бич божий история чумы
Бич Божий. История чумы
Издательство «Пятый Рим» выпускает книгу Ирины Метелёвой «Бич Божий. История чумы».
Предлагаем прочитать раздел книги, посвященный эпидемии чумы, случившейся в XVIII веке в Провансе.
Последним аккордом второй пандемии стал визит Черной смерти в Марсель и Прованс, тем более неожиданный, что после жуткой эпидемии в Лондоне 1665 г. чумы в Западной Европе вроде бы и не было. Все уже успели расслабиться, но тут… Катастрофическое распространение чумы в Марселе довольно подробно описано современниками, но они были так напуганы, что начудили изрядно. Впрочем, всё как всегда. Начнем с середины, ибо именно так эту картинку увидели современники. 1720 г., судно, принадлежащее некоему Шато, приходит в Марсель из Сирии, посетив Сеид, Триполи и Кипр. В пути у него умирает 6 человек экипажа, и еще один по прибытии в Марсель. Симптомы нам не известны, мы знаем только, что врачи, осматривавшие больных, сделали заключение, будто во всем виновата некачественная еда. Ну что, запросто. Правда, потом стало известно, что в тех местах, где судно бросало якорь, впоследствии возникала чума, но это тоже пока ни о чем не говорит. Подхватили они ее там или распространили — сие недоказуемо. Товары выгрузили для дезинфекции, команда сошла на берег… и стала умирать один за другим. Врачи признавали болезнь «нечумообразной»… опять всё как всегда. Но, когда стали умирать сотрудники порта, врачи набежали толпой, встревожились, признали болезнь чумой, озаботились, что в «старом городе» тоже появилось аналогичное заболевание, и… арестовали Шато как «виновника чумы».
И ни те, ни другие не приблизились к пониманию природы чумы. Вот такая вот история жизни и смерти мореплавателя, представителя опасной профессии, неудачно оказавшегося в неудачном месте в неудачное время вместе с кораблем и командой и погибшего вовсе не по воле разъяренного моря. Правильно гласит японская мудрость: лучший, а порой единственный метод противодействия смерти, неизбежной в случае появления в некоторых «неудачных местах», таков — «Меня там не будет».
Да и то — нужно же было кого-то обвинить, как же без этого? Не этих, так других. Иначе люди не поймут. Еще на заре цивилизации в трудных и непонятных ситуациях приносились жертвы богам, когда искренне, когда для имитации и иллюзии контроля над событиями. Сильные мира сего во все древние времена любили практиковать «наказание невиновных и награждение непричастных», что же говорить про времена более просвещенные?
Припоздавшие карантинные мероприятия толку уже, конечно, не дали. Бубонная чума, как правило, убивала жертву на вторые-пятые сутки с момента начала заболевания, причем как в дебюте, так и в разгаре эпидемии выздоровевших не отмечалось. Что было дальше — вы уже можете представить. Тысячи трупов на улицах, грабежи, убийства, голод, освобожденные для уборки трупов каторжники с галер. Всё как всегда. Современник пишет о Марселе 1720 г.: «Заразный смрад исходит из домов, где разлагаются трупы, он проникает на улицы, загроможденные одеялами, матрацами, бельем, лохмотьями и прочими гниющими нечистотами. Могилы переполнены трупами, вид которых ужасен, одни почернели как уголь и раздулись, другие тоже распухли, но синего, фиолетового или желтого цвета, все в кровоподтеках, гниют и разлагаются».
Было замечено, что чаще заражались черной смертью портные, ветошники и лакеи, и нам-то понятно почему. Блохи, всё те же блохи в тканях… В эту эпидемию не пострадали монастыри и дома умалишенных — надо думать, они никого не впускали.
Только в середине осени 1721 г. в Марселе стали появляться люди, выздоровевшие от чумы, число их постепенно увеличивалось, а значит, эпидемия начала отступать и в начале зимы фактически завершилась, унеся за пятнадцать месяцев, по разным данным, от 40 до 64 тысяч из 90 тысяч марсельцев. Единичные случаи никто не считает, они почитай что всегда бывали. Так что легкое течение заболевания с одним бубоном, разрешающимся через нагноение или без, не приводя к смерти, наблюдалось только в самом начале, когда эпидемия по факту еще не была объявлена, и в самом ее конце. Но и таких людей было немало — доктор Бертран «рапортовал» о 20 000 таких случаев только в Марселе.
Понятно, что Марселем всё не могло ограничиться, и чума прошлась по окрестностям, охватив Прованс. 1720–1721 гг. — опустошены Арль, потерявший 43 % жителей, и Экс, 1721 г. — Тулон, где погибло 70 % населения, а медицинскую помощь после гибели врачей по приказу правительства оказывали опять же каторжники, освобожденные с галер в целях уборки трупов (можно себе представить, как они это делали). Странно, что по статистическим данным каторжников заболело чумой при этом всего 13 % (из 10 000 – 1300), да и умерли далеко не все из заболевших. То ли этим «отбросам общества» всё было нипочем, так как естественный отбор уже кого мог «отобрал» среди них, то ли они всё же не злоупотребляли исполнением своих обязанностей и в основном разбежались. Ну, кто их там четко мог проконтролировать-то, как они трупы убирают да людей «лечат»? Естественно, в сельской местности происходило то же самое, что и в городах, разве что минус каторжники, и в результате общее число жертв этой чумы достигло по оставшимся данным 87 659 (умиляет точность до одного человека, но приходится верить) из 247 890, то есть та же третья часть (35,3 %).
Все эти «страсти» не могла не заметить окрестная Западная Европа, и можете себе представить, какая там поднялась паника. И если Голландия, Пруссия и Англия все товары, получаемые из Франции (вместе с людьми или кораблями) выдерживали в сорокадневном карантине, то Швеция была более радикальна и товары, поступавшие из портов Средиземноморья, решительно жгла уже на границах.
Любопытно, что марсельская эпидемия запустила по Западной Европе и даже России новое средство борьбы с чумой, по легенде называвшееся «Уксус четырех разбойников» и изготовлявшееся из собственно уксуса, камфоры и «фитотерапевтического компонента»: мяты, чеснока, руты, гвоздики, шалфея, корицы и зачастую многого другого в определенных пропорциях. Такое странное название происходит из истории о грабителях, длительно не умиравших в чумном городе, несмотря на активную противоправную деятельность в зараженных домах. После ареста им посулили прощение, если они признаются, как избегали смерти. Так или почти так и стал известен рецепт состава, которым грабители якобы обрабатывали открытые части тела и одежду. Который еще и пили, добавляя в воду. Правда, не известно, действительно ли их отпустили после этого, зато вполне известно, что «сей уксус препоручается от заразы и прилипчивых болезней; моют оным руки и лицо; курят в комнатах и избах, наливая на раскаленный камень или железо, также обкуривают им белье и платье» по рекомендациям Еженедельных известий Вольного экономического общества, (1789 г.). Так что даже в России он был весьма высоко оценен Д. Самойловичем в 1771 г., во время чумы в Москве.
И все-таки, после всего вышесказанного следует признать, что около двух третей населения Западной Европы (в среднем) выжили, а знаменитая вторая пандемия черной смерти, огрызаясь и пугая напоследок, наконец, подходила к концу. Но никто об этом еще не знал.
Бич Божий. История чумы
Бич Божий. История чумы. – Москва :Пятый Рим (ООО «Бестселлер»), 2020. – 352 с. : ил.
Вы узнаете, как тысячи лет страшные пандемии меняли облик Земли, грубо вмешивались в ход истории. Увидите, как «Черная Смерть», чума, прозванная за неумолимость «Бич Божий», собирала обильную жатву, опустошая города и целые страны. Узнаете, как человечество мучительно, с огромными жертвами училось лечить инфекции, как ученые узнавали настоящую природу заразных заболеваний.
60Х90/16 – 352 страницы, вкладка ч/б 16 полос
Врачи советовали бежать, по остроумному замечанию Жана Делюмо «пара сапог была лучшим из лекарств». Сорбонна с XIV века рекомендовала уезжать из накрытой болезнетворными миазмами местности «как можно скорее, далеко и надолго». Покинуть зачумленную местность казалось заманчивым, но при всей очевидной разумности этой рекомендации сама идея была чревата неким когнитивным диссонансом, некоей амбивалентностью и амбитендентностью. Что же делать? Бежать или остаться? Представьте — в городе чума. Еще здоровые соседи панически бегут, по-быстрому побросав самые ценные вещи и детей в повозки. Мы говорили об импульсивности и необдуманности поведения в Средневековье. Даже если успеют выскочить через еще не прикрытые солдатами по карантинным соображениям городские ворота… Кто и что их ждет? Соседний город, где еще вроде бы нет чумы? Да их просто не впустят. Зачем им такие «гости» из уже зачумленной местности? На то и карантины, и просто мужики с вилами и дубьём на страже. Народ реагировал раньше властей. Один доктор из Малаги свидетельствует о чуме 1650 г.: «Болезнь была такой свирепой, что люди бежали из города подобно диким животным. Но в деревнях беглецов встречали выстрелами мушкетов».
В деревню под черным флагом, где уже властвует Ее Величество Чума, их, конечно, пустят. Точнее, препятствовать там будет некому. А им туда зачем? Сидели бы уж лучше дома, закрывшись ото всех. Но они еще не знали, что это пандемия, и чума — она везде. Вот так беглецы, которых назад в их город уже не впустят, и ночевали в поле, уходили в леса, попадались в лапы разбойникам или сами становились таковыми. Да что там Средние века: век XIX, Китай — чума расплодила хунхузов, или попросту разбойников, как целую серьезную проблему, чуть ли не похлеще самой чумы.
Убегая из дома, гибли уже просто от этой неустроенности жизни в чистом поле и в дремучих лесах, в землянках и шалашах, без еды и средств к существованию. Если везло — попадали в непораженный чумой монастырь (недаром монахи в ту первую волну черной смерти вымирали целыми монастырями — пускали к себе всех подряд) или строили новое поселение. Зачем над зачумленными населенными пунктами поднимали черный флаг, до конца не ясно: то ли для предупреждения путников, то ли в знак скорби, то ли и то и другое вместе. Мы уже промолчим, что давая совет «бежать», медики тем самым способствовали распространению заразы на еще не пораженные области. И, если в начале XIV века народ перед лицом неожиданного страшного бедствия подрастерялся, фаза «замри» затянулась, и побежал не дружно и не сразу, да и карантины вводились медленно и со скрипом, то уж в XV, XVI, XVII, а тем более в XVIII веке — именно в попытке панического бегства и протекали первые дни с момента заявленной эпидемии.
Вы помните, мы говорили о «словах-табу»: слово «чума» всегда долго не произносилось, и эпидемия успевала порядком разгуляться, прежде, чем ее «признавали», и тоже из-за страха. Страха ошибиться, страха не ошибиться… но, как только слово «чума» звучало — будто кто-то произносил слово «Марш!», и все кидались в бегство, запруживали улицы, создавали настоящие «пробки» на выездах из городов, спеша миновать городские ворота до их окончательного и бесповоротного закрытия, толклись в бесконечных очередях для получения сертификатов здоровья или пропусков (когда их уже «изобрели»). Богачи с многочисленными обозами, каретами, повозками — первыми. Но этим хотя бы было куда ехать — в загородные дома. А вот кто сказал, что в той местности нет чумы? Но думать эти люди были не в состоянии. Они реализовывали импульс: «Бежать!» Дефо о Лондоне 1665 г.: «Богачи, знать и дворяне со всеми домочадцами и слугами спешно покидали город. Повсюду на улице видны были кареты и повозки с поклажей, детьми, женщинами и слугами». Ничуть не лучше Марсель 1720 г.: «Все городские ворота были забиты толпами уезжавших людей… Все убегают и спасаются, оставляя свой дом».
Видя среди безумно удирающих священнослужителей или врачей, остающиеся горожане, даже если они по здравому размышлению решили, что ехать им просто некуда, весьма ядно замечали: «Смерть догонит их по дороге». В 1527 г. Лютер весьма «оптимистично» изложил свои соображения о побеге из чумного города: «Сатана пускается вдогонку за убегающим и поражает оставшегося, так что никто от него не скроется». На милейшей английской гравюре XVII в., скелеты, вооруженные стрелами, гонятся за повозкой с беглецами из чумного города, и явно их настигают, что намекает на тщетность побега. Но это уже не первая волна чумы — люди знают на практике, чем все заканчивалось ранее у бежавших. Еще дальше в своих рассуждениях идет некий каноник из Бусто — Арсицио, неоднозначно осуждая беглецов от судьбы: «Дурно поступает тот, кто хочет укрыться от десницы Господней и Его наказания. Никто из бежавших от чумы из Бусто не может рассчитывать, что легко отделается. Одни из них умерли тяжелой смертью, другие были наказаны, оставшись калеками, третьи понесли наказание неудачами в делах или тем, что потеряли состояние. Это предупреждение, сделанное Богом… не избегать испытаний, ниспосланных небом, потому что все равно за все нужно платить ценой собственной жизни». Дескать, «сидите и не рыпайтесь».
Когда первая волна беглецов схлынула, оставшиеся принимались обстоятельно, по всем существовавшим тогда правилам, противостоять чуме. И первым законом было — умилостивить Бога. Крестные ходы проводились всенепременно, очень длительно и обстоятельно. И тут уже никого не смущало, что все предыдущие разы на практике ни святые мощи, ни крестные ходы заразу не останавливали. Всегда вспоминались случаи, будто где-то, кому-то и когда-то помогло. Крестный ход следовало проводить по всем кварталам-закоулкам, с остановкой на всех перекрестках, даже в трущобах, вымирающих от чумы, ведь ее следовало изгнать отовсюду. И крестные ходы, и обряды посвящения (например, посвящение Марселя Святому Сердцу Белсенсом) могли проводиться в разные фазы эпидемии. Но в разгар ее проводились по настоятельному требованию народа, вопреки нежеланию церкви, более образованной, понимавшей всю опасность распространения инфекции в толпе. Например, архиепископ миланский в 1630 г. пытался запретить моления в разгар эпидемии, но ему пришлось сменить позицию под натиском народа и испуганных просьб муниципалитета, опасавшегося взрыва народного гнева. Даже, как ни странно, использовались некие древние заклинания против чумы. Например, в 1720 г. в Марселе епископ не только отслужил литургию, но и с высоты колокольни на все четыре стороны света произнес «противочумные заклинания», издревле известную защиту от злых сил и злых духов. Принято было в католических странах и давать разные обеты, возводя при этом «чумные колонны», украшавшиеся сверху барельефами, вплоть до лепного изображения чумных бубонов (возможно, какой-то эквивалент наших «единодневных» церквей). Такие колонны строились во множестве и до сих пор сохранились кое-где: в Австрии (где до сих пор цело, по некоторым данным, около 200), Германии, Хорватии, самым известным памятником является Венская 1692 г.
В некоторых городах и многих деревнях разных стран Западной Европы практиковался и вовсе древний обычай, восходящий к язычеству: обнаженные девушки (реже — юноши) проводили вокруг их деревни борозду в форме магического круга, и в танце прыгали через него, как бы замыкая деревню в кольцо, от злых сил.
А из замков стреляли даже в приближающийся «бездомный» домашний скот — овец, поросят, невзирая на опасность голода. Любопытствующий может увидеть в музее Ван Столька, в Роттердаме, гравюру на металле, с изображением людей, стреляющих в упор в домашних животных, подписанную так: «убивать всех пойманных и непойманных кошек и собак в час обхода городской стражи».
Нищих тоже не жаловали. Зачем пускать в замок или город «лишние рты», да еще подозрительные на занос чумы! Тулуза, 1692 г., письмо капитана Марэна-Туриона: «У нас страшная зараза и в каждом приходе ежедневно умирают 10–12 человек, покрытые багровыми пятнами. Близлежащие города Мюре и Жимон опустели, их жители в страхе перед болезнью бежали в деревни. В Жимоне выставлена охрана, как во время войны. Повсюду царит нищета. Нищие обязательно принесут нам несчастье, если их не выдворить из города и больше не впускать туда ни одного попрошайку». Из другого его письма: «Воздух, которым мы дышим, заметно очистился после указа о выдворении нищих».
Боялись всех. Только на крыс и блох внимание никто не обращал, а следовало бы. Поэтому карантины тоже помогали ненадолго. Кстати, о крысах. Любопытно, что именно с тех времен (1358–1361 гг.) осталась грустная сказка о Дудочнике (странствующем Крысолове), во время эпидемии чумы изловившем всех невероятно расплодившихся крыс по договоренности с правительством зачумленного города Хамельна, но получившем за это жалкие гроши вместо оговоренной суммы. Вы скажете — и что, простое мошенничество, сказочность-то где? А продолжение сказки таково, что пока он безрезультатно выяснял отношения с жадными и нечестными властями, дети жителей этого городка играли с мертвыми тушками крыс, закидывая их в реку. И заболели чумой. Умерли все, и были похоронены на склоне горы Коппельберг, которая открылась и впустила в свое лоно вставших из могил детей и Дудочника. Больше их никто не видел. Заметьте, кстати, что никто не запрещал детям играть с трупиками крыс, хотя в сказке, тем не менее, мысль «крыс необычно много, играл с крысой во время чумы — заразился» прослеживается. Но, видимо, составитель сказки сам не понял, до чего додумался… Какие времена — такие и сказки. Исторические факты, кстати, полностью совпадают с поэмой Р. Браунинга и рассказом.
Как пристроить к делу олигарха. К годовщине соглашения Ивана Грозного с крупным бизнесом
4 апреля 1558 года Иван Грозный отдал Строгановым земли на Каме.
В конце марта Совет Федерации одобрил законопроект, в соответствии с которым россияне, попавшие под санкции США и ЕС и пострадавшие от них, освобождаются от уплаты налогов. Закон не мог не вызвать бурное обсуждение в стиле «А почему, собственно?».
Сегодня, когда мы справляем 459-ю годовщину щедрой раздачи земли, стоит поговорить о том, что формату «особо приближённый бизнесмен» не одна сотня лет и все эти годы он успешно работал.
Свезло так свезло
Происхождения Строгановы тёмного: есть две равноправных версии происхождения рода – из новгородцев и из Золотой Орды. Однако первая кажется более достоверной, учитывая род занятий Строгановых: до крутого «подъёма» при Иване Грозном занимались солеварением – обычным для Новгорода занятием.
Григорий Строганов не просто получил от Ивана Грозного земельные наделы на пустующем побережье Камы. По двум грамотам – от 1558 и 1564 годов – он стал хозяином почти 3,5 млн десятин (3,8 млн га). Громадный надел, учитывая, что иерархически он был никем – не боярин, не представитель местной знати, перешедший на службу царю и великому князю после ликвидации самостоятельности своего княжества. Купец и промышленник – их сотни таких. Были три причины такого взлёта.
Первая – отец Григория Строганова, Аникей. Это он заслужил у Ивана Грозного репутацию человека надёжного, и первый надел (как раз под солеварню), хотя и гораздо более скромный, Грозный жаловал ещё Аникею. Выражаясь нынешним языком, предоставлял статус свободной экономической зоны: солеварня освобождалась от налогов на первые шесть лет.
Вторая – экспансия на Восток, собирание ордынского наследства. Оно проходило такими темпами, что государство не успевало осваивать новые земли. Вот и пишет Григорий Строганов в челобитной царю, что «. в осьмидесяти осьми вёрстах ниже Великой Перми, по реке Каме, по обе её стороны, до реки Чусовой, лежат места пустые, леса чёрные, речки и озёра дикие, острова и наволоки пустые, и всего пустого места здесь сто сорок шесть вёрст; до сих пор на этом месте пашни не паханы, дворы не стаивали и в Царскую казну пошлина никакая не бывала, и теперь эти земли не отданы никому, в писцовых книгах, в купчих и правёжных не написаны ни у кого». И, раз такое дело, хорошо было бы тут «. городок поставить, город пушками и пищалями снабдить, пушкарей, пищальников и воротников прибрать для береженья от ногайских людей и от иных орд; по речкам до самых вершин и по озёрам лес рубить, расчистив место, пашню пахать, дворы ставить, людей называть неписьменных и нетяглых, рассолу искать, а где найдётся рассол, варницы ставить и соль варить». Из чего сразу видно, что оборотистостью Григорий своего отца превзошёл многократно.
Третья – реформы Ивана Грозного. Реформатором у нас считается Пётр I, хотя Иван Грозный менял государство порой даже покруче. В этих реформах ему, как и Петру, была необходима опора – социальный слой, независимый от прежней иерархии. Таким слоем стала опричнина – уникальное явление в истории России, ставшее фактически государством в государстве: опричнина имела своё войско, земли, доходы с которых шли на её содержание и так далее. Причём за право содержать опричнину шла борьба, многие просились, многим было отказано. А вот Строгановым с их миллионами десятин, не царь отказал. Если уж заканчивать аналогию то для Грозного Строгановы играли примерно ту же роль, которую затем для Петра – Демидовы.
Удивительно, но формат таких отношений продолжался сотни лет. Приходили новые цари, подтверждали грамоты прежних, а то и жаловали новые земли от себя. Строгановы в ответ финансировали царство, постепенно превращавшееся в империю. Только во время Смуты они дали взаймы (даже не Романовым, а партии, которая затем стала партией Романовых) совершенно астрономическую сумму – почти 850 тыс. рублей. 30-тысячное войско можно было год за эти деньги содержать. Тому же Петру I они давали деньги на Северную войну, тот в ответ дал Строгановым наследный дворянский титул. До этого Строгановы считались именитыми людьми: за помощь в Смутное время они получили такое звание, фактически приравнивающее их к боярам.
Обстругать новых Строгановых
Формат подобных отношений возродился уже в наше время и известен как олигархия. Вернее, самими фигурантами термин сильно не приветствуется, в особенности после событий начала 2000-х, когда одни олигархи вынуждены были в спешном порядке уехать, а кое-кто и в тюрьму отправился. Но слово прижилось, нет причин его не использовать.
Удивительно, что более 400 лет назад отношения были гораздо более вменяемыми. Получил от царя надел, наладил там производство – платишь налоги. Изредка на войну денег подкидываешь, в укреплении государства, разумеется, принимаешь участие. А как же: государство сильнее, значит, и тебе выгода. Тот же Ермак, покоритель Сибири. Он-то покоритель, но финансировалось это предприятие именно Строгановыми. Они же потом получили на перешедших под руку московского царя землях наделы – всё логично.
В наше время вначале пришлось вразумлять, в этом смысле исторической стала встреча Владимира Путина с представителями крупного бизнеса на заседании РСПП в ноябре 2003 года. Ещё до неё РСПП дали понять, что теперь «олигарх» – это просто крупный бизнесмен. А кто хочет быть олигархом «старой закалки» – может отправляться вслед за Ходорковским, дорога всегда открыта. И, как показывает пример Сергея Пугачёва, это не пустые слова.
Взамен было выдано подтверждение «прежних грамот»: отказ от пересмотра итогов приватизации. После этого если государство и возвращало обратно собственность, как это случилось с активами в машиностроении, нефте- и газодобыче, то это был обратный выкуп в госсобственность. Не без настойчивых просьб, надо понимать, ну так и Строгановым иногда приходилось обратно земли возвращать.
Что же до налоговой амнистии… Во-первых, она начинает действовать задним числом, с января 2014 года. То есть теоретически все фигуранты смогут затребовать у налоговой свою переплату за прошедшие годы. Тут тонкий момент: в ближайшее время особо приближённые бизнесмены разделятся на две группы – те, кто этой возможностью воспользуется, и те, кто нет. Суть последствий описана в известном историческом анекдоте о Сталине, якобы, наложившем резолюцию «Вернуть полковнику Н. его барахло». В том смысле, что вернувшие постепенно станут «приближёнными второго сорта».
Во-вторых, формат общения президента с РСПП (последняя такая встреча состоялась как раз в середине марта 2017-го, и тема законопроекта на ней, конечно же, обсуждалась) все эти годы предусматривал двусторонние уступки.
Крупный бизнес – он есть, от этого никуда не деться. Или можно без него, конечно же, и тогда земли у Камы, условно говоря, будут «. пустые, леса чёрные, речки и озёра дикие». История показывает, что с настоящими купцами и промышленниками всегда можно было договориться о взаимной пользе.