большой гнездниковский переулок 10 история
Чем примечателен первый небоскрёб Москвы: Малоизвестные факты о Доме Нирнзее
Получайте на почту один раз в сутки одну самую читаемую статью. Присоединяйтесь к нам в Facebook и ВКонтакте.
Кто такой Нирнзее
До постройки знаменитого дома в Большом Гнездниковском переулке по этому адресу располагалась дворянская усадьба, включавшая как каменные, так и деревянные строения. В 1873-м его очередные владельцы, Кайсаровы, приспособили постройки под комнаты для сдачи внаём, а в мае 1912 года, когда участком владела уже помещица Быстрова, она продала его под застройку архитектору-немцу, обосновавшемуся в России – Эрнсту-Рихарду Нирнзее. Инженер-строитель по образованию, он пробовал себя в разных стилях (эклектика, модерн, неоклассицизм и т.д.). Архитектор пользовался популярностью у заказчиков – в общей сложности он выстроил около сорока зданий доходных домов в центре Москвы.
Однако дом в Большом Гнездниковском оказался заметнее всех остальных его работ. Нирнзее решил построить такое здание, которое по высоте превосходило бы все остальные дома Москвы и в то же время имело бы компактные и очень функциональные квартиры для жильцов-холостяков и молодых семей.
Дом даже считается прототипом советских домов-коммун.
Городская управа выдала разрешение на постройку девятиэтажного здания с центральным водяным отоплением, архитектор оперативно разработал и предоставил властям проект, и уже летом 1913-го дом высотой более 40 метров был почти готов. Сам архитектор в дальнейшем поселился здесь же.
Знаменитые жильцы
Известно, что в этом доме произошло историческое знакомство Михаила Булгакова с его будущей супругой Еленой Шиловской, ставшей впоследствии прототипом возлюбленной Мастера – Маргариты. Именно с крыши Дома Нирнзее Булгаков обозревал столицу в своем произведении «Сорок сороков». Кроме того, в этом здании жил Владимир Маяковский.
В подвале дома какое-то время располагалось кабаре «Летучая мышь», жили здесь известные актеры МХАТа.
А после революции, в 1930-х годах, тут жил знаменитый гособвинитель московских судебных процессов Андрей Вышинский. Могущественный сосед наводил страх на всех жильцов, впрочем, и сам он после нашумевших процессов не чувствовал себя в безопасности – имел в доме личную охрану и даже пользовался отдельным лифтом.
Самый высокий и современный
Вплоть до 1931 года Дом Нирнзее был в столице самым высоким зданием. Валентин Катаев отмечал, что этот дом служил вертикальной доминантой всего Тверского района, и сравнивал его с американским небоскребом.
Смотровая площадка на крыше привлекала любопытных со всей Москвы, к тому же, на крыше располагались театр миниатюр, и, конечно, ресторан. А в первые годы после революции здесь крутили кино. Кстати, смотровая площадка одно время даже была платной – вход стоил 20 копеек.
После революции
В начале 1918-го Дом Нирнзее национализировали, а его архитектор и бывший владелец, по одной версии, уехал в Америку, а по другой – погиб, бросившись в лестничный пролет этого самого здания.
В 1930-е в Москве появились более эффектные на вид сталинки-высотки, и на их фоне дом стал казаться старомодным и не таким величественным, несмотря на то, что с архитектурной точки зрения был очень интересен.
После революции дом, с одной стороны, оставался все тем же мещанским «тучерезом» (так его называли горожане по аналогу со словом «небоскреб») со скульптурами на фасаде и вазами. С другой стороны – изменился контингент. Старые жильцы либо по своей, либо по чужой воле покинули свои квартиры. Среди новых обитателей дома стали преобладать сотрудники органов госбезопансости и партработники. Кстати, в 1930-е в этом доме нескончаемым потоком шли репрессии.
Во время войны
Интересно, что в годы Великой Отечественной столь высокое здание почти не пострадало от авианалетов – в том числе по причине того, что на его крыше размещалась батарея ПВО. По воспоминаниям старожилов, когда советские войска стали поочередно освобождать от врага наши города, в честь каждого такого события с крыши дома бил салют, сопровождаемый светом прожекторов. В такие моменты, жильцов наверх, конечно, не пускали военные – наблюдать салют можно было с нижней крыши здания.
В мае 1945-го Салют Победы с крыши Дома Нирнзее насчитывал три десятка залпов из тысячи орудий.
Крыша как двор
После войны жизнь в доме оставалась такой же уникальной – у его обитателей был свой собственный мир. Например, вместо стандартного московского двора – крыша. Дети здесь и уроки делали, и катались на велосипедах, и играли в мяч (правда, если он улетал за пределы крыши, приходилось бежать вниз по лестнице на его поиски). Здесь росла сирень, стояли кадки с цветами, для отдыха имелась плетеная мебель. А еще крышу использовали как пляж – в солнечные летние деньки здесь можно было загорать.
В доме Нирнзее располагались и три детских сада, причем один из них – несмотря на советские годы, частный (в него своих детей водила культурная элита).
Здесь снимали фильм «Служебный роман»
Именно на крыше этого легендарного дома состоялся откровенный разговор киногероев «Служебного романа» – Новосельцева и его «начальницы-мымры» Калугиной. Этот момент фильма – один из ключевых, поэтому было очень важно, чтобы сцена происходила в визуально запоминающемся, знаковом месте, хотя, по сюжету, это была обычная крыша, на которую суровая начальница выходила из своего кабинета поплакать в одиночестве.
Во время разговора главных героев на заднем плане, помимо панорамы Москвы, можно отлично разглядеть характерную ограду крыши Дома Нирнзее.
Понравилась статья? Тогда поддержи нас, жми:
Дом Нирнзее, Большой Гнездниковский пер., 10
До постройки знаменитого дома в Большом Гнездниковском переулке по этому адресу располагалась дворянская усадьба, включавшая как каменные, так и деревянные строения. В 1873-м его очередные владельцы, Кайсаровы, приспособили постройки под комнаты для сдачи внаём, а в мае 1912 года, когда участком владела уже помещица Быстрова, она продала его под застройку архитектору-немцу, обосновавшемуся в России – Эрнсту-Рихарду Нирнзее.
Страстная\Пушкинская\площадь и Тверской бульвар 1920- х гг. Вид на «тучерез»
Городская управа выдала разрешение на постройку девятиэтажного здания с центральным водяным отоплением, архитектор оперативно разработал и предоставил властям проект.
16 мая 1912 г. инженер-строитель Эрнст-Рихард Карлович Нирнзее подал прошение в московскую городскую управу о получении разрешения на строительство девятиэтажного здания с центральным водяным отоплением в Большом Гнездниковском пер. Он представил проект доходного дома (где квартиры нанимаются жильцами на определенный срок), в котором могли бы поселиться небогатые люди. Он использовал коридорную систему планировки с несколькими типами малогабаритных (от 28 до 47 м²) квартир. Уже летом 1913-го дом высотой более 40 метров был почти готов. Сам архитектор в дальнейшем поселился здесь же.
Пушкинская площадь, 1934.
Первая мировая война разрушила планы Нирнзее, связанные с будущим его архитектурного детища. Нирнзее был немцем по происхождению, война с Германией не могла не отразиться на настроениях в обществе. В 1915 г. Нирнзее продал дом банкиру Дмитрию Рубинштейну, известному своими махинациями и связью с распутинской камарильей.
В сентябре 1915 г. в подвале дома открылся знаменитый театр миниатюр «Летучая мышь».
Здание числилось за Рубинштейном вплоть до 1918 г., до начала национализации недвижимости (покупка дома обошлась Рубинштейну в баснословную сумму – 2 млн 100 тыс. руб. А ведь всего 3 года назад дом стоил вдвое больше!)
До революции дом предназначался в первую очередь для жилья, цены были вполне умеренными, недаром в народе десятиэтажный гигант именовался не только «тучерезом», но и «домом холостяков» (потому что одинокие люди вполне могли себе позволить снять квартиру по средствам), и «домом дешевых квартир». Население дома составляло от 300 до 700 чел.
На крыше разместилось в 1916 г. кафе «Крыша», при котором работал «Театр миниатюр с музыкой», но вскоре увеселительные эти заведения были закрыты по причине нарушений правил пожарной безопасности.
После революции дом национализировали, назвали Четвертым домом Моссовета и переделали в дом-коммуну с собственным правлением, которое занималось всеми коммунальными вопросами и просветительскими мероприятиями.
На крыше появились новый сквер и игровая площадка, спортивный комплекс, велотрек. В 1920-е гг. открылась смотровая площадка, восстановили ресторан, назвав его «Кафе-столовая „Крыша”». В открытом и закрытом залах крутили кино, в 9 вечера начиналось выступление оркестра. Правда, вход на смотровую площадку был платным – стоил 20 коп. С 5 ч вечера лифты начинали принимать гостей, желающих полюбоваться потрясающей московской панорамой.
Когда началась страшная пора репрессий, треть жильцов была репрессирована, а уцелевшие жили в постоянном страхе. Тем более что соседом их стал кровавый прокурор Вышинский – он поселился на 7 этаже, и в порядке вещей было для него «заглянуть» к матери расшалившегося мальчишки и пообещать отправить ее сына в лагерь.
В 1941 г. началась Великая Отечественная Война. На крыше, где не играл больше оркестр, не шло кино и не танцевали пары, помещался теперь наблюдательный пункт – центр противовоздушной обороны. За смелость и мужество жители дома (конечно, можно сказать, что и сам дом) были награждены переходящим Красным знаменем.
Майоликовое панно «Лебеди и русалки», худ. А.Я. Головин. 1912 год, Абрамцевские керамические мастерские.
Эрнест Ришард Карлович Нирнзее (вероятно Варшава, Польша 1860 г.– Москва, Россия, 1918 г.) – архитектор и домовладелец, построивший первые «небоскребы» выше 8 этажей в Москве.
Дом Нирнзее
Первый небоскреб в Москве
В Большом Гнездниковском переулке находится первый в Москве «тучерез» — дом Нирнзее. Михаил Булгаков встретил здесь последнюю любовь, а Андрей Вышинский пугал жильцов обещанием забрать «куда следует».
В 1912 году Эрнест Нирнзее купил участок в Большом Гнездниковском переулке для строительства небоскреба с дешевыми квартирами.
Это была инженерная новинка, при строительстве которой большинство работ делали с помощью электрических подъемников. Тогда квартирный вопрос стоял остро, и архитектор рассчитал, что на бедных можно заработать больше, чем на богатых. Расчет был сделан на одиноких служащих, проводящих много времени в конторах. Поэтому его дом состоял из малогабаритных однокомнатных квартир (28-47 м 2 ) без кухонь. Чтобы жильцы могли готовить, в каждой квартире была ниша для плиты. А на крыше работала столовая. В народе дом Нирнзее назвали «домом холостяков». Именно он стал прообразом жилых построек 1930-1940-х годов.
В 1915 Нирнзее продал дом банкиру Дмитрию Рубинштейну. А в 1917 году здание национализировали и переименовали в Четвертый дом Моссовета. Здесь устроили дом-коммуну: открыли ясли и детский сад, а на крыше оборудовали смотровую площадку. Отсюда Булгаков обозревал Москву в очерке «Сорок сороков».
В 1920-х годах Михаил Булгаков часто захаживал в дом Нирнзее, чтобы сдать статьи и очерки в берлинскую газету «Накануне». Здесь в гостях у супругов Моисеенко он познакомился с Еленой Шиловской.
Вскоре она ушла от мужа, командующего московским военным округом, к полуопальному писателю. В народе после этого говорили: если Булгакову нужна жена, он идет к Нирнзее.
А на крыше дома Нирнзее в дни октябрьской революции стояли войска Временного Правительства, так как с этой высоты простреливалось все вокруг.
В 1920-е жильцы перестали общаться и приглашать гостей. Квартиры в доме Нирнзее приглянулись советским ведомствам, и сюда потянулись работники органов госбезопасности.
Большинство «старых» жильцов предпочли выселиться самостоятельно, не дожидаясь, когда их об этом «попросят». Тогда в доме Нирнзее поселился Андрей Вышинский, Генеральный прокурор СССР, который заправлял в расстрельном доме на Никольской. Он занял две немаленькие квартиры и сначала жил как все: мог, например, зайти к соседям и, к ужасу матери, пожурить расшалившегося ребенка. А после нашумевших на всю страну процессов Вышинский без охраны уже не ходил. Он даже завел персональный лифт рядом с квартирой. Там работала лифтерша тетя Саша. Лифт и сейчас действует, но вместо роскошной кабины — обыкновенная железная коробка, да и лифтерши уже нет.
Дом Нирнзее необычен. До войны в крайних квартирах в форме буквы «п» можно было увидеть служебные лифты. Эти помещения до революции были кухнями: там жили горничные, а на лифтах поднимали продукты на верхние этажи.
Сейчас шахты заложены, а на их месте санузлы. Но одна особенность дома сохранилась: у него нет двора, и раньше дети играли на крыше. Там работали кафе и ресторан, картинная галерея и кинотеатр, и даже устраивали футбольные матчи.
Кстати на этой крыше снимали фильм «Служебный роман». А в подвале некоторое время работал театр-кабаре «Летучая мышь» под руководством Никиты Балиева и Николая Тарасова. Там актеры МХТ представали перед зрителями в необычных амплуа. Говорили, что чайка олицетворяет дневных мхатовцев, а летучая мышь — ночных. После революции часть труппы во главе с Балиевым эмигрировала, а часть осталась в СССР. Но ни одна из них не смогла повторить успех «Летучей мыши».
Сегодня в переоборудованных квартирах дома Нирнзее живут люди, и работают организации.
Наталья Алексеевна Васильева
Расскажем об одном очень известном доме в Москве, а заодно скажем какое он имеет отношение к НА.
Дом Нирнзее. Он располагается по адресу Гнездниковский переулок 10. Входом в Гнездниковский переулок служит арка, что напротив Елисеевского магазина. Центр Москвы.
В 1912 году инженер-строитель Э. К. Нирнзее, получив от управы разрешение, приступил к строительству большого доходного дома и уже в мае 1913 году огромное 10-этажное здание было готово к заселению.
Планировка дома была проста — длинные коридоры, по обеим сторонам которых располагались квартиры. Плата — умеренная, для небогатых жильцов. Архитектор продумал удобства и отдых для жильцов — на крыше дома предусмотрел столовую, которая быстро превратилась в кафе «Крыша», скверик для прогулок и смотровую площадку. Дом вскоре приобрел кличку «тучерез». По тем временам самый настоящий небоскреб.
Коридоры дома Нирнзее.
В 1915 году, во время войны с Германией, немец Нирнзее был вынужден продать дом. Новым хозяином здания стал банкир Рубинштейн, который прикрывал свои сомнительные финансовые операции именем Распутина. Есть достоверные сведения от сотрудников московской охранки, что Григорий Распутин посещал сие заведение в марте 1915 года…
После революции 1917 года дом национализировали и передали городу, назвав «Четвертым домом Моссовета», сокращенно «Чедомс». В нем «поселились» огромное число советских учреждений.
Михаил Булгаков в 1920-х годах частенько сюда захаживал, сдавал свои статьи и очерки в берлинскую газету «Накануне», здесь же в гостях у супругов Моисеенко он познакомился со своей будущей женой Еленой Шиловской. В 1922 году он побывал на крыше дома. В рассказе «Сорок сороков» описывает свой визит: На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка — верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная. Внизу было занятно и страшновато. Нэпманы уже ездили на извозчиках, хамили по всей Москве…
1920-е годы. Вид с крыши дома Нирнзее в сторону Пушкинской площади.
Москва, 1920-е годы. Вид на дом Нирнзее с Пушкинской площади.
Бабка НА — Фаина Ефимовна Буслова, мама НА — Татьяна Анатольевна Васильева и дом Нирнзее
Прервен описание дома и вспомним, что в 1925 году бабушка НА вместе со своей 12-летней дочкой Таней, будущей мамой НА, переезжают из Артемьевска (Украина) в Москву. Это было сложное и принципиальное решение — перевезти семью в столицу.
Приехав в Москву, у бабки были следующие приоритеты: найти жилье, устроить ребенка в школу, себе подыскать работу («зацепиться» за Москву) и далее перевезти остальных членов семьи.
moscowwalks.ru
| В любое время года | Экскурсии от Moscowwalks |
 Подарочные сертификаты Прогулок по Москве Подарите друзьям совершенно новый город |
Посмотреть расписание экскурсий и купить билеты на экскурсии можно на нашем экскурсионном сайте.
Дом Нирнзее
Помните,
дом Нирензее стоял,
Над лачугами крышицу взвеивая?
Так вот:
теперь
под гигантами грибочком
эта самая крыша
Нирензеевая.
Маяковский, поэма «Пятый интернационал» (1922)
Прав был Маяковский. После революции изменилось буквально все. Дом Нирнзее, бывший самым высоким в Москве в 1913 г., на момент постройки, ныне уже мало того, что не возвышается над всей Пушкинской площадью и Тверской улицей, ныне его даже не каждый праздный прохожий заметит, а когда-то «тучерез» русского немца архитектора Эрнста-Рихарда Карловича Нирнзее был известен всей Москве. Полностью загороженный в 1930-е высокими сталинскими домами дом сейчас выглядит эдаким старомодным огромным комодом. При всем этом, по своей концепции он был дореволюционным предтечей знаменитых домов-коммун 1920-х, а сам архитектор Нирнзее на добрый десяток лет опередил конструктивистов. Именно поэтому он еще до революции полюбился футуристам, рисователям большого и невероятного будущего, в котором самый высокий дом станет чуть ли не самым низким.
Читать далее уникальную статью с воспоминаниями старожилов, большинство фактов публикуется впервые. Все фото (кроме старой): moscowwalks.ru
Впечатлял дом и более консервативных писателей, Михаил Булгаков в 1920-х годах частенько сюда захаживал, сдавал свои статьи и очерки в берлинскую газету «Накануне», здесь же в гостях у супругов Моисеенко он познакомился с Еленой Шиловской, женой командующего московским военным округом, которая позже бросит мужа и уйдет из зажиточной жизни к полуопальному писателю, не в подвал, конечно, но и далеко не в шикарные апартаменты. C крыши этого же дома Булгаков обозревал Москву в очерке «Сорок сороков» На самую высшую точку в центре Москвы я поднялся в серый апрельский день. Это была высшая точка — верхняя платформа на плоской крыше дома бывшего Нирензее, а ныне Дома Советов в Гнездниковском переулке. Москва лежала, до самых краев видная, внизу. Не то дым, не то туман стлался над ней, но сквозь дымку глядели бесчисленные кровли, фабричные трубы и маковки сорока сороков [именно столько было цервей в Москве до революции — прим.moscowwalks]. Апрельский ветер дул на платформы крыши, на ней было пусто, как пусто на душе. Но все же это был уже теплый ветер. И казалось, что он задувает снизу, что тепло подымается от чрева Москвы. Оно еще не ворчало, как ворчит грозно и радостно чрево больших, живых городов, но снизу сквозь тонкую завесу тумана подымался все же какой-то звук. Он был неясен, слаб, но всеобъемлющ. От центра до бульварных колец, от бульварных колец далеко до самых краев, до сизой дымки, скрывающей подмосковные пространства.
Дом Нирнзее упоминается у Булгакова и в повести «Дьяволиада»: Он прыгнул и прицепился к дуге трамвая. Дуга пошатала его минут пять и сбросила у девятиэтажного зеленого здания. Вбежав в вестибюль, Коротков просунул голову в четырехугольное отверстие в деревянной загородке и спросил у громадного синего чайника:
— Где бюро претензий, товарищ?
— 8-й этаж, 9-й коридор, квартира 41-я, комната 302, — ответил чайник женским голосом.
По бесчисленным коридорам здания, занятого различными учреждениями бегает тов.Коротков и в конце-концов в безумии бросается с крыши вниз.
В 1920-е годы с закатом НЭПа былая бесшабашность дома медленно, но верно сходит на нет. Открытый всей Москве дом-кабаре, дом-киноцентр, дом-ресторан сильно изменился. И дело было не в фасаде, и не в воздвигнутом на самом верху триангуляционном знаке-вышке. Внешне дом оставался все тем же известным на всю Москву «тучерезом» Нирнзее с не по-советски мещанскими цветочными вазами и античными юношами на фасаде, изменился же дом внутренне: жильцы дома перестали общаться друг с другом, зазывать гостей и привычно пировать. Как полагается, после революции подавляющая часть «бывших» предпочла скорее выселиться из дома самостоятельно, нежели дожидаться принудительного выселения, благо квартиры приглянулись не самому последнему советскому ведомству. Многие из новых жильцов так или иначе относились к органам госбезопасности.
Фото дома Нирнзее в период реконструкции Тверской в середине 1930-х
Спасибо за фото проекту Москва, которой нет
Старожилка дома Н.С. вспоминает: «Сначала здесь жили в основном партийные работники. С Лубянки потом уже заселились, когда кончились аресты, потому что тут арестовывали почти каждый день, это было уже обычно. Приходили ночью и до утра все свои дела заканчивали».
Из сильных мира того в доме поселился Андрей Януарьевич Вышинский, пламенный государственный обвинитель на всех Московских процессах 1936-38 гг., Генеральный прокурор СССР и лауреат Сталинской премии за работу «Теория судебных доказательств». Андрей Януарьвич, заселившись в дом, занял две и без того немаленькие квартиры и на первых порах жил, как и все жители дома. Бывало, мог зайти к соседям и к тихому ужасу матери пожурить расшалившегося ребенка обещанием забрать «куда следует». Только после нашумевших на всю страну процессов Вышинский без личной охраны уже никуда дальше порога квартиры не ходил и даже лифт себе завел персональный, рядом с квартирой. Этот лифт существует и поныне, только вместо старой шикарной кабины в шахте ходит совершенно обыденная и безликая железная коробка, правда очень небольшого размера. А при Вышинском в этом лифте, как и в прочих лифтах дома, работала лифтерша, дети звали ее тетя Саша. Была она в гораздо более привилегированном и несоизмеримо более ответственном положении, нежели другие лифтерши. Мало того, что знала все и обо всех в доме (лифтеры и консьержи дома вообще были очень хорошо осведомлены обо всех жильцах), работала она, как казалось тогда, мало и возила только своего высокопоставленного начальника. «Тетя Саша была очень строгой, и нас, детей, часто гоняла. А еще у всех ручки управления в лифтах были обычными, медными, а у тети Саши как будто золотая», — вспоминала одна из старожилок дома.
До войны в крайних квартирах дома в форме буквы «п» можно было увидеть служебные лифты. Крайние помещения до революции были кухнями, в которых обитали горничные и прислуга. Мелкие лифты использовались для подъема продуктов на верхние этажи. Сейчас шахты лифтов заложены и в этих помещениях были сделаны санузлы.
При всем том, что дом со своими длинными коридорами, небольшими кухнями и чудесной крышей располагал к сближению, жильцы его не спешили тесно общаться друг с другом, сказывалась специфика времени. За многими ночью приезжали и увозили навсегда, друзьям пресловутых «врагов народа» тоже приходилось несладко, вот и старались жильцы дома поменьше дружить со старыми большевиками и сотрудниками НКВД, просто на всякий случай. Другая старожилка дома вспоминала: «Ходить друг к другу в гости было не принято. Жили замкнуто, встречались в клубе. Кружки там были, а многие родители и сами их вели. А наша соседка была лифтершей, тетя Настя, всех знала и знала, кого увозили, но молчала, ей не разрешали ничего говорить. Я только потом узнала, сколько в нашем доме жило знаменитостей».
Старожилка дома Е.С, вспоминает: «Это же был Четвертый дом Моссовета, и в основном жили здесь старые большевики. Были, конечно, всякие-разные и были смешные. Среди них была одна такая товарищ Мария. Ходила в кепке, мужском пиджаке и юбке, курила. Мы, дети, были твердо уверены, что она гермафродит. Вот эта товарищ Мария во время войны кричала, чтобы в клубе не пускали фильмы, потому что немецкие летчики их услышат и будут бомбить наш дом. Жил здесь Вышинский, лифт у него был собственный, а дочь у него пользовалась общим лифтом. Дочь была уже взрослая и с нами не играла, а вот с дочерью Лихачева, семья которого жила на шестом этаже, мы играли. Валя была такой живой девочкой, но училась, видимо, неважно, кончила 7 классов и поступила потом на какое-то вокальное отделение. Где-то потом пела. Жена у Лихачева была очень красивая, всегда сидела в каком-то белом платке, русская такая красавица».
Старая дверь
Дореволюционная плитка, сохранившаяся под линолеумом
До войны на девятом этаже жил наркоман, никто не знает, кем он был и откуда брал наркотики, но персонажем был странным, дети его боялись, потом он просто пропал. Был в доме и ростовщик, дикенсовский тип, седой мужчина с галантными манерами, весь дом знал, что он дает деньги в рост. После войны в доме жила переводчица, очень импозантная особа, в свое время бывшая любовницей мексиканского художника Ривера. Эпатажная женщина, она даже в 60 лет продолжала часто ходить в модной матроске, юбочке и берете с помпоном.
В 1930-50-е годы в доме проживало очень много детей, воспитывавшихся исключительно бабками и тётками. Среди осиротевших детей был мальчик-индус Гога Мухарджи. В доме проживала семья индусов, приехавших в СССР по каким-то партийным делам. «Им Ленин в первую зиму, когда они мерзли, дал какие-то шубы на собольем меху. Видимо, надоело все время подписывать «расстрелять», подписал «выдать». Гога здесь учился в школе, после ареста родителей, он был в 9 классе, его выселили из дома, в какую-то комнатушку, позже он поступил в Геолого-разведочный, его после забрали в армию, у него был отит, но его все равно послали на пост, и он умер от менингита».
Дети «Чедомоса» 1930-50 годов, в отличие от своих родителей, как раз общались между собой очень активно. Благо места, где можно было поиграть и порезвиться, было предостаточно. Просторные, тянущиеся во всю длину здания коридоры идеально подходили для разных игр, популярны были казаки-разбойники, салки, по коридорам даже катались на велосипедах под громкое возмущение консьержек и уборщиц, занимавших в те годы угловые комнаты каждого этажа и, в отличие от сегодняшних дней, убиравшими на этаже по два раза в день.
Лестница и вид площадки первого этажа непарадного входа
После войны по инициативе самих жильцов в холле парадного входа была открыта мемориальная табличка с именами павших в боях жителей. На табличке указаны, конечно, не все погибшие жильцы. Из одного класса все той же школы №7 (38 человек) осталось в живых всего человек 7 из примерно 20 мальчиков. А многие просто после войны не вернулись в дом, просто некуда было возвращаться: родители были репрессированы, а их квартиры были заняты людьми из органов. Занимали и квартиры эвакуированных. Многие из пустующих квартир во время войны были обворованы. В частности, за мелким квартирным воровством были пойманы двое подростков жильцов дома, осудили, отправили по статье, один из них не вернулся, другой приехал инвалидом. Война несильно изменила сложившийся за 20 довоенных лет уклад дома. Ходить в гости к соседям все также не стало принято, а детей, воспитываемых одними лишь бабушками, тетками и дядьками, только прибавилось.
Потолок закрытого ныне парадного входа
В 1950-е годы дом, который все равно продолжали называть домом Нирнзее, жил абсолютно своей жизнью, отличной от жизни многих других домов центра Москвы. Зажатый между высокой сталинской застройкой 1930-х годов дом совсем не имел своего двора. Того самого двора, где бабушки на скамеечках, дети в песочницах и сушащееся белье, наряду с вытряхиваемыми здесь же половиками. Однако отсутствие двора с лихвой компенсировала уникальная крыша, плоская и с оградой.
Старожилка дома Н.С. вспоминает: «Как там было хорошо! Мы же так и говорили: мы крышинские. Двора-то у нас не было, и к нам другие ребята приходили играть. Внутренний двор дома-то был закрыт, это же крыша театра, и делать там было нечего. Да и одно время туда и окурки и бутылки кидали. Крышу же потом закрыли, потому что они ее так отремонтировали «хорошо», что, слава Богу, она вроде не течет. В прошлом году только в одном месте на девятом этаже текла На верхней крыше был спиралбол, какая-то палка на ней был шар и мы там чем-то все время занимались, потом почему-то там катались на велосипеде, ребятам там было удобней. Недолго на крыше был каток, а снег убирали, была снеготаялка и дворник. А летом на крыше стояли восьмиугольные или шестигольные ящики, в которых цвела сирень или жимолость, еще стояли длинные ящики с цветами, была плетеная мебель, правда это было до войны, и после войны оставалось, поскольку во время войны разрушать особенно было некому. Был еще клуб, в котором показывали кино. На крыше сушили белье, выбивали ковры, в общем, как в нормальном дворе. Была детская площадка, на которой не было ничего, кроме песочницы, и на которой мы почему-то не играли На этой детской площадке учили уроки, все в основном учились в школе № 7, позже №119, с крыши мы перекрикивались с окнами противоположного крыла дома. Обсуждали уроки, контрольные и другие школьные дела. Жильцы, конечно, возмущались, но ничего поделать не могли».
Ресторан и кинотеатр прекратили свое существование еще на излете НЭПа, а надстройку на крыше заняло издательство «Советский писатель» (ныне в этом помещении редакция «Вопросы литературы») и комнаты некоторых жильцов дома, которые ходили домой прямо через редакцию, и даже за неимением удобств на своей жилплощади пользовались редакционным туалетом. Окна надстройки выходили на нижнюю крышу дома, а так называемой верхней крышей была крыша самой надстройки. В 1930-х годы на верхней крыше, как на одной из самых высоких точек центра, был поставлен триангуляционный знак, используемый для топографических работ. Знак-вышку разобрали уже в начале 2000-х, когда он уже грозил обрушиться сам, но его можно видеть на множестве старых фотографий и в известном «Служебном романе», где герои Алисы Фрейндлих и Андрея Мягкова выходят на крышу, заваленную различным хламом, и сидят под этим знаком.
На заднем плане в фильме видна характерная ограда крыши с прутьями-стрелами и панорама Москвы 1970-х. Но вернемся в 1950-е. В эти годы на крыше гуляли, загорали, отдыхали и играли, особенно любили дети, которые, как и положено детям, большую часть времени проводили на свежем воздухе, все на той же крыше над Москвой. Популярна была игра в салки. Дом в плане имеет форму буквы «п», в 1950-х два крыла здания еще были соединены железным дореволюционным переходом. Уже в те годы переход находился в крайне плачевном состоянии, и входы на него были с обеих сторон завалены различным хламом с висящими предостерегающими и запрещающими знаками. Только это не останавливало детей, которые с легкостью перемахивали через это препятствие, играя в салки и наматывая очередной круг по крыше.
Вид плоской крыши и надстройки
Среди «крышных» игр послевоенного времени была популярна игра со звучным немецким названием «штандер» (нем. St?nder — стойка). Дети собирались в круг, ведущий подкидывал мяч и одновременно с этим выкрикивал имя одного из игроков, после чего все кидались врассыпную, если названный ведущим успевал поймать мяч, он подкидывал его вновь и выкрикивал имя следующего ведущего. Само собой, старались выкрикнуть имя того, кто убежал дальше всех и вряд ли успевал поймать мяч. После того как мяч поднимался с земли, подобравший его кричал то самое «штандер» или «штандер-стоп», после чего все обязаны были замереть, и ведущий с места пытался мячом попасть в одного из игроков. Если он попадал, то ведущим становился тот, кого «осалили», если же нет, то сам оставался ведущим. В любом случае, все снова сходились в круг и начинали игру заново. Игра с мячом на крыше всегда имели одну особенность: мяч рано или поздно вылетал за ограду и падал с высоты десяти этажей где-то в узких переулках. Поиски мяча порой превращались в целое детское соревнование. Конечно же, строгие лифтерши по таким пустякам лифт не гоняли, и детям приходилось весь путь с самого верха до самого низа преодолевать бегом через две ступеньки. Бегали часто и по старой железной пожарной лестнице, до наших времен она не дожила: сейчас в этом стояке банальный мусоропровод, однако долгое время при входе в помещения мусоропровода оставались таблички «Вход для прислуги».
Объединял детей и клуб с кружками, находившийся в еще одной небольшой надстройке на крыше. Клуб по вечерам и выходным вел активную работу, часть кружков вели сами родители, много с детьми занималась семья Белозерских. Был фотокружок, музыкальные занятия, кружок танцев, для детей всегда организовывались праздники. До войны елки, конечно, не было, но все же как-то праздновали новый год, первое мая и другие советские праздники.
За правой дверью ранее был детский сад
Еще одной особенностью дома было обилие детских садов, разной степени элитности и закрытости. Первый сад располагался в бывших помещениях газеты «Накануне» на первом этаже, самый обычный районный детский сад с «рабоче-крестьянскими» детьми. Второй сад, более престижный, располагался уже на третьем этаже, в помещении нынешней квартиры № 317. Самый же элитный детский сад был, что удивительно, частным и занимал квартиру № 926. Держала его семья Климохиных, и именно к ним водили своих детей Солженицын, Гинзбург и Синявский. В сад этот одновременно ходило примерно 6-7 детей, у них были свои раскладушки, каждый приносил с собой привычную домашнюю еду. С детьми занимались и гуляли на крыше, много читали и занимались иностранными языками. Обычно этот сад выходил гулять раньше других и чинно спокойно гулял и занимался. А через час гулять на крышу выходили два государственных детских сада… вот тогда и начинался настоящий гвалт и шум. Иногда сады, правда, ходили гулять на Тверской бульвар и, судя по количеству небольших детских групп на Тверском, небольших полудомашних садов в элитном районе было довольно много.
Семья Климохиных тоже была не простой, поселились они в доме как старые большевики. Вера Алексеевна была членом партии еще с дореволюционных времен, а муж ее учился в учительской семинарии и был одним из организаторов стачки в Иваново. До дома Нирнзее они жили в какой-то страшной коммуне. До войны они очень бедствовали. Обоих Климохиных выгнали из партии. Веру Алексеевну, причем, выгнали под странным предлогом «за мещанство». Дело в том, что до войны у них родилось пятеро детей, и у Веры Алексеевны просто не осталось времени на построение коммунизма и борьбу за счастье трудового народа во всем мире. На хорошую работу с таким резюме устроиться было тяжело и до войны Климохины брались практически за любое дело. К счастью, квартира у них осталась прежняя, угловая и.трехкомнатная. По тем временам на большую семью это было просто прекрасно, был газ и горячая вода раз в неделю, перебоев не было даже во время войны.
В клубе на крыше любил собираться «совет ветеранов» дома, во многом состоявший из вышедших в отставку пенсионеров-партийцев. Одна из старожилок вспоминала про свою бабушку, непременную участницу подобных заседаний, убежденную коммунистку, занимавшую в свое время высокие посты в Коминтерне. Бабушка была личностью незаурядной, но в не совсем изобильные 1950-е годы могла подозвать внучку и, вручив денежку, попросить купить икорки черной или, если не будет, хотя бы красной. На резонное недоумение внучки, бабушка каждый раз сетовала, что, мол, странно, у Елисеева всегда все раньше было. Или же, бывало, внучка, пламенная пионерка, упрекала бабушку, что нехорошо та жила в молодости, не по-коммунистически, в частности, еще перед войной прислугу держала у себя дома. На что бабушка безаппеляционно отвечала: «Мы боролись за счастье всего трудового народа, заниматься бытом нам было некогда». Больше у внучки вопросов не возникало.
Сменившие оттепель «застойные» годы привели к полному «застою и в самом доме: громкие аресты были позади, уцелевшие, но постаревшие «старые б.» (большевики) пуще прежнего продолжали устраивать партсобрания, жизнь дома окончательно вошла в размеренный интеллигентский лад, но об этом уже другая история.
Напоследок, общие виды дома с разных сторон :
Тыльная сторона дома
Вид дома с Тверского бульвара
Майоликовое панно на фасаде
Античные мотивы
На нашем сайте имеется страница с Избранными статьями, доступная также по ссылке в самом верху сайта.
Напоминаем, что Вы всегда можете подписаться на наш RSS поток,
а также на рассылку наших статей по электронной почте:
Если Вам нравится этот проект, то Вы хотите помочь нам писать интересные статьи для Вас и дальше, то сделать это можно через Яндекс-деньги, счет 41001409777605
Также может быть интересно
Эта запись была опубликована в Среда, апреля 8, 2009 в 11:58 в теме: Старый город. Вы можете подписаться на комментарии к этой записи по RSS 2.0. Вы можете оставить ответ, или отслеживать со своего сайта.