Реторта фауста что это
Bookitut.ru
Глава XVI. Реторта Фауста социалистической эры
Человек должен как выяснить тайны природы, так и создавать свои новые законы природы … Наука должна стать главным инструментом борьбы за бессмертие.
Неужели вы не хотите, подобно Фаусту, сидеть над ретортой в надежде, что вам удастся вылепить нового гомункула?
В словах Воланда содержится очередной парадокс, обделенный, к сожалению, вниманием исследователей. Появившиеся впервые только в финале романа слова о Фаусте, реторте и гомункуле никак не вяжутся ни с его фабулой, ни с образом Мастера, весьма далекого от естественных наук. Более того, речь идет именно о новом гомункуле – Булгаков явно включил в контекст этой фразы отсылку к чему-то, хотя и не фигурирующему в самом романе, но известному его потенциальным читателям. Иными словами, эта фраза содержит признаки очередного «ключа», которым, скорее всего, является не характерное для лексики романа слово «гомункул».
Действительно, тема Фауста была связана с именем Горького на протяжении практически всей его творческой биографии. Еще в начале века, высказывая идею об издании массовым тиражом лучших образцов мировой литературы, он предлагал включить в их число и сборник с легендами о Фаусте – с адаптированием до уровня широкой публики, с отсечением всего «лишнего», что не способствовало, по его мнению, воспитанию нового человека. Эту идею Горький пронес до конца своих дней: беседуя с Г.П. Штормом в начале мая 1936 года, он «упомянул об издании свода народных преданий о Фаусте».
Более того, слова «вылепить нового гомункула», вызывающие естественную, хотя и довольно абстрактную ассоциацию со стремлением Горького воспитать нового человека, а также с его отношением к писателям как «инженерам человеческих душ», при более детальном рассмотрении этого вопроса приобретают вполне конкретный смысл. При оценке приведенных ниже фактов прошу учесть, что все они взяты из материалов, опубликованных при жизни Булгакова в общедоступных источниках («Правда», «Известия», «Литературная газета»).
Факт первый: 15 января 1934 года в московском Доме ученых Горький присутствует на конференции медиков и биологов, слушает доклад заведующего отделом Всесоюзного института экспериментальной медицины (ВИЭМ) профессора А.Д. Сперанского «Нервная трофика в теории и практике медицины».
Факт второй: через три дня, выступая на Московской областной партийной конференции, со ссылкой на доклад Сперанского он говорит: «Десяток работников Всесоюзного института экспериментальной медицины, работая над исследованием живого организма, пришел к той диалектике развития, которая лежит в основе революционной мысли. Это – факт глубочайшего значения, ибо это – факт завоевания революционным пролетариатом того источника энергии, который скрыт в научном опыте».
Факт третий, раскрывающий смысл сказанного на парткон-ференции: в беседе с профессором Н.Н. Бурденко менее чем за месяц до своей смерти Горький говорит о том, что «…медицина никогда не ставила перед собой задачи построить биологическую функцию человека. Медицина должна стать наукой конструктивной и синтетической в самом творческом смысле этого слова». Комментируя эти слова Горького, профессор Бурденко поясняет: «Организационной и методической базой для разрешения этой огромной задачи мыслился им ВИЭМ».
Итак, направленность работы института, созданного по инициативе Горького и с одобрения Сталина, встретила возражения этического характера. Здесь весьма важно определить, какой была позиция Булгакова по этому вопросу. Как гуманист в подлинном значении этого понятия, он вряд ли мог одобрить саму идею проведения таких опытов. Врач по образованию, несколько лет практиковавший, он не мог не понимать, о чем идет речь.
Отсюда может следовать и такой вывод: клиника, в которой Иван Бездомный встретил Мастера, со значительной степенью вероятности может рассматриваться как отображение Всесоюзного института экспериментальной медицины, а профессор по промыванию мозгов Стравинский – как двойник профессора Сперанского со всеми вытекающими отсюда последствиями, в том числе и относящимися к характеру его контактов с прототипом образа Мастера. Причем без привлечения не приводящей ни к каким убедительным результатам в разгадке смысла романа «музыкальной» темы, как это делает, например, Б.М. Гаспаров на основании совпадения фамилии этого персонажа и композитора Стравинского. Здесь уместным будет, пожалуй, сопоставить особую роль Мастера, символом которой является находившаяся при нем связка ключей от палат пациентов, с тем фактом, что инициатором создания ВИЭМ был все-таки Горький, а профессор Сперанский лишь выполнял с его подачи «соответствующие указания» сверху.
Вместе с тем, при всей привлекательности приведенных параллелей имеются все основания для возражений чисто этического плана, а именно: факт причастности профессора Сперанского к опытам на людях может рассматриваться как недостаточно убедительный повод для его изображения Булгаковым в такой сатирической, даже жестокой манере. Однако есть еще ряд обстоятельств, которые трудно сбросить со счетов при оценке отношения автора к личности этого человека.
Дело в том, что подпись профессора Сперанского стоит в числе подписей семи других корифеев медицины под заключением о смерти Горького, а также под актом с результатами медицинского вскрытия. Трое из них были вскоре осуждены по обвинению в преднамеренном убийстве Горького; профессор Сперанский в их число не попал, хотя общественности было достаточно хорошо известно, что из всех лечивших писателя специалистов он был наиболее близок к его семье.
Действительно, в январе-феврале 1934 года он находился на даче Горького в Тессели; в мае того же года присутствовал при скоротечной и весьма таинственной болезни с летальным исходом его сына Максима. Видимо, это, как и материалы суда над бывшим главой НКВД Г. Ягодой, обвиненным в организации убийства Максима Алексеевича, дало основание Н. Берберовой, располагавшей едва ли не самым полным сводом воспоминаний современников о Горьком, поставить вопрос о подлинной роли, которую играл этот человек в доме писателя. И пусть цена признаний в суде обвиненных в двух убийствах, с учетом наших нынешних знаний об обстановке тридцатых годов, незначительна; скорее всего, убийств вообще не было. Дело не в этом. Главное в другом: сомнения о роли А.Д. Сперанского у общественности были, и если о них, несмотря на «железный занавес», стало известно Н. Берберовой в далекой Америке, то уж Булгаков в Москве тем более не мог не знать о них. Не только знать, но и соответствующим образом отреагировать на страницах романа. Для того, хотя бы, чтобы вызвать непосредственную ассоциацию с прототипом Мастера.
О том, что в семье Булгакова всей этой истории придавалось значение, свидетельствует дневниковая запись Елены Сергеевны от 8 июня 1937 года:
«Какая-то чудовищная история с профессором Плетневым. В «Правде» статья без подписи: «Профессор – насильник-садист». Будто бы в 1934-м году принял пациентку, укусил ее за грудь, развилась какая-то неизлечимая болезнь. Пациентка его преследует. Бред» 5. (Профессор Плетнев был в числе трех специалистов медицины, осужденных по обвинению в убийстве Горького).
Из текста приведенной записи видно, что по крайней мере Елена Сергеевна не верила официальной версии о Плетневе как убийце. Вряд ли будет большой ошибкой считать, что ее мнение совпадало с мнением самого Булгакова.
И, наконец, еще одна запись в том же дневнике – от 10 марта 1938 года:
«Ну что за чудовище – Ягода. Но одно трудно понять – как мог Горький, такой психолог, не чувствовать – кем он окружен. Ягода, Крючков! Я помню, как М.А. раз приехал из горьковского дома (кажется, это было в 1933 году, Горький жил тогда, если не ошибаюсь, в Горках) и на мои вопросы: ну как там? что там? – отвечал: там за каждой дверью вот такое ухо! И показывал ухо с поларшина».
В этом дневниковом комментарии просматривается три заслуживающих внимания момента. Первый – тема убийства Горького продолжала привлекать внимание семьи Булгакова почти через два года после его смерти. Второй – явно выраженный элемент сомнения в существе официальной версии («Но одно трудно понять…»). Третий – эта запись является едва ли не единственным свидетельством того, что Булгаков не только состоял в переписке с Горьким, но и встречался с ним лично, причем не при случайных обстоятельствах. Учитывая характер выдвигаемой здесь концепции прочтения романа «Мастер и Маргарита», это обстоятельство играет немаловажную роль при оценке их взаимоотношений.
Но возвратимся к воландовскому гомункулу. Оказывается, эта тема разрабатывалась Горьким еще в 1905 году – заключенный в Петропавловскую крепость после событий 9 января, он за неделю вчерне написал пьесу «Дети солнца»; в конце того же года она была поставлена в Художественном театре.
В первом действии в уста главного героя профессора-химика Протасова Горький вкладывает слова: «Изучив тайны строения материи, она [химия] создаст в стеклянной колбе живое существо»; эти слова напрямую перекликаются с содержанием фразы Воланда.
Есть в том же первом действии и экзотическое словечко «гомункул»: «Все возится со своей нелепой идеей создать гомункула». Эта фраза, по своему строению весьма сходная с воландовской, вложена в уста другого персонажа – Вагина, дающего оценку опытам Протасова.
Предвижу возражения, что сугубо субъективное мнение Булгакова вряд ли может быть положено в основу доказательства – хотя бы уже потому, что он сам вряд ли включил бы в роман в качестве ключевого момента деталь, плохо узнаваемую потенциальными читателями. Полностью согласен. Однако здесь следует отметить немаловажное обстоятельство: еще до Булгакова, горьковские «Дети солнца», как и присутствующее в этой пьесе понятие о гомункуле, не остались не отмеченными другими литераторами. В частности, еще до революции один из наиболее известных критиков того времени Юлий Айхенвальд писал: «И кажется, не только художник Вагин из его «Детей солнца», но и сам автор убежден, что современный химик Протасов «все возится со своей нелепой идеей создать гомункула» 7.
Трудно, конечно, сказать, читал ли Булгаков эту статью Айхенвальда, хотя его сборники издавались несколько раз. В принципе, это не так уж и важно: главное в том, что заключенные в горьковской пьесе идеи привлекали к себе внимание, комментировались. В частности, в подготовленной специально для I-го издания «Большой советской энциклопедии» статье о Горьком (этот 18 том вышел из печати в 1930 году) А.В. Луначарский тоже упомянул об этой пьесе: «Горькому часто бросалось в глаза, что «дети солнца», люди, которые живут интересами науки и искусства, изящной жизнью, представляют собой однако, этически безобразное явление на фоне миллионов «кротов», живущих жизнью слепой, грязной, нудной». Как можно видеть, под пером Луначарского уже само понятие «дети солнца» приобрело обобщенный, нарицательный смысл. А «Большая советская энциклопедия» – простите, куда уж больше? Так что в тех читательских кругах тридцатых годов, которым адресовался роман Булгакова, само упоминание о гомункуле должно было вызвать непосредственную ассоциацию с именем Горького.
Если после всего сказанного возвратиться к сентенции Горького «Человек должен … создавать свои новые законы природы», то упоминание в романе о «гомункуле» приобретает еще один подтекст – сама идея создания законов природы, как и гомункулов, абсурдна по своей сути.
Следует отметить, что «Мастер и Маргарита» – не первое произведение, в котором Булгаков полемизирует по этому поводу. До этого было «Собачье сердце» с недвусмысленной отповедью горьковским попыткам стать современным Фаустом, создав социалистического гомункула (зачем создавать его, такого вот выродка, если его может родить любая баба – разве не об этом повесть? Вернее, в том числе и об этом…). С точки зрения Булгакова, носиться с такой идеей может разве что очень уж «романтический» Мастер. Да и то – «романтический» со слов сатаны Воланда.
… Впрочем, минутку, – не только Воланда: «Загадочный вы человек, – сказал он мне шутливо, – в литературе как будто хороший реалист, а в отношении к людям – романтик». Это – характеристика, данная Горькому Лениным, она содержится в знаменитой и неоднократно издававшейся при жизни Булгакова статье Горького.
Запомните, читатель, этот факт – мы к нему еще возвратимся.
Примечания к шестнадцатой главе:
1. А.М. Горький. О темах (1933 г.) – Собрание соч. в 30 томах, т. 27, с. 106.
2. Архив Горького, том 12, с. 107.
3. Эти данные при жизни Булгакова опубликованы в статье Вс. Иванова «Горький в Италии» – «Новый мир», № 6, 1937.
4. «Известия», 24 июня 1936 года.
5. Елена Булгакова. Дневник Елены Булгаковой. М., «Книжная палата», 1990, с. 153.
«Фауст» Гёте — что нужно знать об одном из самых сложных произведений мировой литературы
К 270-летию Иоганна Вольфганга Гёте
Приблизительное время чтения: 20 мин.
Нередко «Фауст» воспринимается как история о том, как главный герой, ученый, заключил сделку с нечистым духом. Однако из народной легенды с развлекательным сюжетом Иоганну Гёте удалось создать то, что Александр Пушкин назвал «величайшим созданием поэтического духа». Что же такого особенного в «Фаусте»? Во что верил Гёте и его герой? Кто такой Мефистофель? О чем эта грандиозная поэма — труд всей жизни гениального писателя всемирного значения? Отвечаем на эти и другие вопросы.
Иоганн Гёте — атеист и алхимик?
Нет. В юности Гёте пережил увлечение алхимической литературой, что потом вылилось в интерес к естественным наукам, которым писатель был верен на протяжении всей своей жизни. Также Гёте прекрасно знал Библию. В его семье ее читали на латинском и греческом языках. В автобиографии писатель рассказывает о том, как в детстве был очарован Ветхим Заветом и пытался читать его на древнееврейском языке с помощью учителя. Для него Библия была собранием поразительных историй о страданиях и радостях «героев веры», живших в непоколебимой уверенности в том, что Бог рядом, Он посещает их, сострадает, ведет их и спасает от бедствий. Бог в этих историях — знакомый и близкий, и когда ты смотришь на Него глазами персонажей, то и для тебя он кажется родным.
Гёте пережил в молодости сложную эволюцию взглядов, и не принадлежал, по его словам, ни к противникам, ни к отрицателям христианства. Он уважал религиозное чувство других и говорил о христианской религии уважительно и серьезно. Церковным человеком он не был, нередко признавал, что «слаб в вере», но к самой религии относился с глубоким почтением. В тех произведениях Гёте, где затрагиваются религиозные темы, он никогда не выступает как богослов, а только как художник слова.
«Заметим, кстати, что тот взгляд на мир, который транслируется в «Фаусте», может вызывать вопросы с христианской точки зрения.
Вы наверняка, даже если не читали Гете, знаете фразу: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо».
Русскому читателю она знакома благодаря роману Булгакова «Мастер и Маргарита». Однако герой Булгакова на самом деле цитирует текст Гете: «Частица силы я, желавшей вечно зла, творившей лишь благое». Из этих слов можно сделать вывод (и некоторые читатели его делают!), что зло в мире — не так уж и бесполезно. Оно как бы дополняет добро, а в сложном сочетании добра и зла рождается гармония земной жизни. Однако христиане не видят в зле основания какой бы то ни было гармонии. Зло — это лишь порча добра, а не «естественная» составляющая мира. Разумеется, «Фауст» — не богословский трактат и не справочник по учению Церкви, и Гете вряд ли хочет подорвать основы веры. Он — поэт, и создает такую картину мира, которая позволила бы придать сюжету максимально высокий драматический накал. Обратите внимание, что в самом начале «Фауста» писатель настоятельно предупреждает, что перед нами будет разворачиваться не подлинная жизнь, а поэтический вымысел.
Даром свыше Гёте считал поэзию: «истинная поэзия возвещает о себе тем, что она, как мирское Евангелие, освобождает нас внутренней своей радостью и внешней прелестью от тяжкого земного бремени».
Когда император Наполеон впервые увидел Гёте, то воскликнул: «Вот это человек!»
Действительно, Гёте был исключительным человеком своего времени: знатоком языков, поэтом, ученым, государственным деятелем, художником, актером и театральным режиссером, долго руководившим Веймарским театром; человеком, который одновременно со стихами, поэмами, романами, драмами, критическими статьями писал сочинения по естествознанию, искусствоведению, занимался химическими опытами, оптикой, минералогией, геологией, ботаникой, зоологией, педагогикой, вопросами организации войск, финансами, народным просвещением, горнодобывающей промышленностью и ткацким ремеслом. Он знал передовую философию своего времени, интересовался взглядами Канта, Фихте и Спинозы, чьи натурфилософские идеи были наиболее близки ему. Гёте восторгался драмами Шекспира, полотнами Леонардо да Винчи и Рафаэля, увлекался античным искусством, народной поэзией, принимал у себя французскую писательницу Анну де Сталь и русского поэта Василия Жуковского. Таким человеком был Иоганн Гёте.
Главная идея «Фауста»: союз с чёртом до добра не доведет?
Нет, главная идея состоит не в этом. Гёте вообще был решительно против определения главной идеи произведения и говорил о любопытствующих: «Вот они подступают ко мне и спрашивают: какую идею хотел я воплотить в «Фаусте»? Как будто я сам это знаю и могу выразить! “С неба через мир в преисподнюю” — вот что я мог бы сказать на худой конец; но это не идея, это процесс и действие. Далее, если черт проигрывает пари и если среди тяжелых заблуждений непрерывно стремящийся ввысь к добру человек достигает спасения, то в этом, правда, есть очень действенная, много объясняющая, хорошая мысль. Но это не идея, лежащая в основе целого и пронизывающая каждую его отдельную сцену. В самом деле, хороша бы была шутка, если бы я пытался такую богатую, пеструю и в высшей степени разнообразную жизнь, которую я вложил в моего “Фауста”, нанизать на тощий шнурочек одной единой для всего произведения идеи!»
Читая «Пролог в театре» к «Фаусту», можно заметить, что он заканчивается тем же:
(Здесь и далее цитаты из «Фауста» в переводе Николая Холодковского)
Гёте сфокусировался на исключительной личности, запечатлел расцвет индивидуальности едва ли не впервые в художественной литературе.
Человек у Гёте не только осознал себя как личность, он взвалил на свои плечи все бремя нерешенных вопросов и стремится дать на них ответы. Таким образом, судьба главного героя оказывается связанной со всем человечеством.
Гёте сам придумал Фауста?
Нет. В основу своего произведения Гёте положил легенду об ученом докторе Фаусте, возникшую в Германии в XVI веке, о которой писатель узнал еще в детстве. Предание гласило, что Фауст занимался черной магией, вызывал духов, продал дьяволу душу, а за это посланец ада исполнял любые его желания. Фауст существовал на самом деле. Известен ряд свидетельств о нем: документальных и легендарных. Он учился в Гейдельбергском университете, составлял гороскопы, странствовал, якобы творил различные чудеса, например, мог подняться в воздух. Дьявол был неизменным спутником во всех рассказах о Фаусте. Сохранились десятки разрозненных историй о докторе, которые в конце XVI века, в родном городе Гёте Франкфурте-на-Майне, были собраны в одну книгу «История о докторе Фаусте, знаменитом чародее и чернокнижнике, как он на некий срок подписал договор с дьяволом, какие чудеса он в ту пору наблюдал, сам учился и творил, пока, наконец, не постигло его заслуженное воздаяние». Книга должна была служить «устрашающим и отвращающим примером и искренним предупреждением всем безбожным и дерзким людям».
Тем самым сразу определяется отрицательное отношение к Фаусту. Таким оно остается в последующих обработках легенды, которая была очень популярна благодаря своему фантастическому характеру.
Людей эпохи Возрождения тянуло к магии, так как с ее помощью они хотели постигнуть тайны природы. Создатели первых легенд о Фаусте рассказывали о богоотступнике для устрашения, ни в коем случае не стремясь вызвать сочувствие к человеку, вступившему в союз с нечистой силой.
Английский драматург Кристофер Марло в «Трагической истории доктора Фауста» (1592) впервые показал трагизм судьбы героя. Он опоэтизировал личность Фауста, выявил его смелость духа.
Гёте же в корне изменил образ доктора. Из скучающего богоотступника он превратился в страдающую, ищущую и вдохновенную натуру, вобравшую в себя общечеловеческие черты.
Легенда о Фаусте обрабатывалась огромным количеством авторов до и после Гёте, однако только его «Фауст» оказался тем произведением, которое сделало историю героя бессмертной.
Как Бог и Мефистофель в книге относятся к Фаусту?
Бог в произведении Гёте — символ добрых начал. Носителем же зла является Мефистофель. Оба персонажа появляются в так называемом «Прологе на небесах» — одной из самых значимых сцен в трагедии, где в концентрированной форме выражена тема всего произведения и где Бог и Мефистофель затевают некий спор.
Мефистофель сосредотачивает свое внимание на Земле и ее жителях. Жизнь людей — каждодневная суета и мучение – так определяет Мефистофель человеческое бытие. Причина этого, по его мнению, в природе человека. Мефистофель презирает людей и не считает человеческий разум искрой божественного духа, которая заложена в человеке. Как считает черт, люди в силу своей дурной природы, сами портят жизнь, и нечистому даже нет необходимости творить зло на земле. Господь видит в речах Мефистофеля свойственный ему дух полного отрицания. Бог спрашивает, знает ли он Фауста:
Для Мефистофеля Фауст – обычный человек. Когда Бог называет его своим рабом, Он тем самым опровергает мнение Мефистофеля об абсолютном ничтожестве человека. В нем есть божественное начало – вот почему для Бога он не просто доктор, а существо, не чуждое Ему самому.
У Мефистофеля же свое мнение о Фаусте и его возвышенных стремлениях:
Мефистофелю Фауст кажется безумным мечтателем, желающим невозможного. Богу же известны и неудовлетворенность Фауста, и его искания, и Он знает, что они принесут свои плоды. Бог защищает Фауста:
Мефистофель уверен в противоположном: ничего у Фауста не выйдет. Его легко сбить с пути, отвлечь от возвышенных устремлений. Дьявол предлагает Богу пари:
Бог соглашается на спор, так как уверен в Фаусте: ему свойственно заблуждаться, ошибки неизбежны, но «чистая душа в своем исканье смутном сознаньем истины полна!». Бог верит в человека, поэтому позволяет Мефистофелю взяться за Фауста, заранее уверенный в том, что дьявол будет посрамлен.
В речах Мефистофеля и Бога сталкиваются два противоположных мнения о человеке. Нечистый полагает, что человеческая жизнь — суета, не меняющая ничего ни в его существовании, ни в самом человеке. В словах Бога выражено убеждение, что поиски обязательно приведут к совершенствованию человека. Так считал сам Гёте. Для него было несомненно, что рост, возвышение, развитие составляет закон жизни, сущность человека. Для Господа в произведении этот спор даже не имеет смысла, так как Он заранее убежден в победе. Но Мефистофелю позволено совратить человека с пути искания истины не для того, чтобы доставить удовольствие черту, а потому, что так нужно для самого человека. Бог уверен в том, что положительные качества Фауста сильнее любых пошлых и дурных соблазнов. Таким образом, Фауст подвергается испытанию как представитель всего человеческого рода. На нем и будет проверяться человечество.
Фауст — богоотступник, пожелавший исполнения всех своих желаний за договор с чертом?
Нет. Все сложнее. Фауст появляется перед читателем полным разочарования: «Что нужно нам, того не знаем мы, Что ж знаем мы, того для нас не надо». Фаусту горько осознавать, что он зря потратил жизнь на то, чтобы пройти курс всех четырех факультетов средневековых университетов (богословского, философского, юридического и медицинского). Фауст хочет познать природу, но понимает, как мал человек по сравнению с огромным миром, окружающим его. Он задумывается о том, что такое его жизнь и жизнь других. Фауст клеймит способность человека оправдывать свое бездействие, трусость, лень и безволие. Отчаяние Фауста достигает высшего предела: жизнь теряет для него всякий смысл, и тогда Фауст решает бросить вызов небесам. Когда он подносит к губам чашу с ядом, раздаётся песнопение из ближней церкви. Фауст отстраняет чашу: «О звук божественный! Знакомый сердцу звон Мне не дает испить напиток истребленья…». Фауст под влиянием пасхального песнопения ощутил прилив душевных сил и желание жить:
Фауст находит в себе силы пробудиться к новой жизни:
Это важное признание Фауста и вместе с тем объективная характеристика каждого человека. Он существо чувственное, но вместе с тем и духовное. Он пытается переводить Библию на немецкий язык. Для себя он решает, что первый стих Евангелия от Иоанна «В начале было Слово» – следовало бы перевести как «В начале было Дело». Утверждение Дела как первоосновы жизни становится девизом жизни Фауста.
Договор между Фаустом и Мефистофелем у Гёте отличается от легенды о Фаусте, где речь шла о том, что Фауст отдает свою душу, а Мефистофель обязуется исполнять все его желания. Таким образом, Фаусту ничего не надо делать самому. Ему предоставляется возможность желать, а все необходимые действия для удовлетворения этих желаний совершает черт. У Гёте Фауст не мог бы согласиться с таким порядком вещей. Это противоречило бы его деятельной натуре и жизненному принципу, что суть бытия — в деянии. Вот почему, когда Мефистофель сулит ему никем не изведанные радости, Фауст с презрением возражает:
Не покоя и удовольствий желает герой. Фауст пришел к мысли, что, только окунувшись с головой в жизнь можно что-то узнать о ней. Он объясняет Мефистофелю:
Мефистофель многого не понимает в Фаусте. Не понимает он, например, того, что Фауст думает не только о себе. Знание, которого он добивается, нужно ему для того, чтобы помочь людям. И сейчас, когда он собирается ринуться в гущу жизни, то опять не ради своего счастья, а для того, чтобы испытать всю полноту человеческого бытия, все, что выпадает на долю разных людей. Он хочет прожить больше, чем обыкновенную человеческую жизнь. Фауст у Гёте не ищет удовольствий, не ради них он продает ушу, а ради познания смысла жизни. Поэтому Фауст предлагает дьяволу необычное условие: когда он испытает полное удовлетворение, лишь тогда дьявол может забрать его душу:
Фауст хочет испытать всю меру радостей и страданий человечества. Он личность с возвышенными и благородными стремлениями и готов последовать за Мефистофелем, но не собирается подчиняться его воле. Желание Фауста изведать жизнь во всей полноте Мефистофель собирается извратить и причинить ущерб герою:
Каждое требование Фауста Мефистофель намерен использовать так, чтобы развенчать его стремления и идеалы.
Кто же такой Мефистофель?
Увертюра Рихарда Вагнера «Фауст»
Кто же такой Мефистофель? Сатана, владыка ада, один из прислуживающих ему чертей? Не так важно, какое место занимает Мефистофель в иерархии адских сил. В тексте произведения он фигурирует то как главный представитель ада, то как один из чертей ранга пониже. Он — дух отрицания. В «Прологе на небесах» Господь признает, что из всех духов отрицания Он более других благоволит к Мефистофелю за то, что тот не дает людям успокоиться. Эта же мысль выражена в ответе Мефистофеля на вопрос Фауста, кто он:
Мефистофель — значительная, но не грандиозная фигура. Гёте лишил дьявола героического величия. Он не восстает против Бога. У Гёте Мефистофель — проницательный черт, знаток слабостей человека. Несмотря на это, образ противоречив, так как в нем дурное уживается со здравым началом. В его оценках звучит голос рассудка, но не разума с его стремлением дойти до корня вещей. Мефистофель выглядит как светский человек XVIII века и ведет себя по отношению к Фаусту как опытный, знающий мир спутник в путешествии, устроитель развлечений, как слуга, устраивающий все для своего господина.
У Мефистофеля есть сверхзадача: доказать Богу ничтожество человека. Для этого ему и надо вовлечь Фауста в круговорот жизни.
Получилось ли у Мефистофеля совратить Фауста с истинного пути?
Нет, несмотря на отчаянные попытки. В винном погребке Ауэрбаха (который, кстати, существует на самом деле и в который заглядывал молодой Гете, когда учился в Лейпцигском университете) Мефистофель тщетно пытается замарать Фауста житейской грязью, приведя его в компанию грубых и развязных пьянствующих студентов. Также не получается у черта погрузить Фауста в омут развратных наслаждений на шабаше ведьм и колдунов на горе Броккен в Вальпургиеву ночь. Кстати, путешествуя в горах Гарца (горный массив в центральной части Германии), в декабре 1777 года сам Гёте совершил восхождение на Броккен и узнал легенду о том, что именно на этой горе ведьмы устраивают шабаши. Гёте воспользовался народным поверьем, вольно обработал его и придал ему символический характер. Здесь Фауст видит все злое и дурное, что есть в человеческой природе. Однако Фауст и тут выглядит чужаком, не поддается вихрю сладострастия и порока.
Несмотря на проявленные порой слабости, Фауст всегда возвращается на избранный им путь искания истины и постижения жизни во всей ее полноте. Образ Фауста обретает полновесную человечность. Больше всего Мефистофель надеялся, что Фауст забудет о своих высоких стремлениях под влиянием любовного чувства. Этого не произошло, потому что трагическая любовь Фауста к набожной девушке Маргарите оказалась в итоге не только выше чувственных наслаждений, но и выше смерти.
Неужели «Фауст» — это о любви?
Да. История большой человеческой любви Фауста и Маргариты (Гретхен — ее уменьшительное имя) подлинно трагична. У главного женского персонажа трагедии были реальные прототипы, начиная с первой возлюбленной Гёте — девушке из народа по имени Маргарита. Во Франкфурте Гёте услышал историю девушки простого звания по имени Сюзанна Маргарета Брандт, которая, родив ребенка вне брака, утопила его. Когда ее арестовали, она созналась во всем и была осуждена на смертную казнь. В трагедии Гретхен также совершает преступление: топит своего новорожденного ребенка. Ее приговаривают к смерти, хотя убийство она совершила в состоянии умопомрачения. Фауста терзает мысль о страданиях, которые должна перенести несчастная девушка. «Меня убивают страдания этой единственной, а его (Мефистофеля) успокаивает, что это участь тысяч». Это та же самая мысль, которую потом выразит Федор Достоевский: каждое человеческое существо обладает ценностью, и нельзя быть равнодушным к страданию одного несчастного и безвинного. Зло и горе стали для Фауста страшной реальностью. Единственным его желанием стало спасти Маргариту. Мефистофель же уверен, что Гретхен будет осуждена небесами, но в ответ на его слова об этом раздается голос свыше: «Спасена!»
Мефистофелю разрешено низвести человека в глубочайшие бездны зла, но Бог не сомневается в том, что лучшие начала в нем восторжествуют. В конце «Пролога на небе» Господь обращался к архангелам с призывом:
Становится ясно, почему Мефистофель терпит поражение и голос свыше возвещает, что Маргарита спасена, почему ей, страдалице, грешной, преступнице, дано прощение. Она любила. И сама Любовь прощает ее.
У Гёте, как и великого итальянского поэта Данте, схожее понимание любви. «Божественная комедия» Данте заканчивается словами о высшей силе, управляющей вселенной, и это: «Любовь, что движет солнце и светила». У обоих поэтов высшей и благой силой провозглашена Любовь.
Вторая часть «Фауста» — хуже первой?
Они разные. Когда вторая часть трагедии появилась в печати, многие читатели посчитали, что она уступает первой. В первой духовные метания Фауста и его трагическая любовь находили отклик в сердцах чувствительных читателей. Вторая же часть написана в иной манере. Здесь почти нет психологических мотивов, отсутствуют изображение страстей и романтический элемент. Персонажи здесь не столько жизненные характеры, сколько обобщенные фигуры, символы определенных идей и понятий. Гёте здесь выражает свои взгляды на современную ему эпоху, затрагивает вечные проблемы и вопросы, пишет о поисках духовной красоты и, конечно, смысла жизни.
Переводчик «Фауста» на русский язык и крупный исследователь этого текста Николай Холодковский писал: «Если на других планетах живут разумные существа, и если эти существа захотели бы ознакомиться в общих чертах с сущностью человеческого духа и человечества, с теми вопросами, которые его мучают и волнуют, то нельзя было бы посоветовать им ничего лучшего, как внимательно прочесть и продумать гётевского “Фауста”».
Фауст обретает смысл жизни в исканиях, в действии, в усилии. Он прошел через сомнения, лишения и страдания. Высшую мудрость герой обретает на исходе своей жизни. После смерти Фауста Мефистофель хочет утащить его душу в ад, но вмешиваются божественные силы и уносят ее на небо, где ей предстоит встреча с душой Маргариты. Его душу осеняет «божественная благодать». Смысл жизни, по Фаусту (и, конечно, по самому Гёте), — в стремлении человека осмыслить свое существование в мире. Человеческое существование — это факт, и все, что может и должен сделать человек, — это стремиться осмыслить его.
Главное, о чем нам своим «Фаустом» хочет сказать Гёте, — это постоянная работа над собой, упражнение и развитие вложенных природой в человека способностей и совершенствование через это его духовного существа. Только так человек может найти подлинное удовлетворение и только этим он может быть по-настоящему полезным людям. «Я думаю, — говорил Гёте Эккерману, — что каждый должен начать с самого себя».
Правда ли, что, если не знаешь немецкого языка, за чтение «Фауста» лучше и не браться?
Это заблуждение! За перевод великого творения Гёте на русский язык бралось огромное количество талантливых и смелых переводчиков. Самый известный и чаще всего цитируемый перевод был выполнен Борисом Пастернаком в 1948–1953 годах. Однако переводческий опыт писателя нередко признавался специалистами как вольный и мало совпадающий с достоинствами немецкого оригинала. Существуют также переводы Афанасия Фета и Валерия Брюсова, Константина Иванова, Дмитрия Цертелева, Павла Трунева, Александра Струговицкого и ряда других специалистов. Самой же высокой точностью обладает перевод Николая Холодковского. Именно в его исполнении мы и советуем читать историю о Фаусте. Холодковский начал переводить «Фауста» шестнадцатилетним юношей, а закончил его уже «убеленный сединами». Для него это был труд всей жизни. Он многократно перерабатывал текст, чтобы максимально усовершенствовать перевод, а также снабдил получившийся в итоге эталонный вариант подробным комментарием и примечаниями к отдельным стихам гётевской поэмы. Для читателя это настоящий клад и прекрасная возможность глубже понять творение Гёте.
Правда ли, что Гёте писал «Фауста» всю жизнь?
Можно сказать, что да. Фауст всегда был неизменным спутником самого автора на протяжении шестидесяти лет. Замысел произведения возник у Гёте еще в 1773 году, когда ему было всего 23 года, а заканчивал текст автор, будучи глубоким 82-летним стариком. Когда Гёте начал работу над «Фаустом», он уже был известным в Германии молодым писателем — популярность ему принес роман «Страдания юного Вертера» (1774). В 1790 году Гёте напечатал ряд сцен «Фауста», предупредив читателей, что это отрывки, а не законченное произведение. Действие было доведено до сцены, где главная героиня — Маргарита — молится в соборе. В 1794 году поэт сблизился с немецким поэтом Фридрихом Шиллером. Именно в годы общения с ним замысел «Фауста» обрел тот всеобъемлющий философский характер, который так высоко поднял это творение над другими произведениями Гёте и над всей немецкой литературой. Первая часть «Фауста» вышла в свет в 1808 году. Потом настал перерыв. Для того чтобы Гёте снова принялся за «Фауста», понадобилось вмешательство Иоганна Петера Эккермана, который был секретарем Гёте. Именно Эккерман побудил поэта вернуться к незавершенной работе. С 1825 года начинается последний период создания «Фауста», длившийся 7 лет. В эти годы Гёте сам определил для себя, что «Фауст» для него является «главным делом». Вторая часть была закончена в 1831 году и появилась в печати после смерти поэта в 1833 году.
Источники: Александр Аникст «“Фауст” Гёте», Рюдигер Сафрански «Гёте», Иоганн Вольфганг Гёте «Собрание сочинений в 10 томах», Жоэль Шмидт «Гёте»
Иллюстрация на превью: Франц Ксавер Симм. «Фауст». Обложка. 19 век