баллада о садко и морском царе лавренев
Садко
Три дня не унимается,
Бушует океан.
Как щепочка болтается
Кораблик по волам.
В каюте класса первого,
Садко-Богатый Гость
В три бога мать ругается,
Сгоняя свою Злость:
«Эй, слуги мои верные!
Послушайте меня,
Чтоб жертву в море выкинуть,
Не выйдет не хрена».
И все вздохнули весело,
Пал жребий на него,
Пал жребий на зачинщика,
Пал жребий на Садко.
Садко в путь собирается,
Берёт свой чемодан,
Берет с собой спринцовку,
Таблетки «Земвероль»
Берёт «Орбит без сахара»,
И старый патефон.
И вот Садко бросается
В пучину вод морских,
Мелькнула тень над бездною,
И океан утих.
И вот Садко задумчивый,
На дне морском сидит,
К нему хвостом виляя,
Плывёт огромный кит.
Садко не долго думая,
Киту на спину влез.
«Послушай шут, гороховый,
Попасть как во дворец».
Кит понял без намёков
«Доедем как ни-будь»
Поел, планктон и с радостью
Пустился в Дальний путь.
Миль сто они проплыли
И вот пути конец.
«Слезай-ка молодчина
И топай во дворец».
А там чуть в отдалении
Медузу любит рак,
Садко в недоумении,
В какой попал Бардак
А рядом, где колонны,
Стоят два молодца,
Красивые гвардейцы,
Два ладных осетра.
Нептун больной и хилый,
Садко давно уж ждал
И потому конечно
В моря указ послал:
«Садко к нему доставить,
Утешить Старика,
Корабль, коль погибнет,
То жертва так мала».
И вот Садко желанный
Перед царём стоит,
А царь Нептун не трезвый
О болях говорит.
Садко включил музыку,
Таблеточки достал,
И слуги тут же сразу,
Втащили самовар.
Нептун незамедлительно
Таблетки проглотил,
Как будто бы Всевышний
Ему добавил Сил.
Нептун спустился с трона,
И вдруг пустился в пляс,
И девочек с гарема
Позвал он в про запас.
По случаю исцеления,
Нептун устроил Пир.
Гостей собрал заморских
И всех их упоил.
Мы на пиру бывали,
Как, сказка говорит,
Вино с царём пивали,
Как голова болит!
Баллада о садко и морском царе лавренев
Борис Андреевич Лавренев
Б. А. ЛАВРЕНЕВ (1891–1959)
Борис Андреевич Лавренев — один из наиболее читаемых и сегодня советских прозаиков первого послереволюционного поколения. К его книгам обращаются люди самых разных интересов и культурных уровней не из одной почтительности к истории, а в силу живого, непреходящего интереса к сюжетам, созданным его воображением и пером. Около шести десятилетий прошло с тех пор, как был написан рассказ «Сорок первый», десятки раз он переиздавался, миллионы людей знакомы с его образами по киноэкрану, а он привлекает внимание читателей по-прежнему. Не у многих художественных произведений подобная счастливая судьба. Почти такая же известность сопровождает некоторые другие рассказы, повести и пьесы писателя. Не все, конечно, но лучшие. В чем секрет нестареющего успеха лавреневских произведений? Ответить на этот вопрос непросто: Лавренев разнообразен, многоцветен, изменчив, неровен. И всего скорее, притягательность Лавренева для разных читателей будет своя. Однако есть нечто особенное, что лежит в основе широкой популярности Б. Лавренева. Объяснить ее причину — задача настоящей статьи.
Прежде всего очевидна одна общая черта творчества Лавренева: его произведения всегда были созвучны тому историческому моменту, в который они были написаны. Созвучны и по своим темам, по жизненному материалу, положенному в их основу, и по манере письма, по характеру образности и языка. И то, что было острой злободневностью в момент создания произведения, через десятилетия придает ему безусловное значение выразительного исторического свидетельства об ушедшей эпохе.
Почти все главные проблемы становления советского государства и процессы духовной жизни советского народа нашли воплощение в творчестве Б. Лавренева: революционный подвиг, романтика и жестокость гражданской войны, ненавистная писателю пошлость нэповского мещанства, неизбежные трудности в сближении старой интеллигенции с народом, антигуманизм буржуазного общества и империалистической политики Запада, героизм Отечественной войны, традиции русской культуры — вот круг тем, к которым обращался на протяжении сорокалетней работы писатель.
Такое чувство времени было даровано Лавреневу потому, что он всегда занимал активную позицию в жизни, о чем свидетельствует биография писателя, во многом типичная для людей его поколения. О детских и юношеских годах писателя, об обстоятельствах формирования его как личности рассказывается в автобиографиях, помещенных в первом томе настоящего собрания сочинений. Здесь мы лишь коснемся этих обстоятельств в самом общем виде.
В начале десятых годов XX века молодым поэтом и художником, жадно впитывающим в себя настроения и мысли современников, Лавренев быстро прошел путь от символизма к эгофутуризму, а затем к акмеизму. Истинным же началом своего творчества сам Лавренев считает рассказ «Гала-Петер», написанный в 1916 году на фронте. Этот социально тенденциозный рассказ был вехой на пути идейного становления двадцатипятилетнего) поручика царской армии, участника первой мировой войны, который не стал казенным ура-патриотом империалистической России, а выбрал иную дорогу. Участие в неправедной войне, близость к солдату — человеку из народа, о котором так много думала и говорила вся русская интеллигенция, но которого часто так мало знала, помогли понять писателю ничтожность «мышиной возни литературных стычек» на фоне народной трагедии.
Но форма рассказа «Гала-Петер» — его композиция, стиль — живо напоминает нам о поэтическом прошлом его автора, который сам признает в нем «ритмическую стилизацию прозы под Андрея Белого». И герои «Гала-Петер» — не характеры, а типичные маски, подобные персонажам ранних поэм Маяковского.
Рассказ увидел свет только в 1924 году. Во время империалистической войны, когда он был создан и когда его антивоенная направленность прозвучала бы особенно злободневно, рассказ был запрещен цензурой (подробнее об этом — в «Автобиографии» и в примечаниях к настоящему тому).
Этот рассказ не может еще дать представления о характере творчества Лавренева начала 20-х годов — в нем нет ни пестрого буйства романтических красок, ни острого сюжета, ни деятельного и яркого героя. Но страстность, с которой писатель отвергал здесь империалистическую бойню первой мировой войны, предопределила его собственную судьбу во время гражданской войны — молодой офицер встал в ряды Красной Армии. Он дрался с Петлюрой и атаманом Зеленым, затем, после ранения, был послан в политотдел Туркестанского фронта, работал в красноармейских и краевых газетах Средней Азии. Деятельность журналиста обогатила его как писателя не только темами и сюжетами, по и позволила лучше понять современника — человека из народа, пришедшего к революции.
В Средней Азии Лавренев пытается создать роман-эпопею. Замысел так и остался незавершенным, но материал из неоконченного гигантского произведения частично был использован при работе над рассказами и повестями 1923–1925 годов, которые писались уже в Ленинграде. Они-то и принесли автору заслуженную известность. Произведения эти свидетельствуют не только о вполне сложившемся мировоззрении автора, но и о том, что дарование его профессионально отшлифовалось, приобретя черты, характерные для литературы первой половины 20-х годов.
Поэт-модернист стал революционным писателем-романтиком. Вероятно, превращение это обусловила сама историческая ситуация, придавшая именно такую форму творческой энергии литературной молодежи того времени. Вспомним, что тогда же подобную эволюцию, несмотря на несходство талантов, претерпели Л. Леонов, И. Эренбург и другие писатели, захваченные, как и Б. Лавренев, важностью и новизной происходящих в России событий.
О бурных революционных годах, о гражданской войне рассказывает Лавренев в первой своей значительной повести с символическим названием «Ветер» (1924). Фольклорная традиция олицетворения сил природы с процессами, происходящими в обществе, вообще широко использовалась современниками Лавренева, но ассоциативный фон слова «ветер» особенно вдохновлял их, вдыхая в произведения образ стихийной, разящей и в то же время освежающей, очищающей силы.
Буйством и неукротимостью характера может поспорить с ветром герой повести Лавренева матрос Василий Гулявин. В 1930 году писатель вспоминал: «Я провел среди матросов первые годы гражданской войны, жил с ними дружно и тепло, и психология матроса 17-го года не была для меня загадочной». Действительно, Лавренев любит своего героя, понимая природу его беззаветного героизма и бешеной удали, его высокой революционной сознательности и его невежества и моральной несдержанности.
Следует отметить, что стремление к точности, желание правдиво воспроизвести черты удивительного времени выработали у революционных писателей эстетически новаторское качество, которое отличало наиболее характерные произведения той эпохи: соединение героического пафоса и романтики с жестокой правдивостью, чуждой какой-либо идеализации. Вс. Иванов, И. Бабель, Л. Сейфуллина и многие другие пытаются передать в своих книгах в полной сохранности самобытность рядовых героев революции, вышедших из самых недр народа.
Образом Гулявина, бывшего замуштрованного матроса, Б. Лавренев создал обобщенный литературный тип героя, для которого революция была не только освобождением, но и радостным очеловечиванием, пробуждением самосознания. Этим последним обстоятельством обусловлен мажорный тон повести, хотя заканчивается она трагически. Горячность привела Гулявина к гибели. Правдивая и темпераментная натура его не могла не взорваться, когда он увидел в лице князя, белого офицера, всю мерзость и злобу мира, с которым он боролся. И матрос Гулявин погиб, может быть, и безрассудно, — хладнокровие и выдержка не были ему свойственны, — но погиб геройски.
Садко
Сидит у царя водяного Садко
И с думою смотрит печальной,
Как моря пучина над ним высоко
Синеет сквозь терем хрустальный.
Там ходят как тени над ним корабли,
Товарищи там его ищут,
Там берег остался цветущей земли,
Там птицы порхают и свищут;
А здесь на него любопытно глядит
Белуга, глазами моргая,
Иль мелкими искрами мимо бежит
Снятков серебристая стая;
Куда он ни взглянет, всё синяя гладь,
Всё воду лишь видит да воду,
И песни устал он на гуслях играть
Царю водяному в угоду.
А царь, улыбаясь, ему говорит:
«Садко, моё милое чадо,
Поведай, зачем так печален твой вид?
Скажи мне, чего тебе надо?
Кутья ли с шафраном моя не вкусна?
Блины с инбирём не жирны ли?
Аль в чём неприветна царица-жена?
Аль дочери чем досадили?
Смотри, как алмазы здесь ярко горят,
Как много здесь яхонтов алых!
Сокровищ ты столько нашел бы навряд
В хвалёных софийских подвалах!»
«Ты гой еси, царь-государь водяной,
Морское пресветлое чудо!
Я много доволен твоею женой,
И мне от царевен не худо;
Вкусны и кутья, и блины с инбирём,
Одно, государь, мне обидно:
Куда ни посмотришь, всё мокро кругом,
Сухого местечка не видно!
Что пользы мне в том, что сокровищ полны
Подводные эти хоромы?
Увидеть бы мне хотя б зелень сосны!
Прилечь хоть на ворох соломы!
Богатством своим ты меня не держи;
Все роскоши эти и неги
Я б отдал за крик перепёлки во ржи,
За скрып новгородской телеги!
Давно так не видно мне Божьего дня,
Мне запаху здесь только тина;
Хоть дёгтем повеяло б раз на меня,
Хоть дымом курного овина!
Когда же я вспомню, что этой порой
Весна на земле расцветает,
И сам уж не знаю, что станет со мной:
За сердце вот так и хватает!
Теперь у нас пляски в лесу в молодом,
Забыты и стужа и слякоть —
Когда я подумаю только о том,
От грусти мне хочется плакать!
Теперь, чай, и птица, и всякая зверь
У нас на земле веселится;
Сквозь лист прошлогодний пробившись, теперь
Синеет в лесу медуница!
Во свежем, в зелёном, в лесу молодом
Берёзой душистою пахнет —
И сердце во мне, лишь помыслю о том,
С тоски изнывает и чахнет!»
«Садко, моё чадо, городишь ты вздор!
Земля нестерпима от зною!
Я в этом сошлюся на целый мой двор,
Всегда он согласен со мною!
Мой терем есть моря великого пуп;
Твой жеребий, стало быть, светел;
А ты непонятлив, несведущ и глуп,
Я это давно уж заметил!
Ты в думе пригоден моей заседать,
Твою возвеличу я долю
И сан водяного советника дать
Тебе непременно изволю!»
«Ты гой еси, царь-государь водяной!
Премного тебе я обязан,
Но почести я недостоин морской,
Уж очень к земле я привязан;
Бывало, не всё там норовилось мне,
Не по сердцу было иное;
С тех пор же, как я очутился на дне,
Мне всё стало мило земное;
Припомнился пёс мне, и грязен и хил,
В репьях и в copy извалялся;
На пир я в ту пору на званый спешил,
А он мне под ноги попался;
Брюзгливо взглянув, я его отогнал, —
Ногой оттолкнул его гордо —
Вот этого пса я б теперь целовал
И в темя, и в очи, и в морду!»
«Садко, моё чадо, на кую ты стать
О псе вспоминаешь сегодня?
Зачем тебе грязного пса целовать?
На то мои дочки пригодней!
Воистину, чем бы ты им не жених?
Я вижу, хоть в ус и не дую,
Пошла за тебя бы любая из них,
Бери ж себе в жёны любую!»
«Ты гой еси, царь-государь водяной,
Морское пресветлое чудо!
Боюся, от брака с такою женой
Не вышло б душе моей худо!
Не спорю, они у тебя хороши
И цвет их очей изумрудный,
Но только колючи они, как ерши,
Нам было б сожительство трудно!
Я тем не порочу твоих дочерей,
Но я бы не то что любую,
А всех их сейчас променял бы, ей-ей,
На первую девку рябую!»
«Садко, моё чадо, уж очень ты груб,
Не нравится речь мне такая;
Когда бы твою не ценил я игру б,
Ногой тебе дал бы пинка я!
Но печени как-то сегодня свежо,
Веселье в утробе я чую;
О свадьбе твоей потолкуем ужо,
Теперь же сыграй плясовую!»
Ударил Садко по струнам трепака,
Сам к чёрту шлёт царскую ласку,
А царь, ухмыляясь, упёрся в бока,
Готовится, дрыгая, в пляску;
Сперва лишь на месте поводит усом,
Щетинистой бровью кивает,
Но вот запыхтел и надулся, как сом,
Всё боле его разбирает;
Похаживать начал, плечьми шевеля,
Подпрыгивать мимо царицы,
Да вдруг как пойдёт выводить вензеля,
Так все затряслись половицы.
«Ну, — мыслит Садко, — я тебя заморю!»
С досады быстрей он играет,
Но, как ни частит, водяному царю
Всё более сил прибывает:
Пустился навыверт пятами месить,
Закидывать ногу за ногу;
Откуда взялася, подумаешь, прыть?
Глядеть индо страшно, ей-богу!
Бояре в испуге ползут окарачь,
Царица присела аж на пол,
Пищат-ин царевны, а царь себе вскачь
Знай чешет ногами оба пол.
То, выпятя грудь, на придворных он прёт,
То, скорчившись, пятится боком,
Ломает коленца и взад и вперёд,
Валяет загрёбом и скоком;
И всё веселей и привольней ему,
Коленца выходят всё круче —
Темнее становится всё в терему,
Над морем сбираются тучи…
Но шибче играет Садко, осерча,
Сжав зубы и брови нахмуря,
Он злится, он дёргает струны сплеча —
Вверху подымается буря…
Вот дальними грянул раскатами гром,
Сверкнуло в пучинном просторе,
И огненным светом зардела кругом
Глубокая празелень моря.
Вот крики послышались там высоко:
То гибнут пловцы с кораблями —
Отчаянней бьёт пятернями Садко,
Царь бешеней месит ногами;
Вприсядку понёс его чёрт ходуном,
Он фыркает, пышет и дует:
Гремит плясовая, колеблется дом,
И море ревёт и бушует…
И вот пузыри от подстенья пошли,
Садко уже видит сквозь стены:
Разбитые ко дну летят корабли,
Крутяся средь ила и пены;
Он видит: моряк не один потонул,
В нём сердце исполнилось жали,
Он сильною хваткой за струны рванул —
И, лопнув, они завизжали.
Споткнувшись, на месте стал царь водяной,
Ногою подъятой болтая:
«Никак, подшутил ты, Садко, надо мной?
Противна мне шутка такая!
Не в пору, невежа, ты струны порвал,
Как раз когда я расплясался!
Такого колена никто не видал,
Какое я дать собирался!
Зачем здоровее ты струн не припас?
Как буду теперь без музыки?
Аль ты, неумытый, плясать в сухопляс
Велишь мне, царю и владыке?»
И плёсом чешуйным в потылицу царь
Хватил его, ярости полный,
И вот завертелся Садко как кубарь,
И вверх понесли его волны…
Сидит в Новеграде Садко невредим,
С ним вящие все уличане;
На скатерти браной шипит перед ним
Вино в венецейском стакане;
Степенный посадник, и тысяцкий тут,
И старых посадников двое,
И с ними кончанские старосты пьют
Здоровье Садку круговое.
«Поведай, Садко, уходил ты куда?
На чудскую Емь аль на Балты?
Где бросил свои расшивные суда?
И без вести где пропадал ты?»
Поет и на гуслях играет Садко,
Поёт про царя водяного:
Как было там жить у него нелегко
И как уж он пляшет здорово;
Поёт про поход без утайки про свой,
Какая чему была чередь, —
Качают в сомнении все головой,
Не могут рассказу поверить.
Баллада о садко и морском царе лавренев
Дуда: «То старина славна»
Опера начинается оркестровым вступлением, названным самим композитором «Окиан-море синее», рисующим спокойную, но грозную морскую стихию: ровно и бесстрастно катятся волны в необъятном морском просторе, глухой гул стоит над океанской ширью. И нигде из конца в конец не видно ни корабля, ни живого существа. Поразительно, как композитор создал столь захватывающую звуковую картину из мотива, состоящего всего из трех звуков. Этот мотив будет появляться в опере и дальше всякий раз, когда будет изображаться или только упоминаться море.
Н.А.Римский-Корсаков обладал совершенно исключительным слухом: тональности в его сознании окрашивались в определенные цвета. Тональность этого вступления — ля бемоль мажор — ассоциировалась у него с темноватой, серо-синеватой окраской.
Веселый пир купцов в Новгороде. Музыкальный язык оперы воссоздает древнерусский былинный дух. Под стать речи — словесной и музыкальной — персонажей оперы стиль авторских сценических ремарок. Здесь и далее мы в меру возможностей воспроизведем их. «В богатых хоромах братчины в Новгороде. (Братчина — в древнем Новгороде содружество совместно пирующих. — A.M.) Пированье торговых гостей. Все сидят за столами, накрытыми скатертями браными и уставленными яствами и напитками. Челядь обносит гостей вином и брагою. За особым столом Нежата, молодой гусляр из Киева-города. В углу на муравленой печи Сопель и несколько скомороший удалых. Среди гостей оба настоятеля: Фома Назарыч и Лука Зиновьич».
Звучит большой мужской хор, насыщенный буйным весельем («Собралися мы, гости торговые, всею братчиной нашей веселою»). Старые купцы прославляют Новгород: «Славен Киев град князем ласковым да делами богатырскими. Только Новгород еще славней». Чем же? «Своею вольной волюшкой».
Настоятели велят молодому гусляру Нежате «запеть-заиграть про старое», «рассказать про бывалое». Нежата заводит былину о могучем богатыре Волхе Всеславиче, о том, как рос он и как сел царем «во Индийском царстве славном». При этом он аккомпанирует себе на гуслях. (Для передачи их звучания Н.А.Римский-Корсаков использует фортепиано (а именно, пианино) и арфу — излюбленный прием, унаследованный им — в чем он откровенно признается в «Летописи моей музыкальной жизни» — у Глинки (интродукция, первая и вторая песни Баяна из оперы «Руслан и Людмила»). Этот прием он использовал еще в «Снегурочке», оркеструя песню слепцов-гусляров из второго действия.)
Хор славит молодого гусляра. Но кто же прославит Новгород? Тут появляется новгородский гусляр Садко, «поклон ведя по-ученому. В руках у него гусельки яровчатые» (яровчатые — то есть сделанные из дерева явора). Хор этот замечателен своим могучим широким унисоном и создает необычайное ощущение архаики, благодаря удивительному музыкальному изобретению композитора — размеру 11/4, который Н.А.Римский-Корсаков уже ввел однажды — в «Снегурочке». Садко не хочет славить богатство купцов, он корит их за пустую похвальбу. Сам же он мечтает о странствиях, и если бы у него была золотая казна и славная дружина, не сидел бы он сиднем в Новгороде, не бражничал бы, а накупил бы товаров новгородских и отправился бы к «синему морю далекому». Садко поет степенно, на былинный лад. (Прообразом этого пения Садко была декламация знаменитого сказителя былин Трофима Григорьевича Рябинина; от него Н.А.Римский-Корсаков услышал песню «Орел воевода», на которой построена пляска птиц в его «Снегурочке»; творчество Рябинина восхищало не только автора «Садко» и «Снегурочки» — так, Мусоргский записал с его голоса две былины, мелодию одной из которых использовал в «Сцене под Кромами» в «Борисе Годунове», а А.С.Аренский написал «Фантазию на темы Рябинина».)
Не понравилась обличительная речь Садко знатным новгородцам. Прогнали они Садко. Тот же, оскорбленный, говорит им, что отныне не будет петь им песен своих звонких, а уйдет складывать свои песни Ильмень-озеру да печкам светлым.
Пиршество, которое прервал Садко своими неприятными речами, возобновляется (сцена с хором вновь на 11/4), и наставники призывают скоморохов завести «песенку потешную». Появляются скоморохи и изо всех сил стараются угодить хозяевам и потешить их. Они пляшут и поют, смеясь и издеваясь над Садко. Первая картина завершается общим хмельным весельем.
«Берег Ильмень-озера: на берегу бел-горюч камень. Светлая летняя ночь. Рогатый месяц на ущербе. Садко сидит на камне. В руках у него гусли».
Грустно на душе у Садко: «людям стали уж не надобны мои гусельки яровчаты». Он поет о своих мечтах. Услышало его Ильмень-озеро: легкий ветерок прошелся по его глади, всколыхнул воду, прошелестел тростниками. Видит Садко, как стая лебедей плывет к берегу. Приплыли они и превратились в девиц красных, а среди них царевна морская Волхова, дочь царя морского. Садко играет наигрыш и запевает хороводную песню. Дочери царя морского водят хороводы, а царевна садится около него и плетет ему венок. Рассказала Волхова Садко, что сестры ее просватаны за синее море и только ей не быть за синим морем, а быть за добрым молодцем. А Садко-то женат на Любаве; она ждет не дождется его — залюбовался Садко Волховой. Плененная пением Садко, царевна морская пообещала ему на прощание три рыбки золото-перо, что живут в Ильмень-озере, предсказала богатство и счастье. Близится рассвет, и зовет из глубины царь морской своих дочерей. И уплывают Волхова и ее сестры вдаль, вновь обернувшись лебедями.
«Внутренность светлицы в терему Садко. Раннее утро. Молодая жена Любава Буслаевна одна у косощата оконца».
(По первоначальному замыслу композитора Любавы, жены Садко, как персонажа оперы не было. «В августе (1895 года. — A.M.), когда черновик всей оперы по первоначальному плану был окончен, — читаем в «Летописи моей музыкальной жизни» Н.А.Римского-Корсакова, — я стал подумывать о жене Садко. Смешно сказать, но в то время у меня сделалась какая-то тоска по f-moll’ной тональности, в которой я давно ничего не сочинял и которой у меня в «Садко» пока не было. Это безотчетное стремление к строю f-moll неотразимо влекло меня к сочинению арии Любавы. Ария была сочинена, понравилась мне и послужила к возникновению 3-й картины оперы, прочий текст для которой я попросил сочинить Бельского».)
Всю ночь не смыкала Любава глаз, ждала Садко. «Уж и к обедням отзвонили. Да только нет Садка». Но вот, наконец она видит: он приближается.
Входит Садко. Любава бросается к нему, но он отстраняет ее. Не понимает Любава, что с Садко сделалось. Слышит он колокольный звон. Вспомнил Садко об обещании царевны морской. Оттолкнув любящую жену, отправляется он на берег Ильмень-озера попытать свое счастье — «ударить о велик заклад», «заложить свою буйну голову»: есть в Ильмень-озере рыба-золото-перо. Любава одна, на коленях, молится за него.
«Пристань в Новгороде у Воздвиженья, на берегу Ильмень-озера. Около пристани бусы корабли (бусый — темно-голубой, цвета морской волны). Торговые гости новгородские и всякий люд (мужчины и женщины) толпятся около заморских торговых гостей: варяжских, индийских (в партитуре: индейских), веденецких (то есть венецианских) и других и рассматривают навезенные ими товары. Между народом два волхва. В стороне сидит Нежата с гуслями».
Хор торговых людей и народа. Всюду оживление, шум, веселье, пестрота. Все дивятся навезенному со всего света товару. Многое из демонстрируемого требует перевода с. русского на русский: «жемчуг скатен бел» (согласно В.Далю, скатный жемчуг — крупный, круглый, ровный, будто скатанный), «чуден аксамит» (аксамит — бархат), «доски шахматные с тавлеями» (тавлеи — фигуры); позже упоминаются: «хрущатая камка» (узорчатый шелк; правильно — камка, тогда как у Римского-Корсакова в музыкальной фразе ударение падает на первый слог), «сукно смурое» (крестьянское некрашеное сукно), «крашенина печатная» (крашеный холст).
Пока все любуются товаром, на сцене разворачивается более драматическое действие: появляются (с одной стороны) калики перехожие (нищие, распевающие стихи, псалмы, духовные песни — на сей раз про «Книгу Голубиную»). Они поют обличительные стихи: «Не два зверя-то собиралися, не два лютые сходилися, Правда с Кривдою соходилися, промежду собой бились-дралися». В противовес каликам перехожим появляются (с другой стороны) скоморохи; среди них Дуда и Сопель. Эти зазывают народ: «Что про Правду с Кривдой слушати? Лучше слушати про хмеля ярого». Нежата неутомимо распевает, славя всех и вся. В какой-то момент голоса Дуды, Нежаты, калик, люда новгородского смешиваются, образуя большой ансамбль.
В кульминационный момент появляется Садко. Он выходит на середину площади и заявляет, что знает про чудо-чудное: есть в Ильмень-озере рыба-золото-перо! Настоятели и все новгородское купечество отвергают возможность такого чуда. Тогда Садко предлагает «биться о велик заклад». Настоятели и Садко ударяют по рукам. Они садятся в ладью и отчаливают от берега. Народ на берегу следит за ними. Из озера слышится голос царевны морской, обещающей Садко золотых рыбок. Закидывает Садко сеть в Ильмень-озеро и — о чудо-дивное! — вынимает ее с тремя рыбками-золото-перо. Все в изумлении. Ладья пристает к берегу. Все выходят из нее. Садко держит в руках золотых рыбок. Невод вытаскивают на берег. Весь народ и гости ликуют. Все идут осмотреть невод. И вдруг вся рыба в нем превращается в золотые слитки, блестящие на солнце. Народ в оцепенении. Три рыбки обернулись слитками золота. Самым богатым стал Садко в Новгороде. Все подходят и кланяются ему, поют ему славу. Собрал Садко дружину, накупил товаров и снарядил «корабли червлены» (в конце сцены становится ясно, что их «тридцать кораблей и един корабль»). А Нежата тем временем «Сказку» сложил о свершившемся чуде («Как на озере на Ильмене на крут береге изба стоит»; в «сказке» Нежаты только что происшедшие события описаны словами былины о Садко и морском царе, пожаловавшем ему золотых рыбок). Нежата аккомпанирует себе на гуслях (уже известная нам оркестровка: пианино и арфа), ему подпевает Дуда, а один из скоморохов подыгрывает на сопели. Дружина готовится к отплытию, а Садко обращается к гостям иноземным, чтобы рассказали они о странах своих. Три гостя — варяжский («О скалы грозные дробятся с ревом волны»), индийский («Не счесть алмазов в каменных пещерах») и веденецкий («Город каменный, городам всем мать, славный Веденец») — каждый по очереди поют о своей стране. Хор (народ) комментирует рассказ каждого: «Ой, не на радость ко варягам плыть», «Ой, и чудна ж земля Индийская!», «Вороти, Садко, в славный Веденец». В мнении народа Веденец (Венеция) побеждает. Садко обещает гостям посетить их страны и прощается со своими согражданами: он велит беречь его «молоду жену» (Любава вбегает и, безутешная, бросается к нему) и садится на корабль. Алое заходящее солнце освещает паруса отплывающих кораблей. Садко с дружиной запевает матросскую песню: «Высота ли высота поднебесная, глубота, глубота — окиан-море, широко раздолье по всей земле, глубоки омуты днепровские!» (стихи эти — прибаутка-прелюдия к былине о «Соловье-Будимировиче», странствовавшем по морям).
Эта сцена, в особенности три песни иноземных гостей, — самые популярные страницы оперы. И хотя эти песни звучат в сольных концертах басов, теноров и баритонов, являясь часто гвоздем их программ, наибольшее впечатление они производят в опере, когда — ярко индивидуализированные и необычайно эффектные — эти персонажи, вступая в состязание, сменяют друг друга.
Сокол-корабль, то есть главный, тот на котором Садко, останавливается посреди озера; его паруса обвисли. Другие (тридцать) корабли проходят вдали и скрываются: «А и все корабли, — поет хор корабельщиков и дружины, — словно соколы летят, а Сокол-то корабль один на море стоит» — стоит, словно удерживаемый неведомой таинственной силой. Садко догадывается: двенадцать лет он по морю плавает, а дани царю морскому не платил. И вот он велит бросать с корабля в море бочки с красным золотом, чистым серебром и скатным жемчугом. Но не это, оказывается, нужно царю морскому. Нужен ему сам Садко. А точнее, нужен он Волхове-царевне.
Садко прощается со своей дружиной и поет арию «Гой, дружина верная, подначальная!» Дружина спускает серебряную сходенку и бросает на воду дубовую доску. Садко, взяв гусли, спускается по сходне и становится на доску. Теперь дружина с ним прощается. Паруса начинают наполняться. Корабль трогается с места и уплывает. Садко остается среди моря один.
Над морем восходит полный месяц. Садко ударяет по гуслям. Вдали, как бы отзвук, слышатся девичьи голоса. Он второй раз ударяет. И вот звучит голос царевны морской: «Ты верен был двенадцать лет, до веку я твоя, Садко!» Вода волнуется. Садко вместе с доскою дубовою опускается в бездну морскую.
Оркестр исполняет интермеццо — музыкальную картину необычайной красоты, рисующую погружение Садко в морскую бездну: знакомые по более ранним сценам мотивы и темы («подводное царство», «лазоревый терем», «золотые рыбки»), сочетаясь здесь вместе, образуют неразрывную звуковую ткань. Интермеццо непосредственно переходит в шестую картину.
«Спокойная ширь моря-окиана. Сокол-корабль Садко, гостя богатого, входит. Вечер вечеряется, красно солнышко закатывается. На корабле Садко со дружиною; он сидит на беседе дорог рыбий зуб, крытый рытым бархатом» (сидеть на беседе — значит быть на капитанском месте).
Сокол-корабль, то есть главный, тот на котором Садко, останавливается посреди озера; его паруса обвисли. Другие (тридцать) корабли проходят вдали и скрываются: «А и все корабли, — поет хор корабельщиков и дружины, — словно соколы летят, а Сокол-то корабль один на море стоит» — стоит, словно удерживаемый неведомой таинственной силой. Садко догадывается: двенадцать лет он по морю плавает, а дани царю морскому не платил. И вот он велит бросать с корабля в море бочки с красным золотом, чистым серебром и скатным жемчугом. Но не это, оказывается, нужно царю морскому. Нужен ему сам Садко. А точнее, нужен он Волхове-царевне.
Садко прощается со своей дружиной и поет арию «Гой, дружина верная, подначальная!» Дружина спускает серебряную сходенку и бросает на воду дубовую доску. Садко, взяв гусли, спускается по сходне и становится на доску. Теперь дружина с ним прощается. Паруса начинают наполняться. Корабль трогается с места и уплывает. Садко остается среди моря один.
Над морем восходит полный месяц. Садко ударяет по гуслям. Вдали, как бы отзвук, слышатся девичьи голоса. Он второй раз ударяет. И вот звучит голос царевны морской: «Ты верен был двенадцать лет, до веку я твоя, Садко!» Вода волнуется. Садко вместе с доскою дубовою опускается в бездну морскую.
Оркестр исполняет интермеццо — музыкальную картину необычайной красоты, рисующую погружение Садко в морскую бездну: знакомые по более ранним сценам мотивы и темы («подводное царство», «лазоревый терем», «золотые рыбки»), сочетаясь здесь вместе, образуют неразрывную звуковую ткань. Интермеццо непосредственно переходит в шестую картину.
«Из темной темени выступает прозрачный, лазоревый терем. Посредь его ракитов куст. Царь морской, Окиан-Море, со царицею Водяницею сидят на престолах. Волхова царевна прекрасная прядет пряжу. Подружки ее, красны девицы царства подводного, плетут венки из морской травы и цветов». Дивно звучит хор девиц-красавиц («Глубь-глубокая, окиан-море»), над которым парит колоратура (без слов) царевны морской.
Садко спускается в терем на раковине, запряженной касатками. Он останавливается перед царем; в руках у него гусли. Грозно приветствует его царь морской. Царевна же молит батюшку не гневаться, а просить Садко песню спеть. Садко играет и поет величальную песню («Синее море грозно, широко»). В ней три куплета, в каждом куплете две части: первая — певучая, широкая, вторая — припев-славление — бодрая, блестящая. В третьем куплете к Садко присоединяются сами царь и царевна. Тогда царь морской созывает все свое морское царство (слышны трубы бирючей царства подводного; их сигналы звучат за кулисами).
И вот начинается шествие чуд морских — еще одна великолепная оркестровая музыкальная картина. Шествуют старшие дочери царя (речки светловодные), внучата малые (ручейки), русалки, рыбы сереброчешуйные и золотоперые, разные морские чудища. Кит-рыба виднеется у входа в терем. Все размещаются по отчинам, чинам и званиям, как поясняет Н. А. Римский-Корсаков. Это целая балетная сюита, включение каковой в оперный спектакль — вполне сложившаяся и твердая традиция (причем, отнюдь не только в русской опере).
Садко с царевною морской становятся рука об руку возле куста ракиты. Царь с царицею обводят их трижды вокруг куста под пение свадебной песни («Рыбка шла, плыла из Новогорода»). Сестры царевны сопровождают венчающихся сзади.
Свадебная песня непосредственно переходит в пляски царства подводного. Проходят все обитатели подводного царства, пока в конце концов в пляс не пускаются сами царь морской с царицею. Общая пляска становится все более и более неистовой. Окиан-море разбушевался. Сквозь прозрачные стены терема подводного видятся тонущие корабли.
Неожиданно откуда ни возьмись появляется Видение-Старчище – Могуч-богатырь в одежде калики перехожего, освещенный золотистым светом. Он тяжелой палицею свинцовой выбивает у Садко гусли. Пляска мгновенно останавливается. Страшилище характеризуется темой нарочито церковного склада. В оркестре звучит орган — весьма необычное оригинальное композиторское решение, особенно если учесть, что инструмент этот прочно ассоциируется с западной музыкальной культурой (гораздо менее известно, что с органом были знакомы еще в Киевской Руси, о чем свидетельствует его изображение в киевском Софийском соборе). Ариозо Страшилища («Ай, не в пору расплясался, грозен царь морской!»), хотя и небольшое по продолжительности, производит впечатление монументальности и величия. Страшилище призывает Садко вернуться в Новгород и послужить ему песней.
Царевна и Садко входят в раковину, и она, запряженная касатками, поднимается из морской пучины. Полумрак все больше и больше сгущается. Царство морское с теремом подводным медленно опускается в глубь глубокую и исчезает. Шестая картина непосредственно переходит в заключительную — седьмую.
«Стремительно мчится быстрый поезд новобрачных, Садко и морской царевны, на касатках и лебедях к Новугороду». Еще за опущенным занавесом слышны их голоса — они восхваляют друг друга. Это их любовный дуэт.
Туман рассеивается, на месте его виднеется Волхова-река широкая, соединенная с Ильмень-озером, освещенная лучами восходящего солнца. По реке в сторону озера бегут корабли. И теперь команда на них поет: «А и вверх по широкой реке бегут побегут тридцать кораблей, тридцать кораблей и един корабль. А и все корабли-то что соколы летят, а Сокол-то корабль легкой птицею, легкой птицею, белым кречетом» (ср. с песней корабельщиков и дружины в пятой картине). Все персонажи, которых мы видели в первой картине, вышли теперь встречать Садко. И дивятся все, что «протекла река широка в Новегороде». И река эта — Волхова. Все поют славу Садко, Волхове и окиан-морю синему.