башня и коробка краткая история массового жилья
Книга, которая перетрясет вашу картину мира, и скрытая жизнь скелета
Флориан Урбан / Пер. с англ. П. Фаворова
Башня и коробка: Краткая история массового жилья
Strelka Press, 2019
«Одноэтажная Америка», столь поразившая в 1930-х Ильфа и Петрова, удивляет наших соотечественников своей «низкостью» и сейчас, почти сто лет спустя. Для людей, выросших среди коробок и башен микрорайонов, их почти полное отсутствие за пределами даунтаунов часто вызывает недоумение. Еще большее недоумение у наших людей вызвало бы резкое неприятие американцами высотного жилья (высотки в даунтаунах в подавляющем большинстве нежилые). Для них многоэтажки — синоним трущоб, часто этнических. Исключение составляет лишь Нью-Йорк, и то в силу своих географических особенностей.
Мы не можем столь безапелляционно отвергать многоэтажное жилье как второсортное. Да, есть условные человейники, но живущим в городах в «частном секторе» у нас мало кто завидует. Элитное жилье на одну-две семьи сейчас, наверное, доступно лишь тем, кто прокладывает свой путь в список Forbes. Интересно, что в числе первых экспериментами с жилыми башнями и коробками занялись лучшие архитекторы, академики во Франции. Именно там возникло понятие «жилой массив», и оно не несло отрицательных коннотаций. Даже в шахском Иране квартиры в высотках, возводившихся в Тегеране в 1960–1970-х, доставались исключительно элите.
Советскому, вернее московскому, опыту строительства в книге посвящена отдельная глава. Да, США и Франция были пионерами высотного строительства, в том числе для массового жилья, но именно СССР вывел его на новый уровень. Только в Стране Советов впервые применили столь грандиозное масштабирование, экономически оправдывавшее создание множества ДСК — домостроительных комбинатов, штамповавших панели для хрущевок, а затем для домов последующих серий. В Индии и Китае, также испытывавших чудовищный дефицит жилья, промпроизводство панельных домов в XX веке так и не стало экономически выгодным. В полной мере опыт СССР позаимствовала лишь ГДР. Дошло до того, что к объединению Германии в 1990 году восточные строители умели лишь собирать готовые бетонные панели. В ФРГ же многоэтажки стали символом жуткого быта: детям выдавали «деревянные ложки», чтобы нажать кнопку домофона или звонка и попасть домой. Сейчас, кстати, в Берлине начали срезать 11-этажные здания, превращая их во вполне симпатичные четырехэтажные пентхаусы.
Читать про настоящее многоэтажек в КНР, Индии и Бразилии не менее интересно, чем про их прошлое в США, Германии и Франции. Невероятно, но в каждой из этих стран про вас подумают разное, как только вы сообщите, что живете в многоквартирном доме.
Башня и коробка краткая история массового жилья
Флориан Урбан. Башня и коробка. М.: Strelka Press, 2019. Перевод с английского П. Фаворова. Содержание
Флориана Урбану сама фамилия подсказала выбор будущей профессии. Уроженец Мюнхена, он изучал историю архитектуры в Берлине, Лос-Анджелесе и в MIT. Основная тема его исследований — это как раз история массового жилья. Так что «Башня и коробка», возможно, самая главная его работа.
Книга состоит из девяти глав, семь из которых посвящены конкретным семи городам: Чикаго, Парижу, Берлину, Бразилиа, Мумбаям, Москве, Шанхаю. Во всех этих городах есть районы массовой застройки. Причины возникновения одинаковых кварталов были схожи, а вот их дальнейшая судьба — совершенно разной. Показывая общие социальные, политические, экономические, технологические, демографические причины, которые привели к появлению массовой застройки, автор рассказывает как менялось отношение к ним.
В ХХ веке, точнее его второй половине, города по всему миру совершенно изменились. На всех континентах есть города с районами, где люди живут в башнях и коробках, построенных одинаково, как на конвейере. Более того, есть целые города, которые состоят исключительно из однообразных отдельных домов. Темпы и объемы строительства жилья в послевоенный период беспрецедентно ускорились. Но массовое строительство изменило не только внешний вид городов: Урбан пишет, что оно изменило само отношение к жилью, человеческие привычки и поведение.
Первый причиной развития массового жилья стал технологический прогресс. В 1913 году Генри Форд построил конвейер на своем заводе в Детройте. За последующие полвека большинство производств стали конвейерными: от огранки алмазов и до выпечки хлеба. Строители и архитекторы не могли остаться в стороне: в Германии Гропиус, а в СССР архитекторы-конструктивисты пытались придумать стандартизированное жилье. Моисей Гинзбург для оптимизации пространства анализирует движения хозяйки по кухни. Появляется модель стандартного жилья — жилячейка типа F. В эпоху интербеллума большинство новых архитекторов экспериментируют с типовыми формами. Они используют изобретенный конце XIX железобетон и полую бетонную плиту. Еще до начала Второй мировой войны начинаются первые эксперименты с панельным строительством.
Урбан объясняет, что небывалый рост строительства жилья, конечно, был вызван столь же небывалым ростом городского населения. ХХ век — век урбанизма. Хотя на западе и на востоке города наполнялись, а села таяли с разной скоростью, по всей планете люди двинулись из сел в промышленные города. Отдельные городские районы начали превращаться в трущобы, как московская Хитровка или лондонский East End. Традиционные практики строительства просто не справлялись с ростом населения.
Урбан утверждает, что еще одной причиной начала строительства одинаковых кварталов массового жилья стала послевоенная политика попытки построения государства всеобщего благосостояния — кейнсианские теории на западе и социализм с человеческим лицом на Востоке. Желание властей социалистических и капиталистических стран, демократических республик и монархий, развитых и отсталых, удовлетворить базовые запросы граждан и подданных стало важной идей по всему земному шару.
При Сталине власть держалась на репрессиях и мобилизации, никто не думал об удовлетворении нужд простых людей. Жилище было наградой, роскошью. В хрущевскую оттепель власть повернулась лицом к людям. Мобилизационный ресурс закончился, надо было народу что-то дать. К 1991 году пятая часть всех квадратных метров жилья в России находилось в хрушевках. В СССР много земли, поэтому здесь районы выглядели не так, как во многих других странах — строить высотное жилье не было необходимости. Города заполнили гигантские массивы одинаковых панельных домов, построенных максимально дешево, без подвалов, чердаков и лифтов.
Новое жилье было безусловным благом, обитатели коммуналок, а чаще и просто бараков, получали собственную отдельную квартиру. Неприятие московской программы реновации показывает, что несмотря на изменившиеся стандарты и потребности, горожане не считают панельные дома однозначным злом. «Новые Черемушки» по всей стране не превратились в трущобы. Переход от панельных пятиэтажек к панельным же домам большей комфортности и этажности означал с одной стороны удовлетворение минимальных потребностей населения, с другой — окончательную победу города над деревней.
Иная картина была в США. Квартиры в кварталах типовой массовой застройки сразу строились как социальное жилье для беднейших слоев. Фактически, несмотря на благие намерения властей, они сразу превращались в гетто. В Америке так называемые «проджекты» стали символом нищеты, расовой и социальной сегрегации, тогда как в СССР они на тот момент означали свободу (большую, чем в бараке или коммуналке), и рост благосостояния. Разную реакцию на массовое жилье Урбан объясняет различными традициями и представлением об идеале. В СССР переезд из деревни или коммуналки в многоквартирный дом было однозначным улучшением, там был водопровод, отопление, канализация, электричество. В США образ хорошего, достойного жилья — собственный дом.
Важно учитывать и то, как менялась повседневная жизнь в типовом жилье. Для подавляющей массы землян переезд из лачуги в фавеле или тростниковой хижины в самую что ни наесть панельную башню-муравейник, остается несбыточной мечтой. Такое переселение сулит им не только новый уровень жизни, но и изменение всех бытовых практик. Автор «Башни и коробки» на примере индийского Мумбаи показывает, какие психологические и даже ментальные изменения происходят со счастливчиками, которые селятся в проклинаемых на западе панельках. Примеры Азии и Америки наглядно показывают, что универсального решения по типовому массовому жилью нет. «То что для русского радость, для немца смерть». Бессмысленно применять одни и те же решения в разных условиях, на разных континентах, в разное время.
Флориан Урбан осознает, что при росте населения земли обойтись без типового промышленного жилого строительства невозможно. Однако он подчеркивает, что модернистские подходы к строительству устарели. Сегодня на разных континентах вырабатываются новые решения проблемы стандартного жилья. На примере семи совершенно разных городов автор рассматривает историю кварталов. Когда в 1972 году в США, в Сент-Луисе, было принято решение по сносу образцового для 1954 года социального жилого массива Pruitt-Igoe, в Индии строительство индустриального жилья еще не достигло максимума.
Внимательно рассматривая разные кейсы, можно подумать, что отцы современной московской реновации «Башню и коробку», одну из самых авторитетных книг о массовом жилье, написанную в 2011 году, не читали. Или, по крайней мере, не сделали выводов. Новые многоэтажные дома не дадут москвичам принципиально новую степень комфорта или новых бытовых практик, но приведут к скученному и неравному жительству. Москва вместо некрасивых хрущоб в зеленых дворах, некогда наполненных надеждой, получит веселенькие, но еще более скученные нью-йоркские проджекты, изначально депрессивные и лишенные всякой надежды на лучшее будущее. После чтения книги Урбана становится очевидно, что реновационные проекты — тупиковый путь развития массового типового жилищного строительства. Хотя само индустриальное строительство жилья — не тупик.
Что еще почитать об архитектуре и урбанистике на «Горьком»?
Интервью с лауреатом премии «Просветитель» Сергеем Кавтарадзе.
«Расслоение социалистического мегаполиса»
Финальная часть главы «Панельная Москва» из книги Флориана Урбана «Башня и коробка. Краткая история массового жилья» публикуется с разрешения издательства Strelka press.
Первую часть главы можно прочитать здесь.
Расслоение социалистического мегаполиса
В Советском Союзе жилье всегда считалось не товаром, а общественным благом. Приемлемые жилищные условия с XIX века были одной из основных целей рабочего движения. В 1928 году советские власти с гордостью отмечали, что зафиксированная ими ставка арендной платы для населения является самой низкой в мире, а позднее в Конституции СССР было провозглашено право граждан на жилище. Кроме того, важную роль играла и особая идеологическая составляющая.
Стандартизация и массовое производство прекрасно соответствовали тому идеалу, который со времен Фридриха Энгельса определял социалистический образ мышления: качество жилья должно было быть всегда одинаковым, а его размер — определяться исключительно потребностями тех, кто в нем обитает. Разумеется, при всех социалистических режимах этот благородный принцип часто не соблюдался уже с первых дней, и привилегированные слои в Советском Союзе неизменно получали жилье получше. Иногда такие различия признавались как совершенно оправданные и на официальном уровне — например, архитекторам и художникам дополнительные площади были положены для профессиональной деятельности, а передовикам производства, деятелям партии и ветеранам более просторные квартиры доставались за их заслуги.
Жилой высотный дом на площади Восстания, 1970
Иван денисенко / РИА Новости
В других случаях размер жилья был результатом влиятельности или личных связей. Наиболее ярко привилегии социалистической элиты видны в жилой архитектуре сталинского периода: многие из самых представительных зданий Москвы с их великолепным качеством работ, высокими потолками, большими комнатами и пышными фасадами совершенно официально строились для высокопоставленных представителей номенклатуры. Ансамбль на Калужской заставе был, к примеру, предназначен для офицеров госбезопасности, а многоквартирные дома на Ленинском проспекте — для членов Академии наук СССР. То же относится и к высотке на площади Восстания (ныне Кудринской), и к роскошной застройке радиальных магистралей Ленинградского, Кутузовского и Ленинского проспектов. Типовое жилье хрущевской эпохи внесло некоторые поправки в это зримое разграничение. Представители элиты сохранили свои привилегии, и многие из них продолжили жить в сталинских зданиях, а риторике одинаковых жилищных условий для всех соответствовали отныне панельные новостройки. По крайней мере, равенства в них было больше. Но означало ли это новое жилищное равенство во всех, кроме нескольких центральных, районах столицы, что разницы между этими районами больше не существовало? Отнюдь нет. Несмотря на насаждаемое несколько десятилетий однообразие, люди по-прежнему воспринимали одни части города как «хорошие», а другие — как «плохие», так что и типовая застройка становилась более и менее престижной. Одинаковые с виду массивы коробок классифицировались теперь по множеству критериев, таких как количество парков в округе, транспортная доступность, близость к рабочим местам и качество социальной инфраструктуры.
Представления о разной ценности однотипных микрорайонов особенно прочно укоренились в Москве и Ленинграде, где были сосредоточены компактные группы привилегированных советских граждан. Эти советские мегаполисы были гораздо более гомогенны, чем капиталистические города сравнимого размера. Имевшиеся различия, однако, очень примечательны, поскольку они противоречили не только официально провозглашенной цели равенства жилищных условий, но и, если говорить о престижных районах массовой застройки, очевидной одинаковости архитектуры. Классовые различия в социалистическом обществе плохо поддаются оценке, однако сравнение доли жителей с высшим образованием показывает, что в Москве на протяжении большей части позднесоветского периода образованная часть населения была сконцентрирована внутри Садового кольца, на севере, а также на юго-западе в окрестностях МГУ. В этих же районах были самые большие квартиры. Представители рабочего класса чаще селились на востоке и юго-востоке города. Примерно так же выглядело распределение по районам количества жилой площади на душу населения — в центре и на западе города оно было заметно выше.
Сходной была и география привлекательных, по мнению москвичей, районов, хотя в эпоху, когда даже помыслить о свободном выборе места жительства могли очень немногие, такие индивидуальные предпочтения чаще всего оставались невысказанными. В 1970-е годы, однако, острота жилищного кризиса спала и усилилась градация массового жилья по географическому признаку: представления о том, что одни районы лучше других, стали более распространенными. Советские ученые признали, что классовые различия существуют, и начали их изучение, несмотря на то что это противоречило базовым установкам социалистической идеологии. Поскольку при проведении любого анкетирования требовалось разрешение властей, а давали его неохотно, некоторые специалисты, изучая престижность московских районов, прибегли к анализу открытых баз так называемых заявок (то есть объявлений об обмене жилья)38. Самыми престижными, по мнению москвичей, районами города были кварталы к западу от Кремля — вокруг проспекта Калинина (ныне Новый Арбат), от улицы Герцена (ныне Большая Никитская) на севере до Кропоткинской (ныне Пречистенка) на юге. Эта часть города, популярная еще у дореволюционной элиты, теперь застраивалась самыми разными зданиями, включая типовые башни и коробки.
Престижными считались и северо-западный сектор вдоль Ленинградского проспекта и Ленинградского шоссе, а также длинная полоса от Октябрьской (ныне Калужской) площади мимо парка Горького и зданий МГУ до районов Тропарево и Теплый Стан, расположенных вблизи МКАД. Хрущевки и брежневки за пределами Садового кольца пользовались значительно меньшей популярностью. Наименее престижными были районы на юго-востоке, востоке и северо-востоке города, где было сосредоточено большое количество промышленных предприятий. Такое распределение оставалось практически неизменным, в том числе и в постсоветскую эпоху.
«Башня и Коробка»: Как развивалась массовая застройка в СССР
В издательстве Strelka Press вышла книга профессора Школы искусств Глазго Флориана Урбана «Башня и Коробка». Это краткий курс о том, как в мире развивалось многоэтажное жилое строительство и какое влияние на него оказывала государственная идеология в разных странах.
С разрешения издательства Enter публикует отрывок, в котором говорится о превращении СССР в страну бесконечных многоэтажек благодаря политике Хрущева. Купить полную версию можно на сайте.
Масштабная строительная программа была запущена в СССР в ситуации острой нехватки жилья. Городское население страны неуклонно росло начиная с XIX века. К началу 1950-х на одного городского жителя приходилось меньше жилой площади, чем в 1920-е годы; в наше время подобный кризис невозможно представить почти ни в одной промышленно развитой стране планеты. Общая площадь жилья на душу населения упала с 8,2 квадратного метра в 1926 году до плачевных 7,4 квадратного метра в 1955-м. Если учесть, что это средние по стране цифры и они к тому же включают площадь кухонь, ванных комнат и коридоров, выходит, что в реальности многие советские граждане имели в своем распоряжении гораздо меньше личного пространства. Советское руководство видело только одно решение — любой ценой повысить эффективность строительства. Для достижения этой цели власти были готовы радикально преобразовать всю отрасль.
Когда-то Советский Союз находился на переднем крае индустриального строительства. В 1920-е годы архитекторы Моисей Гинзбург, Андрей Буров и Борис Блохин осуществили множество модернистских проектов, и даже подавление Сталиным архитектурного авангарда в начале следующего десятилетия не смогло полностью положить конец экспериментам в этом направлении. Тем не менее в сталинскую эпоху жилое строительство велось главным образом традиционными методами. Неоклассические многоэтажные здания с толстыми кирпичными стенами, просторными квартирами и богато украшенными фасадами предназначались для привилегированного меньшинства и почти никак не способствовали преодолению дефицита жилья среди обычных граждан.
В конце 1950-х годов возникли первые домостроительные комбинаты (ДСК), в задачу которых входило производство готовых деталей для типовых зданий. Соответствующие проекты еще с 1951 года разрабатывались в Архитектурно-планировочном управлении. Ключевую роль в осуществлении идеи Хрущева об эффективной строительной отрасли сыграл инженер Виталий Лагутенко (1904–1967), главный конструктор Архитектурно-планировочного управления и энтузиаст панельного домостроения. Он создал несколько серий типового массового жилья, которыми впоследствии застраивалась вся страна; новые квартиры впервые стали доступны значительной части советского населения. 98% построенных в 1962 году московских квартир располагались в серийных зданиях, разработанных Архитектурно-планировочным управлением. Это были пятиэтажные многоквартирные дома, которые могли достигать любой длины благодаря повторяющимся подъездным секциям. Лестница в каждом подъезде обеспечивала доступ к квартирам, расположенным по четыре на площадке. Самым знаменитым произведением Лагутенко стала серия пятиэтажек без лифта с кодовым обозначением К-7. В этих домах двухкомнатная квартира имела площадь 44 квадратных метра и включала небольшую прихожую, шестиметровую кухню и кубический блок ванной комнаты с так называемой «сидячей ванной» в 1,2 метра длиной. Блок полностью монтировался еще в цехе ДСК, так что на месте требовалось лишь присоединить его к соответствующим трубам.
Пятиэтажки без лифтов, строившиеся в 1950-е и 1960-е годы конвейерным способом, и особенно дома серии К-7, получили в народе прозвище хрущевок. Первое время они были кирпичными, однако очень скоро главным методом стала сборка из готовых деталей прямо на площадке, которую обозначал термин «крупнопанельное строительство». Согласно методике Лагутенко, такой панельный дом сооружался без использования строительного раствора и подводился под крышу за двенадцать рабочих дней. Проектная документация предполагала, что качество строительства будет невысоким, поскольку здания задумывались как временные. Их планировалось снести уже в ближайшие десятилетия: к тому моменту советское правительство должно было обеспечить граждан лучшими квартирами. Для так называемых сносимых серий предполагаемый срок службы составлял двадцать пять лет. Имелись и рассчитанные на более долгий период несносимые серии, однако даже в них использовались относительно дешевые и не самые качественные материалы. Потребность в жилье с годами не исчезла, и нет ничего удивительного в том, что многие из таких домов стоят до сих пор.
Девиз «лучше, быстрее, дешевле» не предполагал споров о том, что предпочтительнее — высотное или малоэтажное жилье, смешанная застройка или функциональное зонирование, историзм или модернистская архитектура. Казалось, что и политики, и архитекторы радовались каждому дополнительному квадратному метру жилой площади. Спрос рос, новостройки увеличивались в размерах — настолько, насколько позволяли современные технологии. К концу 1960-х годов средний многоквартирный дом был уже одиннадцатиэтажным. Эти появившиеся при Брежневе жилые башни, часто с балконами, лифтами и раздельными санузлами, известны как брежневки. В Советском Союзе с его довольно низкой плотностью населения высотное жилье строилось скорее из соображений технологической эффективности, а не экономии места. В рамках созданной Лагутенко и его коллегами производственной системы прокладка водопровода, отопления и канализации обходилась дешевле всего в больших зданиях, а процесс строительства требовал наименьших затрат при условии огромного масштаба застройки и использовании стандартных готовых деталей. В основе этих решений практически никогда не лежали долговременные расчеты. Хороший пример — знаменитая однотрубная система отопления: для экономии материалов батареи чаще всего соединялись в один непрерывный контур, так что единственным способом регулировать температуру в конкретной комнате становилось открывание окон. В дальней перспективе убытки от разбазаривания тепловой энергии сильно превосходили первоначальную экономию на меньшем количестве труб. По той же логике сиюминутного выигрыша в эффективности на смену кирпичным домам небольшой этажности приходили блочные и одиннадцатиэтажные.
Преобразования Хрущева положили конец характерному еще для сталинского времени компактному городу, в котором исторический центр сохранял свое значение как единая точка отсчета. Новая застройка чаще всего шла на окраинах. Лишь изредка меры, напоминающие городское обновление в западноевропейском или американском понимании, осуществлялись в существующих районах, хотя многие партийные начальники мечтали избавиться от «устаревших» исторических зданий. Вместо этого нормой стало строительство жилых домов одновременно с социальной инфраструктурой (школами, магазинами, детскими садами и спортивными площадками) — возникал так называемый микрорайон.
К территориям микрорайонной застройки 1950-х годов относились Черемушки на юго-западе Москвы, Кузьминки на юго-востоке, Хорошево-Мневники на северо-западе и Измайлово на северо-востоке города. Одним из первых крупных массивов жилья для непривилегированных семей стал 9-й экспериментальный квартал Черемушек (1956–1958, архитектор Натан Остерман) с его рассчитанными на 3000 человек домами, продуктовыми магазинами, яслями, детским садом, школой и кинотеатром. Новоселы получали здесь отдельные двух- или трехкомнатные квартиры с кухнями и ванными комнатами, оборудованными по весьма высоким для своего времени стандартам.
Советские идеологи постоянно выражали энтузиазм по поводу такого типа городской застройки. Еще в 1920-е годы деятели авангарда считали архитектуру важной движущей силой в деле создания нового общества. С тех пор жилье нового типа с современными удобствами неизменно воспринималось не только как результат прогрессивного общественного уклада, но и как одно из условий для формирования «передового человека», человека эпохи социализма. Панельные микрорайоны послевоенной эпохи несли на себе печать той же веры в социальные преобразования методами строительства. Каждая такая совокупность многоквартирных домов, детских садов, школ, магазинов и спортивных площадок воспринималась как колыбель социалистического общества. Микрорайоны должны были создавать особую жилую среду, которой, по мнению советских специалистов, внутренне присущ коллективизм. Их описывали как «соединяющие в себе и семейный, и общественный характер». Советские градостроители придавали огромное значение деятельности самих жителей микрорайона, особенно выделяя их «культурную, просветительскую и идеологическую работу среди населения… соседскую взаимопомощь, заботу о зеленых насаждениях и чистоте зданий и дворов, мелкий ремонт помещений».
Вопрос о том, насколько успешно архитектура может способствовать коллективизации жизненного уклада, так и остался нерешенным, но для все большего числа советских граждан реальность микрорайонов становилась совместно переживаемым опытом. В 1964 году Никита Хрущев был отстранен от власти, но и при занявшем его пост Леониде Брежневе одинаковые микрорайоны возникали по всему Советскому Союзу и постепенно стали самым распространенным типом застройки. К 1980 году 70% московского жилья было собрано из готовых деталей. К этому моменту практически неотличимые друг от друга коробки и башни можно было встретить по всей стране от среднеазиатских степей до Северного Ледовитого океана.
Люди реагировали на эту волну массовой жилой застройки неоднозначно. Дешевые квартиры хрущевской эпохи изначально строились для нуклеарной семьи из трех-четырех человек, но зачастую в них теснились шестеро и более родственников, что отразилось в ироническом именовании этих квартир хрущобами (от «хрущевка» и «трущобы»). Народное остроумие также отмечало, что после того как советская архитектура смогла успешно соединить ванну и душ, неостановимый прогресс приведет к созданию квартир, где пол будет соединен с потолком.
По результатам опроса 1982 года, 60% жителей московских многоквартирных домов вообще не общались со своими соседями. Не соответствовала амбициозным планам и унылая реальность неухоженных дворов и запущенных подъездов, в которых к тому же часто было очень темно (электрические лампочки воровали постоянно; по слухам, на российских барахолках можно до сих пор дешево приобрести перегоревшие лампочки, спрос на которые объясняется исключительно тем, что их можно вкрутить вместо работающих в каком-нибудь общественном месте).
Однако ни риторика государственной идеологии, ни зубоскальство критиков не затрагивали важнейшего, по мнению самих обитателей новых квартир: проводимая при Хрущеве и Брежневе политика массовой жилой застройки успешно удовлетворяла их самые острые потребности, обеспечивая отдельным жильем невероятную по меркам прошлых десятилетий долю граждан и тем самым делая их жизнь по-настоящему современной. Советские дети не только приобщались к ценностям коллективизма в районных детских садах и школах, но и привыкали к передовым для своего времени удобствам: к 1975 году 98% московских квартир были обеспечены центральным отоплением, а 79% — горячим водоснабжением. Это больше, чем, например, в Западном Берлине, где в 1970 году только в 43% квартир была система современного (то есть не угольного) отопления и в 75% — горячая вода из крана. Для тех семей, которые ютились в комнатах, а то и в углах, отделенных занавесками, в коммуналках, тесные панельные квартиры означали существенное улучшение качества жизни. Многие воспринимали их как залог своей новообретенной свободы и знак невероятного прогресса, достигнутого советским рабочим классом. По официальной статистике, доля москвичей, живущих в коммуналках, упала с 60% в 1960 году до 30% в 1974-м. Хотя точное число новых квартир, построенных в 1950-е и 1960-е годы, является предметом споров (отсутствуют надежные сводные данные), все авторы согласны с тем, что хрущевская политика значительно снизила остроту дефицита жилья в Советском Союзе. Для огромной части населения это было равносильно глотку кислорода.