказываясь от старого Рейва. Спойлер: в первый раз не получилось.

Чтобы создать новый Рейвенкло, не опирающийся на то, что было раньше, новая администрация решила предложить пост декана совершенно новому в ХЭ человеку — обитателю, собиравшемуся преподавать. Алекс умел произвести впечатление и много чего наобещать. Ну а школьная администрация ждала-ждала, но не дождалась от него активности. А потеряв активную ученицу и даже не спросив о причинах её ухода с Рейва (а ещё после очень аморфного отношения к своим обязанностям) профессора Майроса решили снять с должности. Вскоре после этого он решил покинуть ХЭ.

Замом у Алекса Майроса была Софи Инграм, ярый приверженец Рейва времён Аннабель.

Ко времени, когда Эми предложила себя на роль декана, факультет всерьёз думали расформировывать, так как учился на нём один-единственный ученик. Ещё была староста, которая его всячески старалась принизить, но в итоге вылетела сама, и ещё один, который бывал, но очень редко. Этот пост предлагали многим, но никто не соглашался. Тогда профессор Мориарти, тогдашний декан Слизерина, предложила себя на него, а своего заместителя Фрэда Грина (засидевшегося в замах с самого появления этой должности в школе) — на пост декана. Удивительно, но всё сработало. На смену спящему декану пришёл гиперактивный, так что гостиная не только кардинально сменила внешность, но и начала наполняться содержанием.

На роль зама пригласили заместителя Адель Джонсон на Гриффиндоре Майкла Райли, и он, к счастью, согласился.

Источник

Рейв: история одной революции (18+)

В рамках проекта «Британская музыка от хора до хардкора» рассказываем о том, как строилась клубно-танцевальная культура, кто придумал и почему рейвы невозможно было запретить

Само слово «рейв» в лексикон меломанов ввели именно британцы: сначала как обозначение события — масштабной танцевальной вечеринки под звуки элек­тронной музыки, — а затем и как термин, описывающий саму эту музыку во всех ее разновидностях. В печально известном Акте криминальной юстиции и общественного порядка 1994 года, направленном против клубно-танцеваль­ной культуры (подробнее о нем будет сказано ниже), британское правитель­ство дало определение рейва, которое, со скидкой на канцелярит, можно счи­тать более или менее соответствующим действительности: «Звуки, целиком или в значительной степени характеризующиеся последовательностью повто­ряющихся ритмических биений». Но запрет на «ритмические биения», разуме­ется, не сработал: британская танцевальная лихорадка рубежа — не просто кратковременное модное поветрие и не хулиганство, которое легко устранить с помощью полиции и законодательных инициатив. Мутируя и изме­няясь, переродился в джангл, хардкор, транс, гэридж, тустеп и прочие музыкальные жанры. А композиции, возводящие к нему свою родо­словную, сегодня звучат не только в подпольных ночных клубах, но и на ста­дионных концертах, в радио- и телеэфире, фоном в ресторанах и торговых центрах; иными словами, приблизительно везде.

Стиль, зародившийся в подпольных американских клубах скорее как музыка меньшинств — расовых и сексуальных, — ко второй половине стал массовым феноменом. Элементы диско появились в компози­циях самых популярных и влиятельных поп- и рок-исполнителей в диапазоне от ABBA до The Rolling Stones. А некоторые группы, например Bee Gees, при­знан­ные мастера сентиментальных хитов для радиоэфиров, и вовсе переква­ли­фицировались в диско-бэнд — и сорвали банк саундтреком к фильму «Лихорадка субботнего вечера» с танцующим Джоном Траволтой.

Впрочем, «Лихорадка» являла миру стерильный образ диско, адаптированный для широкой аудитории и лишенный связей с андеграундом. Музыка, звучав­шая в клубах вроде нью-йоркского Paradise Garage — центрах паломничества прежде всего геев и афроамериканцев, — была иной: более жесткой, современ­ной, раскованной, сексуальной. И более экспериментальной: так, в треках, спродюсированных итальянским иммигрантом Джорджо Мородером, роскош­ные оркестровки, унаследованные диско от соула и других более ранних разновидностей черной музыки, подменялись холодными электронными аранжировками и механистическим битом.

Donna Summer. «I Feel Love» (feat. Giorgio Moroder)

Другой продюсер, Том Молтон, стал пионером ремиксов, а также формата сингла — виниловой пластинки стандартного для лонгплея Лонгплей (от long play, «долгоиграющая пластинка») — виниловый диск, на каждую сторону которого записывается от 15 до 23 минут музыки, то есть один полноценный альбом. диаметра, на каждой стороне которой была при этом записана всего одна композиция. За счет этого каждая дорожка оказывалась значительно толще, и звук получался более сочным.

Несмотря на зажигательный танец Джона Траволты и на появление в диско-среде суперзвезд международного уровня, прежде всего Майкла Джексона, в обществе сохранялось предубеждение против этих звуков и породившей их сцены. 12 июля 1979 года на стадионе в Чикаго — по иронии судьбы в том самом городе, где вскоре появится хаус — прошла «ночь уничтожения диско»: в рамках мероприятия, вызывающего неуютные ассоциации с нацистскими ритуалами сжигания книг, при большом скоплении народа были взорваны тысячи диско-пластинок. Акция позиционировалась как протест сугубо музыкальный — любители традиционного гитарного рока против новомодной танцевальной «попсы», — однако расистский и гомофобный подтекст угады­вался в этом действе без труда.

Farley «Jackmaster» Funk. «Funkin’ with the Drums Again»

Marshall Jefferson. «Move Your Body»

Среди прочего чикагские гастролеры посетили манчестерский клуб The Haçienda, место силы здешнего музыкального андеграунда. История клуба связана прежде всего с группой New Order, а также менеджером Тони Уил­соном и его влиятельным независимым лейблом Factory Records. New Order, выходцы из мира гитарного рока (под именем Joy Division выпустили два эпохальных альбома сумрачно-исступленного постпанка с Иэном Кёртисом у микрофона), давно проявляли интерес к танцевальной электронике — активно задействовали синтезаторы, семплеры и драм-машины, издавали свои записи на синглах и стремились нащупать баланс между песен­ной поп-музыкой и клубным звучанием. Хаус был логичной следующей остановкой на их творческом пути — и влияние жанра будет хорошо слышно в их альбоме «Technique».

T-Coy. «Cariño»

Soft Cell. «Tainted Love»

До появления хауса именно северный соул был кузницей диджейских кадров. Во времена его расцвета основным форматом взаимодействия артиста и ауди­тории все еще оставался живой концерт, однако организовать десяткам безвестных американских певцов и певиц британские гастроли было невоз­можно по вполне понятным экономическим и логистическим причинам. Поэтому клубная публика постепенно привыкала танцевать под фонограмму — треки, которые умело подбирали и чередовали в своих сетах специально обученные люди. Каждый из них обладал своей заботливо собранной коллек­цией звуковых деликатесов и строго охранял ее от конкурентов — в обиход даже вошла практика заклеивания лейблов пластинок белой бумагой, чтобы никто не мог заказать себе океана тот же самый релиз. Ее эхом в эпоху рейва стали анонимные с белым «яблоком» без опознавательных знаков: популярный формат бытования новой музыки на заре развития сцены.

Майк Пикеринг был частью именно этой культуры, и в хаусе он, по собствен­ному признанию, увидел второе пришествие северного соула. Саундтрек был иным, но сам процесс — весьма схожим: подогретые запрещенными веществами экстатические танцы всю ночь напролет, незабываемые вече­ринки, на которые клабберы съезжаются со всей округи, диджеи как своего рода режиссеры массового веселья, мастерски выстраивающие драматургию своих сетов, даже специфическое арго, понятное лишь людям «в теме». Забросив электропоп-группу Quando Quango в 1986 году, Пикеринг с головой нырнул в новую увлекательную историю — и в своем перерождении в музы­канта-электронщика оказался не одинок. Похожую кривую описала, например, карьера Грэма Мэсси — гитариста авангардистской постпанк-группы Biting Tongues, основавшего 808 State.

808 State. «Pacific State»

Psychic TV. «Tune In (Turn On The Acid House)»

Считается, что самим названием жанра «эйсид-хаус» мир обязан чикагскому дуэту Phuture. Отчасти это так: их композиция «Acid Tracks», сочиненная в 1986 году, повсеместно признается первой записью в новом жанре. Впрочем, сами участники Phuture придумали для своего произведения другое заглавие — «In Your Mind». Однако когда диджей Рон Харди принялся регулярно заводить трек на своих вечеринках Music Box, посетители стали называть его «тем самым эйсид-треком Рона». Народное наименование прижилось, и официально запись была издана под заголовком «Acid Tracks».

Phuture. «Acid Tracks»

Околомузыкальная среда воспроизводила расслоение общества, с которым власть никак не боролась, скорее даже наоборот: поощряла. Консервативное правительство Маргарет Тэтчер с его радикально капиталистическими уста­нов­ками пестовало индивидуальную инициативу и, напротив, пресекало любое коллективное действие. Шахтерские забастовки середины окончились поражением профсоюзного движения, а в интервью журналу Woman’s Own Тэтчер произнесла одну из своих крылатых фраз: «Не существует такой вещи, как общество. Есть лишь отдельные мужчины и женщины, а также семьи. Люди должны заботиться о себе сами…» «There is no such thing as society. There are individual men and women, and there are families. It is our duty to look after ourselves…»

Хаус, как и породивший его диско, с самого начала нес в себе инклюзивный посыл. В вышла новая версия популярного трека «Can You Feel It» Ларри Хёрда (под псевдонимом Fingers Inc.), в которой на оригинальный хаус-инстру­ментал положили прочувствованную речь другого деятеля сцены, Чака Роберт­са, обыгрывавшую омонимию слов house («дом») и house (музыкальный стиль):

Fingers Inc. «Can You Feel It» (feat. Chuck Roberts)

Но как вдохнуть эту толерантность в общество, абсолютно к ней не готовое? Музыка здесь была бессильна — и на помощь пришла химия.

В августе 1987-го четверо британских диджеев решили отметить день рожде­ния одного из них — Пола Окенфолда — на испанском острове Ибица, который издавна был известен как место паломничества разнообразной неформальной молодежи. Здесь они попали на вечеринки, которые устраивал диджей Аль­фредо Фиорито — чикагский хаус звучал на них наряду с регги, соулом, и другой музыкой. Но звуковые впечатления меркли перед впечатле­ниями иного свойства: на Ибице британцы впервые попробовали экстази — белую таблетку с веществом, по науке называемым метилендиокси­метамфета­мином, сокращенно MDMA.

Пример Phuture доказывал, что для появления эйсид-хауса запрещенный допинг совершенно необязателен, но в сложении британской танцевальной сцены, того грандиозного рейв-сообщества, которое, собственно, и сделало эту музыку массовым явлением, MDMA сыграл ключевую роль. На первых порах экстази создает ощущение эйфории, снимает тревожность и провоцирует безудержную симпатию к окружающим — благо­даря этим его свойствам некоторые ученые даже лоббировали его легализацию для применения в психиатрии (здесь необходимо заметить, что в этом специ­фи­ческом эффекте кроется и опасность MDMA, о чем позже рассказывали в том числе и деятели эйсид-хаус-сцены: в погоне за неповторимым ощуще­нием человек, подсевший на экстази, принимается увеличивать дозу или комби­нировать его с другими веществами, что рано или поздно может привести к необратимым последствиям).

Логотипом Shoom — а также всей юной рейв-культуры — стала улыбающаяся рожица на ярком желтом фоне: внятный образ позитивных вибраций, которые на раннем этапе исходили от эйсид-хауса. Позитивная атмосфера достигалась с помощью верно выбранного саундтрека — и должного количества белых таблеток; сторонние наблюдатели с изумлением смотрели на то, как на эйсид-хаус-вечеринках друг с другом братались те, кто еще вчера при встрече в пабе непременно обменялись бы ударами в морду — вплоть до фанатов разных футбольных команд. Романтически настроенные критики писали о том, что, вопреки постулатам Маргарет Тэтчер, в Англии все же обнаружилось всамде­лишное общество, — умалчивая о том, что общность, достигнутая совместным употреблением наркотика, вряд ли окажется долговечной. Вернувшись в Лон­дон спустя всего несколько месяцев после неприятного опыта с «музлом», Майк Пикеринг не мог поверить своим глазам: набитый до отказа клуб упоенно танцевал под его сет. Вполне вероятно, среди танцующих были те самые гопники, которые еще недавно требовали от него «пояснить за звук».

Обложки фэнзина Boy’s Own © boysownproductions.com

Делать музыку теперь тоже было просто: не требовалось не то что хорошо играть на инструментах — этот ценз отменила еще предыдущая революция, панк-роковая, — но и вообще на них играть. Семплер позволял склеивать новые треки из мелко нарезанных фрагментов чужой музыки — и ранний британский эйсид-хаус, в отличие от чикагского, вовсю использовал этот метод, в США скорее ассоциирующийся с хип-хопом.

M.A.R.R.S. «Pump Up the Volume»

D Mob. «We Call It Acieed»

The Shamen. «Ebeneezer Goode»

Наиболее тесного сплава рок-музыки и эйсид-хауса удалось добиться — где же еще? — в Манчестере, где локальной культурной средой продолжали заведо­вать группа New Order и клуб The Haçienda. Лидерами движения, которое с легкой руки клипмейкеров Factory Records окрестили «мэдчестером» (от mad, «безумный»), стали ансамбли Stone Roses и Happy Mondays. В составе Happy Mondays с первых дней был не игравший ни на одном инструменте танцор по прозвищу Без — вроде Олега Гаркуши в «Аукцыоне», — а их дебют­ный сингл назывался «Freaky Dancin’» («Странные танцы»). Но истинным девизом целой сцены стало название другого релиза Happy Mondays, четырех­песенной EP «Madchester Rave On» («мэдчестерский рейв в разгаре»).

Вот метод Happy Mondays: яркий мелодизм, отличавший лучшие образцы британской со времен The Beatles, мощный гитарный драйв, аутентичное происхождение (лидер проекта Шон Райдер был вполне класси­ческим гопником и наглядно транслировал в текстах, а также в самой манере речи и поведения соответствующую жизненную правду) — и все это на ритми­ческом каркасе эйсид-хауса. В лучших полноформатных альбомах группы, «Bummed» и «Pills ’n’ Thrills and Bellyaches», монотонный гипнотический бит — частью живой, частью электронный — отчетливо выведен в миксе на передний план. А чтобы гарантировать попадание песен на рейв-вечеринки, Happy Mondays взяли за правило заказывать ремиксы на свое творчество деятелям танцевальной музыки, включая того же Пола Окенфолда — он вдобавок выступил и сопродюсером диска «Pills ’n’ Thrills and Bellyaches».

Happy Mondays. «W.F.L.» (Paul Oakenfold Remix)

Ярчайшим свидетельством признания достижений манчестерской сцены стала официальная тема чемпионата мира по футболу 1990 года, которую на правах патриархов британской электронной поп-музыки сочинили New Order. Правда, намек в припеве «E is for England» был настолько прозрачным, что Футбольная ассоциация Англии запретила группе выносить эту строчку в заголовок, — трек получил название «World in Motion».

New Order. «World in Motion»

Пожалуй, среднестатистический футбольный стадион к 1990 году мог бы стать подходящим местом для танцевальной вечеринки: счет желающих регулярно посещать рейвы уже шел на десятки тысяч. Из душных клубов вроде Shoom электронная музыка переехала на существенно более крупные площадки — от заброшенных промышленных зданий и ангаров в городской среде до широ­ких лугов и полей в сельской местности. Впрочем, рост популярности эйсид-хауса — или рейва, как его называли все чаще — сулил движению не только экономические и творческие бонусы, но и серьезные испытания: как внешние, так и внутренние.

Наряду с музыкантами и слушателями, диджеями и клабберами важными участниками процесса с 1988 года стали промоутеры. Если Дэнни Рэмплинг сам сводил пластинки за пультом в Shoom, то организаторами масштабных рейвов зачастую были люди, не имевшие прямой связи с музыкой — такие, как, например, стоявший за вечеринками Apocalypse Now и Sunrise человек по име­ни Тони Колстон-Хейтер. Их деятельность диктовалась прежде всего экономи­ческими интересами: танцевальная музыка стала осознаваться как простран­ство, в котором можно неплохо заработать. Это, конечно, шло вразрез с идеа­ли­стическими установками раннего эйсид-хауса, и некоторые нововведения Колстона-Хейтера не находили понимания у ветеранов движения: например, приглашение телевизионной съемочной группы на один из рейвов — или цены на билеты, да и вообще вход по билетам как таковой.

С другой стороны, все возрастающий масштаб вечеринок неизбежно размывал ту музыкально-химическую общность, которая отличала раннее рейв-движе­ние. Родоначальники британского эйсид-хауса жаловались на то, что в клубах стало много совсем случайных людей — так называемых acid teds; фэнзин Boy’s Own ввел в обиход присказку «better dead, than acid ted» («лучше умереть, чем стать эйсид-тедом»). Не говоря о том, что в ситуации клубной вечеринки на 200 человек чаемое всеобщее равенство видится вполне достижимым: диджей и танцующие находятся на одной волне. Вечеринка на несколько тысяч людей уже больше похожа на : диджею, повелевающему такой толпой, трудно избежать соблазна превратиться в звезду, в проповедника новой веры. Конец — эпоха, когда в Великобритании появляются диджеи-суперзвезды и, соответственно, исчезает тотальный демократизм раннего эйсид-хауса: журнал Mixmag рапортовал, что диджей Sasha в Манче­стере пользуется статусом небожителя — вплоть до того, что клабберы, околдованные его сетами, просят его целовать своих девушек.

Сет DJ Sasha в клубе Shaboo

Резонанс привел к тому, что танцевально-электронной музыкой впервые заинтересовались политики — и полиция. Рейвы в самом деле нарушали целую россыпь законов: от антинаркотических — экстази был запрещен в Великобри­тании с 1977 года — до тех, что предписывали клубам закрываться в два часа ночи. В Скотланд-Ярде сформировали целый департамент — Pay Party Unit — по борьбе с нелегальными вечеринками.

Ирония судьбы в том, что организаторы рейвов и сами нуждались в помощи со стороны правоохранительных органов. Где есть бизнес, затрагивающий десятки тысяч человек, там крутятся большие деньги, а где крутятся большие деньги, там неминуемо появляется криминальный элемент. Распространение экстази на танцевальных вечеринках быстро прибрали к рукам «крутые парни», такие как «Белый Тони» Джонсон, кошмаривший «Хасиенду» и другие появ­ляв­шиеся на волне эйсид-хаус-бума в Манчестере клубы вроде Konspiracy. Однако полиция предпочитала бороться с рейвами как явлением — а не с теми, кто крышевал процветавший на них наркобизнес.

Все изменилось к концу 1989 года. По результатам «моральной паники» в прессе правительство приняло первый антирейверский закон — Акт о развлечениях; наказание за организацию нелегальной вечеринки увеличи­валось в десять раз, до 20 000 фунтов, в особых случаях предусматривалось и лишение свободы. В новогоднюю ночь Тони Колстон-Хейтеру не дали провести грандиозный рейв в честь смены десятилетий: полиция набралась опыта в борьбе с тусовщиками, и отмазки вроде съемок клипа Майкла Джексона больше не работали.

В 1990-м последовал Акт о трансляциях, позволявший правоохранительным органам конфисковывать оборудование — включая коллекции пластинок! — деятелей пиратского радио. Параллельно им было предложено легализовываться — в лучших традициях политики кнута и пряника. Некото­рые энтузиасты с отвращением отмели эту идею: лондонские диджеи PJ и Smiley даже выпустили под псевдонимом Rum & Black трек с говорящим названием «Fuck the Legal Stations».

Rum & Black. «Fuck the Legal Stations»

Однако другие популярные вещатели, например Kiss FM или Sunset, сочли возможным отказаться от пиратства. В итоге электронная музыка кругло­суточно зазвучала в легальном радиоэфире — но, разумеется, уже без призывов приходить на нелегальные мероприятия.

SP 23 — один из многочисленных псевдонимов, которые использовали в своих релизах диджеи, объединившиеся в саундсистему Spiral Tribe. Воинственное кислотное техно их треков даже на звуковом уровне имело мало общего с жизнеутверждающим эйсид-хаусом, звучавшим в клубе Shoom или на вече­ринках Sunrise. Иным был и смысл их музыкальной — и общественной — деятельности, хотя формально Spiral Tribe просто перехватили эстафетную палочку у промоутеров конца и занялись организацией нелегальных рейвов на просторах сельской Англии.

SP 23 (Spiral Tribe). «Out of the Blue»

«Если Тони Колстон-Хейтер считал идиллические английские пейзажи площадкой для воплощения в жизнь своих идей по организации обществен­ного досуга, то „спирали“ видели в них политический потенциал и восприни­мали как место решающей битвы между угнетателями и угнетенными, — писал историк рейва Мэттью Коллин в книге „Altered State“. — Они верили, что электронная музыка — это новый фолк, что она дает голос культурно ущемлен­ным, а чтобы этот голос был услышан, ее нужно играть максимально долго и на максимальной громкости. Рейвы они трактовали как шаманские ритуалы, которые благодаря новым технологиям, наркотическим веществам и неустанным танцам смогут вернуть городской молодежи утерянную связь с землей, предотвратив неумолимо наступающий экологический кризис».

Словом, идеология Spiral Tribe и сходно мыслящих рейверов была диковинным коктейлем из марксизма, психоделической философии Тимоти Лири и разного рода конспирологических теорий — и в ее осуществлении участники саунд­системы были фанатичны. Внешне они ничем не напоминали апологетов эйсид-хауса с их смайликами и цветастыми шмотками: это были суровые коротко стриженные люди в черном; на протяжении трех лет они разъезжали по стране с нелегальными выступлениями, охотно шли на конфликт с поли­цией и доводили до истощения и самих себя, и посетителей рейвов безжа­лостно долгими и мощными сетами.

Таким образом, к началу стратегический союз тревеллеров и рейверов, в равной степени страдающих от политического закручивания гаек, был неизбежен. А самым ярким достижением этого союза стал грандиозный недельный фестиваль Castlemorton Common, прошедший в графстве Вустершир в мае 1992 года. По разным подсчетам, на нем собралось от 20 до 40 тысяч человек — не успев предотвратить мероприятие, полиция предпочла не вмеши­ваться и ограничиться мониторингом ситуации. Организовано все было буквально «по учебнику» эйсид-хауса: никакой платы за вход, никаких звездных диджеев, полное равенство и демократизм, информация передается по пиратским радиоканалам и просто из уст в уста. Свою роль в промоушене фестиваля сыграла и истерика в прессе: после нескольких газетных репорта­жей, клеймивших рейв и попустительство полиции, любители танцевальной музыки со всей страны побросали свои дела и выдвинулись в Каслмортон, чтобы присоединиться к празднику.

Как и Вудсток для шестидесятников, Castlemorton Common стал для поколения рейва больше, чем просто музыкальным фестивалем. В своем роде это был грандиозный финальный аккорд эпохи — восклицательный знак, которым завершалась история эйсид-хауса в ее первоначальной фазе. Спустя несколько месяцев после Вудстока случился печально известный опен-эйр в Алтамонте, положивший конец шестидесятнической утопии. После Каслмортона стихий­ных рейвов такого масштаба просто больше не было, а вся сила британской государственной машины оказалась направлена на то, чтобы исключить саму возможность их возникновения.

Главным следствием этой госдеятельности оказался тот самый принятый в ноябре 1994 года Акт о криминальной юстиции и общественном порядке, по которому:

— сразу несколько правонарушений переводились из административных в уголовные — прежде всего это касалось незаконного проникновения на территорию частного или общественного владения и было направлено главным образом против нелегальных рейвов, которые чаще всего устраива­лись в промышленных зданиях и под открытым небом;

— полиции предоставлялось право пресекать собрания двадцати и более человек с целью прослушивания музыки (от этого пункта в последующие годы пострадают в том числе и некоторые граждане Великобритании, никак не свя­зан­ные с рейв-культурой: однажды на его основании, например, разгонят невинное деньрожденное барбекю на свежем воздухе);

— конкретизировалось, какая именно музыка в наибольшей степени попадает под подозрение — хаус, техно и вообще танцевальная электроника: здесь как раз фигурировала процитированная выше формулировка про «повторяющуюся последовательность ритмических биений».

Правозащитники возмущались предельно расплывчатыми формулировками документа, но его вступлению в законную силу не помешала ни их критика, ни несколько масштабных демонстраций в Лондоне. На одной из них, правда, произошло историческое событие: патетический текст Чака Робертса, тот самый «гимн хауса», который использовал в треке «Can You Feel It» Ларри Хёрд, на оглушительной громкости прозвучал из колонок в самом сердце Лондона, прямо на Трафальгарской площади. Другим историческим событием можно считать выступление электронного дуэта Orbital на фестивале Гластонбери: разномастные саундсистемы и без того уже несколько лет непре­менно фигурировали на главном рок-фестивале Великобритании, но — на пти­чьих правах, без разрешения, в рамках эдаких танцевальных «оккупаев»: приезжает грузовик тревеллеров, из него извлекается нехитрое оборудование, и через десять минут все уже танцуют. В Orbital, некогда назвавшие свой проект в честь лондонской магистрали, которая связала центр города с удаленными промзонами — местами проведения нелегальных рейв-вече­ринок, — стали первыми деятелями танцевально-электронной сцены, высту­пив­шими в Гластонбери официально, по приглашению организаторов.

Orbital на фестивале Гластонбери в 1994 году

И все же, несмотря на эти локальные достижения, Акт о криминальной юсти­ции и общественном порядке в целом воспринимался в рейв-тусовке как сокрушительное поражение — и как повод для гнева и обиды. Выразить эти эмоции, однако, возможно было лишь музыкальными средствами: любой другой протест не имел смысла и потенциально сулил проблемы с законом. Поэтому многие артисты откликнулись на принятие антирейверских законов свежими треками. Те же Orbital, например, выпустили композицию под назва­нием «Are We Here? (Criminal Justice Bill?)»: четыре минуты (но не 33 секунды) полной тишины, которая говорила больше, чем любые слова.

Проект Autechre — видные представители направления IDM, о котором будет сказано ниже — включили в свою EP с говорящим названием «Anti» трек «Flutter», в котором намеренно исключены ритмические повторения: рисунок ударных едва заметно изменяется от такта к такту. Таким образом, указывали музыканты, эта композиция не нарушает условий Акта о криминальной юсти­ции и общественном порядке — впрочем, далее они советовали на всякий случай приглашать на каждую вечеринку профессионального музыковеда, на случай, если у полиции возникнут вопросы.

Autechre. «Flutter»

А группа The Prodigy — восходящие звезды танцевальной электронной музыки, которым в скором времени предстояло вывести ее на стадионные площадки — совместно с проектом Pop Will Eat Itself записала трек «Their Law» с не нуждаю­щимся в переводе рефреном «fuck them and their law»; песня вошла в альбом «Music for the Jilted Generation».

The Prodigy (feat. Pop Will Eat Itself). «Their Law»

Между Orbital, Autechre и The Prodigy нет почти ничего общего — если не счи­тать само по себе электронное звучание (в противовес живому). Это показа­тельно: отмечавшееся выше идеологическое расслоение танцевально-элек­тронной сцены в начале 1990-х повлекло за собой расслоение творческое. На фундаменте выросло полдюжины новых стилей электронной музыки, каждый из которых развил его эстетику.

Так, например, хардкор — именно его на первых порах играли The Prodigy — дополнил ровный ритм хауса так называемыми брейкбитами, энергичными барабанными сбивками и синкопами (иногда словом «брейкбит» обозначают и сам стиль). Это была исступленная, жесткая музыка для клубных танцев и дикого веселья, требующая непременного — и моментального — физиче­ского вовлечения.

John + Julie. «Circles (Round and Round)» (Vicious Mix)

Вконец избавившись от прямой бочки на каждую сильную долю, хардкор переродился в джангл, или — музыку не менее скоростную и энергичную, но более извилистую, текучую, с захватывающе неровным пульсом и утробными низкочастотными басами. Джангл оказался первым преимущественно черным музыкальным стилем внутреннего, британского происхождения: он не был завезен из США или с Карибских островов, но родился уже на территории Соединенного Королевства.

Goldie. «Inner City Life»

Маниакальные, загнанные темпы джангла уравновешивались седативным звучанием трип-хопа, который возник в провинциальном портовом Бристоле, но вскоре приобрел популярность по всей стране (и за ее пределами). Если джангл, несмотря на отчаянно ломаные ритмы, все еще мог вполне успешно функционировать как танцевальная музыка, то с его психоделиче­ским звуком и сумрачной, параноидальной атмосферой лучше годился для слушания — и неудивительно, что единицей измерения стиля стала песня со словами, а не инструментальный трек.

Massive Attack. «Unfinished Sympathy»

Концепцию электронной музыки для слушания — в противовес танцевальным боевикам — в начале продвигали многие деятели сцены, в особенности те, кому не был по нраву бескомпромиссный угар хардкор-рейвов. Среди много­численных терминов, которыми предлагалось описывать эти звуки, в конечном счете победил вариант IDM, или intelligent dance music (дословно «умная танцевальная музыка»). Этот зонтичный ярлык вешали и продолжают вешать на совершенно разные записи с единственным общим знаменателем: внимательно их слушать — зачастую более перспективное занятие, чем под них двигаться.

Aphex Twin. «On»

В дальнейшем на протяжении и мозаика танцевально-элек­тронной музыки становилась все более и более дробной: джангл мутировал в гэридж, гэридж — в тустеп, тустеп — в дабстеп. Все эти стили в свою оче­редь делились на более мелкие подстили, а те — на подстили подстилей, но каждый неизбежно содержал в себе более или менее явное воспоминание об эйсид-хаусе (не говоря о направлениях внутри самого хауса, тоже благо­получно продолжавших существовать: прогрессив-хаус, эмбиент-хаус, тек-хаус и так далее).

Klaxons. «Atlantis to Interzone»

Иной подход демонстрирует продюсер Уилл Беван, более известный как Burial: по его собственному признанию, меланхоличный предрассветный дабстеп его первых двух альбомов, «Burial» и «Untrue», — это своего рода воображаемый звуковой портрет сцены, которую он не застал в силу возраста.

Burial. «Raver»

В чистом виде эпоха британского продлилась всего несколько лет, но ее эхо не затихает: любая масштабная танцевальная вечеринка по сей день называется рейвом — вне зависимости от того, какая именно разновид­ность электронной музыки на ней звучит.

Автор благодарит за помощь в подготовке текста Марка Симона, Ника Завриева и Дэниела Дилана Рэя.

Этот материал — часть проекта «Британская музыка от хора до хардкора», включающего не только тексты, но и подкаст о главных музыкальных явлениях Великобритании. В выпуске про рейв Лев Ганкин, Марк Симон и Ник Завриев обсуждают, как электронная музыка изменила страну и мир в целом.

Источник