белый раздумье русь родине
Андрей Белый ∼ Раздумье (Ночь темна. Мы одни…) + анализ
Раздумье
Андрей Белый
(Посвящается памяти Вл. С. Соловьева)
Ночь темна. Мы одни.
Холод Ветер ночной
деревами шумит. Гасит в поле огни.
Слышен зов: «Не смущайтесь… я с вами…
за мной. »
И не знаешь, кто там.
И стоишь, одинок.
И боишься довериться радостным снам.
И с надеждой следишь, как алеет восток.
В поле зов «Близок день.
В смелых грезах сгори!»
Убегает на запад неверная тень.
И все ближе, все ярче сиянье зари.
Дерева шелестят:
«То не сон, не обман…»
Потухая, вверху робко звезды блестят…
И взывает пророк, проходя сквозь туман.
Дата написания: 1901 год
Сборник «Золото в лазури», цикл «Багряница в терниях».
Анализ стихотворения Андрея Белого «Раздумье»
«Раздумье» – последнее стихотворение цикла «Багряница в терниях» сборника «Золото в лазури». Оно посвящено Владимиру Сергеевичу Соловьёву, известному русскому философу. Этот человек стал идейным вдохновителем молодого поэта. Собственно, даже название сборника является отсылкой к его учению о Софии (душе мира). Как сообщает А. Белый в своих воспоминаниях (сборник статей «Арабески»), идея Софии родилась у Соловьёва в результате видения, «пронизанного «лазурью золотистой».
В очерке, посвящённом Соловьёву, поэт рассказывает о том, каким запомнил мыслителя. Ещё в детстве поэт встретил философа, и тот запал в его память как добрый мудрец с облаком взлохмаченных седых волос. Только посоха не хватало Соловьёву для полного сходства с восточным дервишем или волхвом.
Отголоски этих впечатлений раздаются в стихотворении «Раздумье». Эпиграф гласит «Посвящается памяти Вл. С. Соловьёва», то есть, произведение написано тогда, когда сам философ покинул этот мир. Оттого начальные слова стихотворения печальны. Вместе с автором читатель попадает в неприютную холодную ночь. Чтобы усилить ощущение окутывающего одиночества, поэт использует короткие фразы. Предложения звучат отрывисто, словно тают, едва прозвенев в морозном воздухе.
Вспомни! (+ Анализ произведения)
Но уже совсем скоро тон стихотворения меняется. Герои, в числе которых присутствует и сам автор, слышат знакомый голос. Ветер доносит ободряющее послание: «Не смущайтесь… я с вами… за мной. ». Наступает замешательство. Поэт использует анафору, чтобы показать, как много чувств обуревает его.
И не знаешь, кто там.
И стоишь, одинок.
И боишься довериться радостным снам.
И с надеждой следишь, как алеет восток.
Здесь мы видим и страх, и недоверчивое ожидание, и светлое предчувствие. Неспроста автор упоминает разгорающуюся на востоке зарю. Этот живописный образ указывает на философские концепции экуменизма и панмонголизма, разработанные Владимиром Сергеевичем Соловьёвым и заключающиеся в идее об объединении всех наций, в котором движущей силой станут восточные народы.
Снова полный надежды призыв разносится над полями. На этот раз голос обещает наступление нового дня, что, несомненно, является метафорой идеи Соловьёва о новой эпохе, в которой человечество объединится и станет жить в согласии с Божьими заповедями. Как бы подтверждая эти слова, герой замечает, что «неверная тень», т. е. эра неправедности и заблуждений, исчезает, «убегает на запад», как и предсказывал философ в своих рассуждениях о покорении западных цивилизаций новыми течениями.
В финале мы видим самого чудесно воскресшего мудреца. Показательно, что он выступает из облака тумана, которое символизирует забытье и невнимание к его учению. Сама природа показывает, что философ оказался прав: могучие деревья шумят, знаменуя возвращение мыслителя, и звёзды смущённо прячутся от сияния его мудрости.
Анализ стихотворения «Родина» Белого
Всего получено оценок: 11.
Всего получено оценок: 11.
Стихотворение “Родина” Андрея Белого интересно тем, что Россия в нем представлена практически без приукрашивания. Краткий анализ “Родины” по плану поможет ученикам 7 класса понять, какой поэт видел свою страну. Материал можно использовать на уроке литературы как основной или дополнительный.
Краткий анализ
История создания – 1908 год ознаменовался волной русского патриотизма, которая подхватила и Андрея Белого. Именно тогда было написано стихотворение. В том же году оно было напечатано. В 1910 году был опубликован сборник “Пепел”, куда вошло это произведение.
Тема стихотворения – любовь к родине, несмотря на ее недостатки.
Композиция – односложная, стихотворение от первой до последней строфы развивает последовательный замысел автора.
Жанр – лирическое стихотворение.
Стихотворный размер – трехстопный анапест.
Эпитеты – “рдяный восход”, “холодеющий шелест”, “голодающий, бедный народ”, “суровый свинцовый край”, “холодное поле”, “безысходные возгласы”, “роковая страна, ледяная”.
Метафоры – “шелест поляны”, “стаи несытых смертей”, “ветер доносит”, “над откосами косят людей”.
Олицетворения – “край посылает крик”, “над откосами косят людей”.
История создания
В 1908 году, когда Россия находилась между двумя революциями, многие поэты обратились к патриотической теме. Не остался в стороне и Андрей Белый, но он, в отличие от многих собратьев по перу, написал не хвалебную оду, а реалистичное, даже немного жесткое произведение. Напечатали стихотворение “Родина” в том же году, немногим позже оно вошло в сборник “Пепел”, который вышел в 1910 году.
Белый действительно переживал о судьбе России, это выстраданное произведение.
Стихотворение посвящено теме Родины, России. Поэт любит ее, но видит ее недостатки: она обращается со своими детьми не как мать, но как мачеха. В стране стоит голод, умирают в страданиях люди. Он смотрит вокруг достаточно пессимистично и видит не красивые дворцы и памятники, а нищету.
Это гражданская лирика с философскими элементами – раздумьями о судьбе родины, которая глубоко небезразлична автору.
Композиция
Поэт не приукрашивает свою родину, ему очевидно, что ей жизненно необходимы перемены. Он не только видит проблемы, но и смело заявляет о них, показывает Россию с неприглядной точки зрения, в непривычном для читателя ключе.
Стихотворение написано трехстопным анапестом – таким образом Белый одновременно отдает дань Некрасову и делает отсылку к его гражданской лирике.
Стихотворение написано в жанре лирического стихотворения. Лирический герой говорит о родине резко, но это критика, вызванная искренним сопереживанием, болью за свою страну и свой народ. Из года в год ничего не меняется – лирический герой видит это и мучается от этого. Он не может молчать.
Средства выразительности
Поэт использует резкие, пронзительные тропы, которые показывают всю глубину его страданий за судьбу Родины. Это:
Кроме того, им использовано обращение и риторический вопрос, которые завершают произведение, делают его цельным не только с композиционной, но и с художественной точки зрения.
Андрей Белый ∼ Русь (Поля моей скудной земли…) + анализ
РУСЬ
Андрей Белый
Поля моей скудной земли
Вон там преисполнены скорби.
Холмами пространства вдали
Изгорби, равнина, изгорби!
Косматый, далекий дымок.
Косматые в далях деревни.
Туманов косматый поток.
Просторы голодных губерний.
Просторов простертая рать:
В пространствах таятся пространства.
Россия, куда мне бежать
От голода, мора и пьянства?
От голода, холода тут
И мерли, и мрут миллионы.
Покойников ждали и ждут
Пологие скорбные склоны.
Дата написания: 1908 год, Серебряный Колодезь.
Сборник «Пепел», цикл «Россия».
Анализ стихотворения Андрея Белого «Русь»
«Русь» – одно из наиболее мрачных стихотворений Андрея Белого. Оно входит в сборник «Пепел», раздел «Россия». Оно было написано в 1908 году в имении Серебряный Колодезь. Это произведение состоит из пяти четверостиший с простой перекрёстной рифмой. Стихотворный размер – амфибрахий.
Сам Андрей Белый является лирическим героем стихотворения. При чтении создаётся впечатление, что он бродит где-то вдали от человеческого жилья, созерцает пейзажи матушки-России. Однако это не восторженное любование картинами родной природы, а тоскливое лицезрение жалкого существования всего живого. Вот, например, какими горькими эпитетами поэт наделяет страну, где он живёт: «скудная земля», «голодные губернии». В полях не золотятся пышные щедрые колосья, способные насытить всех нуждающихся. Вместо этого просторы засеяны горем, или как пишет автор, «преисполнены скорби», потому что земля не родит достаточно хлеба, и пищи людям не хватает.
Окружающий мир видится поэту в мрачных красках. Используя анафору и повтор («косматый дымок», «косматые деревни», «косматый поток туманов»), автор показывает, как монотонен пейзаж. Андрей Белый нашёл очень подходящий эпитет. Когда встречаешь в литературе слово «косматый», всегда представляешь низенького, давно не стриженого человечка в грязной изношенной одежде. Похожее впечатление производят и предметы: и дым, и туман, и человеческие жилища кажутся истерзанными, потрёпанными жизнью. В этом смысле природные явления и творения человеческих рук демонстрируют удивительное родство в этой своей печальной неопрятности.
Асе («Те же — приречные мрежи…») + Анализ
Поэт подмечает важное свойство своей родины – её необъятность. С помощью эффектной метафоры «в пространствах таятся пространства», которая напоминает о знаменитых матрёшках, он показывает, что нет конца русской земле. Здесь также применена аллитерация (повторяются согласные «с», «т», «п», «р»: «просторы», «простёртая», «рать», «пространства»). Но это звучит не гордо, а наоборот, удручённо, поскольку обширность территории вовсе не предполагает, что народ, живущий на ней, благоденствует.
И действительно, постоянным атрибутом жизни на Руси являлся голод. Это слово очень часто звучит в стихотворении. Автор усиливает драматизм строк, добавляя градации («от голода, мора и пьянства…»), аллитерации («и мерли, и мрут миллионы»), анафоры («В леса… В поля… В просторы…»). Заканчивает Андрей Белый произведение тем, с чего начал, ещё раз подчёркивая, как трудно живёт его родина.
Анализ стихотворения «Русь» Андрея Белого (2)
Разочарованием в окружающей действительности проникнуто произведение Андрея Белого «Русь».
В стихотворении «Русь» Андрей Белый подхватывает некрасовскую ноту в описании народной доли.
Белый раздумье русь родине
И, закрытые тьмой,
горизонтов сомкнулись объятья.
Ты сказал: «Океан голубой
еще с нами, о братья!»
Древний хаос, как встарь,
в душу крался смятеньем неясным.
И луна, как фонарь,
озаряла нас отсветом красным.
Но ты руку воздел к небесам
и тонул в ликовании мира.
И заластился к нам
голубеющий бархат эфира.
(Апрель 1903, Москва)
Посвящается А.С.Челищеву
1
«Вы шумите. Табачная гарь
дымносиние стелет волокна.
Золотой мой фонарь
зажигает лучом ваши окна.
Это я в заревое стекло
к вам стучусь в час вечерний.
Снеговое чело
Разрывают, вонзаясь, иглы терний.
Вот скитался я долгие дни
и тонул в предвечерних туманах.
Изболевшие ноги мои
в тяжких ранах.
Отворяют. Сквозь дымный угар
задают мне вопросы.
Предлагают, открыв портсигар,
папиросы.
Ах, когда я сижу за столом
и, молясь, замираю
в неземном,
предлагают мне чаю.
О, я полон огня,
предо мною виденья сияют.
Неужели меня
никогда не узнают. «
2
Помним все. Он молчал,
просиявший, прекрасный.
За столом хохотал
кто-то толстый и красный.
Мы не знали тогда ничего.
От пирушки в восторге мы были.
А его,
как всегда, мы забыли.
Он, потупясь, сидел
с робким взором ребенка.
Кто-то пел
звонко.
Вдруг
он сказал, преисполненный муки,
побеждая испуг,
взявши лампу в дрожащие руки:
3
Здесь безумец живет.
Среди белых сиреней.
На террасу ведет
ряд ступеней.
За ограду на весь
прогуляться безумец не волен.
Да, ты здесь!
Да, ты болен!
Втихомолку, смешной,
кто-то вышел в больничном халате,
сам не свой,
говорит на закате.
Грусть везде.
Усмиренный, хороший,
пробираясь к воде,
бьет в ладоши.
Что ты ждешь у реки,
еле слышно колебля
тростники,
горьких песен зеленого стебля?
Что, в зеркальность глядясь,
бьешь в усталую грудь ты тюльпаном?
Всплеск, круги. И, смеясь,
утопает, закрытый туманом.
Лишь тюльпан меж осоки лежит
весь измятый, весь алый.
Из больницы служитель бежит
и кричит, торопясь, запоздалый.
Над рестораном сноп ракет
Взвивается струею тонкой.
Старик в отдельный кабинет
Вон тащит за собой ребенка.
Немое домино: и вновь,
Плеща крылом атласной маски,
С кинжала отирая кровь,
По саду закружилось в пляске.
(1906, Серебряный Колодезь)
И огненный хитон принес,
И маску черную в кардонке.
За столиками гроздья роз
Свой стебель изогнули тонкий.
Туда,- где каменный карниз
Светился предрассветной лаской,
И в рдяность шелковистых риз
Обвился и закрылся маской,
В подставленный сосуд вином
Струились огненные росы,
Как прободал ему жезлом
Грудь жезлоносец длинноносый.
Всё подсохло. И почки уж есть.
Зацветут скоро ландыши, кашки.
Вот плывут облачка, как барашки.
Громче, громче весенняя весть.
Я встревожен назойливым писком:
Подоткнувшись, ворчливая Фекла,
нависая над улицей с риском,
протирает оконные стекла.
Тут известку счищают ножом.
Тут стаканчики с ядом. Тут вата.
Грудь апрельским восторгом объята.
Ветер пылью крутит за окном.
Окна настежь — и крик, разговоры,
и цветочный качается стебель,
и выходят на двор полотеры
босиком выколачивать мебель.
Выполз кот и сидит у корытца,
умывается бархатной лапкой.
Вот мальчишка в рубашке из ситца,
пробежав, запустил в него бабкой.
В небе свет предвечерних огней.
Чувства снова, как прежде, огнисты.
Небеса всё синей и синей,
Облачка, как барашки, волнисты.
В синих далях блуждает мой взор.
Все земные стремленья так жалки.
Мужичонка в опорках на двор
с громом ввозит тяжелые балки.
Опять настанет день, и он не за горами,
Когда коснемся мы до радужных высот.
Когда с рыданьями и сладкими слезами,
В ночи перед собой, у видя свет, парод
Восторженно помчится за мечтами
К востока светлому вперед.
И солнце дивное из дали к нам проглянет,
Стенанья радости на запад полетят,
И крест, поверженный, торжественно восстанет,
И гимн, под гром небес, перед востоком грянет,
И херувимы к нам слетят.
Пред миллионами коленопреклоненных
Покажется Христос из туч воспламененных.
Кто ходит, кто бродит за прудом в тени.
Седые туманы вздыхают.
Цветы, вспоминая минувшие дни,
холодные слезы роняют.
О сердце больное, забудься, усни…
Над прудом туманы вздыхают.
Кто ходит, кто бродит на той стороне
За тихой, зеркальной равниной.
Кто плачет так горько при бледной луне,
Кто руки ломает с кручиной?
Нет, нет… Ветерок пробежал в полусне…
Нет… Стелется пар над трясиной…
О сердце больное, забудься, усни…
Там нет никого… Это – грёзы…
Цветы, вспоминая минувшие дни,
Роняют холодные слезы…
И только в свинцовых туманах они –
Грядущие, темные грозы…
(Январь 1899, Москва)
Твои глаза мне станут
Две звезды.
Меж нами, вспыхнувшими,
Светит свет.
Из каменных трещин торчат
проросшие мхи, как полипы.
Дуплистые липы
над домом шумят.
И лист за листом,
тоскуя о неге вчерашней,
кружится под тусклым окном
разрушенной башни.
Былое, как дым?
И жалко.
Охрипшая галка
глумится над горем моим.
Среди многоверстных равнин
скирды золотистого хлеба.
И небо.
Один.
Внимаешь с тоской,
обвеянный жизнию давней,
как шепчется ветер с листвой,
как хлопает сорванной ставней.
(Июнь 1903, Серебряный Колодезь)
Упал на землю солнца красный круг.
И над землей, стремительно блистая,
Приподнялась зеркальность золотая
И в пятнах пепла тлела.
Все вокруг вдруг стало: и — туманисто;
и — серо.
Стеклянно зеленеет бирюза,
И яркая заяснилась слеза —
Алмазная, алмазная Венера.
(Май 1914, Арлесгейм)
Июльский день: сверкает строго
Неовлажненная земля.
Неперерывная дорога.
Неперерывные поля.
А пыльный полудневный пламень
Немою глыбой голубой
Упал на грудь, как мутный камень,
Непререкаемой судьбой.
Недаром исструились долы
И облака сложились в высь.
И каплей теплой и тяжелой,
Заговорив, оборвались.
С неизъяснимостью бездонной,
Молочный, ломкий, молодой,
Дробим волною темнолонной,
Играет месяц над водой.
Недостигаемого бега
Недостигаемой волны
Неописуемая нега
Неизъяснимой глубины.
Умерший друг, сойди ко мне:
мы помечтаем при луне,
пока не станет холодна
кроваво-красная луна.
В часовне житель гробовой
к стеклу прижался головой.
Кроваво-красная луна
уже печальна и бледна.
(Ноябрь 1898, Москва)
Твоих очей голубизна
Мне в душу ветерком пахнула:
Тобой душа озарена.
Вот вешним щебетом она
В голубизну перепорхнула.
Был тихий час. У ног шумел прибой.
Ты улыбнулась, молвив на прощанье:
«Мы встретимся. До нового свиданья. »
То был обман. И знали мы с тобой,
что навсегда в тот вечер мы прощались.
Пунцовым пламенем зарделись небеса.
На корабле надулись паруса.
Над морем крики чаек раздавались.
Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн.
Мелькал корабль, с зарею уплывавший
средь нежных, изумрудно-пенных волн,
как лебедь белый, крылья распластавший.
И вот его в безбрежность унесло.
На фоне неба бледно-золотистом
вдруг облако туманное взошло
и запылало ярким аметистом.
(1901 или 1902, Москва)
В.Я.Брюсову
Я в свисте временных потоков,
мой черный плащ мятежно рвущих.
Зову людей, ищу пророков,
о тайне неба вопиющих.
Пустеет к утру ресторан.
Атласами своими феи
Шушукают. Ревет орган.
Тарелками гремят лакеи —
Меж кабинетами. Как тень,
Брожу в дымнотекущей сети.
Уж скоро золотистый день
Ударится об окна эти,
Пересечет перстами гарь,
На зеркале блеснет алмазом.
Там: — газовый в окне фонарь
Огнистым дозирает глазом.
Над городом встают с земли, —
Над улицами клубы гари.
Вдали — над головой — вдали
Обрывки безответных арий.
И жил, и умирал в тоске,
Рыдание не обнаружив.
Там: — отблески на потолке
Гирляндою воздушных кружев
Протянутся. И всё на миг
Зажжется желтоватым светом.
Там — в зеркале — стоит двойник;
Там вырезанным силуэтом —
Приблизится, кивает мне,
Ломает в безысходной муке
В зеркальной, в ясной глубине
Свои протянутые руки.
Боль сердечных ран,
И тоска растёт.
На полях – туман.
Скоро ночь сойдет.
Ты уйдёшь, а я
Буду вновь один…
И пройдёт, грозя,
Меж лесных вершин
Великан седой:
Закачает лес,
Склон ночных небес
Затенит бедой.
Страшен мрак ночной,
Коли нет огня…
Посиди со мной,
Не оставь меня.
Буйный ветер спит.
Ночь летит на нас…
Сквозь туман горит
пара красных глаз –
Страшен мрак ночной,
Коли нет огня…
Посиди со мной,
Не оставь меня!
Мне не страшно, нет…
Ты как сон… как луч…
Брызжет ровный свет
Из далеких туч…
Надо спать… Все спит…
Я во сне… Вон там
Великан стоит
И кивает нам.
Посвящается В. С. Соловьеву
И вновь одни. Тоскую безнадежно.
Виденья прежних дней,
нас знавшие восторженно и нежно,
рассеялись, лишь стало холодней.
Стою один. Отчетливей, ясней
ловлю полет таинственных годин..
Грядущее мятежно.
Стою один.
Тоскую безнадежно.
Не возродить. Что было, то прошло –
всё время унесло.
Тому, кто пил из кубка огневого,
не избежать безмолвия ночного.
Недолго. Близится. С питьем идет
ко мне. Стучит костями.
Уста мои кровавый огнь сожжет.
Боюсь огня. вдали, над тополями
двурогий серп вон там горит огнями
средь онемело-мертвенных вершин.
Туман спустился низко.
(Сентябрь 1901, Москва)
Посмотри, как березки рассыпали
Листья красные дождиком крови.
Осень бледная, осень холодная,
Распростертая в высях над нами.
С горизонтов равнина бесплодная
Дышит в ясную твердь облаками.
Где по полю Оторопь рыщет,
Восстав сухоруким кустом,
И в ветер пронзительно свищет
Ветвистым своим лоскутом,
(Июль 1908, Серебряный Колодезь)
О! Слушали ли вы
Глухое рокотанье
Меж пропастей тупых?
И океан угроз
Бессильно жалобных?
И грозы мирозданья?
Аккорды резкие
Невыплаканных слез?
О! Знаете ли вы
Пучину диссонансов,
Раскрытую, как пасть,
Между тернистых скал?
И пляску бредную
Уродливых кадансов?
И тихо плачущий
В безумстве идеал?
(Октябрь 1899, Москва)
Таинственною, чудною сказкой
Над прудом стояла луна.
Вся в розах, с томительной лаской
Его целовала она.
Лучи золотые дрожали
На лёгкой, чуть слышной волне.
Огромные сосны дремали,
Кивая в ночной тишине.
Тихонько шептались, кивая,
Жасмины и розы с тоской.
Всю ночь, просидели, мечтая,
Они над зеркальной водой…
С востока рассветом пахнуло.
Огнем загорелась волна.
В туманах седых потонула
Ночная царица луна.
Весёлые пташки проснулись.
Расстались надолго они.
И вот с той поры потянулись
Для них беспросветные дни…
И часто, и долго весною,
Когда восходила луна,
Бывало, над прудом с тоскою,
Вся в розах сидела она.
И горькая жалоба сосен
Тиха, безнадёжна была.
И много обманчивых весен
Над прудом она провела.
(Ноябрь 1898, Москва)
Поет облетающий лес
нам голосом старого барда.
У склона воздушных небес
протянута шкура гепарда.
Не веришь, что ясен так день,
что прежнее счастье возможно.
С востока приблизилась тень
тревожно.
Поет облетающий лес
нам голосом старого барда.
На склоне воздушных небес
сожженная шкура гепарда.
(Апрель 1902, Москва)
Измерили верные ноги
Пространств разбежавшихся вид.
По твердой, как камень, дороге
Гремит таратайка, гремит.
Звонит колоколец невнятно.
Я болен — я нищ — я ослаб.
Колеблются яркие пятна
Вон там разоравшихся баб.
Меж копен озимого хлеба
На пыльный, оранжевый клен
Слетела из синего неба
Чета ошалелых ворон.
Под кровлю взойти да поспать бы,
Да сутки поспать бы сподряд.
Но в далях деревни, усадьбы
Стеклом искрометным грозят.
Чтоб бранью сухой не встречали,
Жилье огибаю, как трус, —
И дале — и дале — и дале —
Вдоль пыльной дороги влекусь.
Посвящается памяти Вл. С. Соловьева
Ночь темна. Мы одни.
Холод. Ветер ночной
деревами шумит. Гасит в поле огни.
Слышен зов: «Не смущайтесь. я с вами.
за мной. «
И не знаешь, кто там.
И стоишь, одинок.
И боишься довериться радостным снам.
И с надеждой следишь, как алеет восток.
В поле зов: «Близок день.
В смелых грезах сгори!»
Убегает на запад неверная тень.
И все ближе, все ярче сиянье зари.
Дерева шелестят:
«То не сон, не обман. »
Потухая, вверху робко звезды блестят.
И взывает пророк, проходя сквозь туман.
Те же росы, откосы, туманы,
Над бурьянами рдяный восход,
Холодеющий шелест поляны,
Голодающий, бедный народ;
Те же возгласы ветер доносит;
Те же стаи несытых смертей
Над откосами косами косят,
Над откосами косят людей.
(Август 1917, Поворовка)
Поля моей скудной земли
Вон там преисполнены скорби.
Холмами пространства вдали
Изгорби, равнина, изгорби!
Косматый, далекий дымок.
Косматые в далях деревни.
Туманов косматый поток.
Просторы голодных губерний.
Просторов простертая рать:
В пространствах таятся пространства.
Россия, куда мне бежать
От голода, мора и пьянства?
От голода, холода тут
И мерли, и мрут миллионы.
Покойников ждали и ждут
Пологие скорбные склоны.
(1908, Серебряный Колодезь)
На мотив из Брюсова
Время плетется лениво.
Всё тебя нету да нет.
Час простоял терпеливо.
Или больна ты, мой свет?
День-то весь спину мы гнули,
а к девяти я был здесь.
Иль про меня что шепнули.
Тоже не пил праздник весь.
Трубы гремят на бульваре.
Пыль золотая летит.
Франтик в истрепанной паре,
знать, на гулянье бежит.
Там престарелый извозчик
парня в участок везет.
Здесь оборванец разносчик
дули и квас продает.
Как я устал, поджидая.
Злая, опять не пришла.
Тучи бледнеют, сгорая.
Стелется пыльная мгла.
Вечер. Бреду одиноко.
Тускло горят фонари.
Там. над домами. далеко
узкая лента зари.
Сердце сжимается больно.
Конка протяжно звенит.
Там. вдалеке. колокольня
образом темным торчит.
Исчезает долин
беспокойная тень,
и средь дымных вершин
разгорается день.
Бесконечно могуч
дивный старец стоит
на востоке средь туч
и призывно кричит:
«Друг, ко мне! Мы пойдем
в бесконечную даль.
Там развеется сном
и болезнь, и печаль. »
Его риза в огне.
И, как снег, седина.
И над ним в вышине
голубая весна.
И слова его — гром,
потрясающий мир
неразгаданным сном.
Он стоит, как кумир,
как весенний пророк,
осиянный мечтой.
И кадит на восток,
на восток золотой.
И все ярче рассвет
золотого огня.
И все ближе привет
беззакатного дня.
Ей, помчались! Кони бойко
Бьют копытом в звонкий лед:
Разукрашенная тройка
Закружит и унесет.
Солнце, над равниной кроясь,
Зарумянится слегка.
В крупных искрах блещет пояс
Молодого ямщика.
Будет вечер: опояшет
Небо яркий багрянец.
Захохочет и запляшет
Твой валдайский бубенец.
Ляжет скатерть огневая
На холодные снега,
Загорится расписная
Золотистая дута.
Кони встанут. Ветер стихнет.
Кто там встретит на крыльце?
Чей румянец ярче вспыхнет
На обветренном лице?
Сядет в тройку. Улыбнется.
Скажет: «Здравствуй, молодец!»
И опять в полях зальется
Вольным смехом бубенец.
Жили-были я да он:
Подружились с похорон.
Приходил ко мне скелет
Много зим и много лет.
Костью крепок, сердцем прост —
Обходили мы погост.
Поминал со смехом он
День веселых похорон: —
Как несли за гробом гроб,
Как ходил за гробом поп:
Задымил кадилом нос.
Толстый кучер гроб повез.
«Со святыми упокой!»
Придавили нас доской.
Жили-были я да он.
Тили-тили-тили-дон!