Аспирантура Кафедры истории России XX – XXI веков в течение многих десятилетий готовит высококвалифицированных профессионалов-историков в области новейшей отечественной истории, востребованных в самых различных областях научной, государственной и общественной деятельности как на родине, так и за рубежом. Многие диссертанты кафедры получили заслуженное признание и высокие профессиональные оценки в сфере своей деятельности.
Обучение в аспирантуре кафедры позволяет расширить и углубить фундаментальные знания, полученные на предыдущих стадиях обучения, и состояться аспиранту как самостоятельному научному исследователю самого высокого уровня. Академический, системный подход к обучению и подготовке аспирантов на кафедре позволяют молодым ученым успешно конкурировать в самых разнообразных и востребованных видах деятельности.
Аспирантура кафедры дает возможность всесторонней и глубокой реализации научных интересов по широкому спектру проблем истории России XX – XXI вв.: от изучения общих политических процессов, экономической, социальной истории, различных аспектов эпохальных событий истории России (революция 1917 г., Гражданская война, Великая Отечественная война, история сталинизма, распад Союза ССР и др.), изучения различных проблем истории культуры и повседневности, вплоть до исследования наиболее актуальных и дискуссионных процессов и событий современной истории России. Приоритетным в обучении в аспирантуре является комплексный, междисциплинарный поход.
Во время обучения аспиранту необходимо прослушать и сдать определенное число учебных курсов, сдать кандидатские экзамены (специальность, история и философия науки, иностранный язык), представить и защитить на кафедре итоговую научно-квалификационную работу, которая в случае успешного обсуждения рекомендуется к защите в качестве диссертации на соискание ученой степени кандидата исторических наук. Каждый учебный год на заседании кафедры проводится аттестация аспирантов по итогам выполнения ими индивидуального плана.
Поступление в аспирантуру
Поступающие в аспирантуру проходят собеседование с предполагаемым научным руководителем, который сообщает о результате собеседования в приемную комиссию. Решение о допуске к вступительным экзаменам в аспирантуру приемная комиссия выносит с учетом итогов собеседования поступающего с предполагаемым научным руководителем.
Поступающие в аспирантуру сдают конкурсные вступительные экзамены в соответствии с государственными образовательными стандартами высшего профессионального образования. Пересдача вступительных экзаменов не допускается. Сданные вступительные экзамены в аспирантуру действительны в течение года.
Учебно-научный план
Индивидуальные планы аспирантов и темы диссертаций утверждаются на заседаниях кафедры.
Выполнение аспирантом утвержденного индивидуального плана контролирует научный руководитель. Аспирант ежегодно аттестуется кафедрой.
Аспирант, не выполняющий в установленные сроки индивидуальный план, отчисляется из аспирантуры и может быть восстановлен на оставшийся срок обучения приказом ректора МГУ.
Аспирантура кафедры истории средних веков работает на протяжении всех лет существования факультета. Задача обучения в аспирантуре – подготовка профессионалов высокой квалификации, формирование самостоятельного ученого-медиевиста.
Специализация аспирантуры – всеобщая история [специальность – 07.00.03 – всеобщая история (история средних веков)], но кафедра обеспечивает научное руководство и подготовку будущих кандидатов наук в том числе по специальности историография, источниковедение и методы исторического исследования (07.00.09).
Сфера научных интересов аспирантов кафедры чрезвычайно широка и разнообразна. От классических для отечественной медиевистики тем, связанных с аграрной и социальной историей Средневековья, до новейших и ставших популярными исследований в области микроистории и средневекового политического символизма.
Несомненным преимуществом обучения в аспирантуре кафедры истории средних веков является то, что ее выпускники, обладая фундаментальными знаниями в области истории и специальных дисциплин, применяют их в выбранной ими профессии преподавателя, исследователя, журналиста, аналитика, редактора, издателя, государственного служащего
Поступление в аспирантуру
Прием в аспирантуру исторического факультета для обучения по специализации Кафедры новой и новейшей истории осуществляется в полном соответствии с Правилами приёма в аспирантуру Московского университета.
Поступающие в аспирантуру проходят собеседование с предполагаемым научным руководителем, который сообщает о результате собеседования в приемную комиссию. Решение о допуске к вступительным экзаменам в аспирантуру приемная комиссия выносит с учетом итогов собеседования поступающего с предполагаемым научным руководителем.
Поступающие в аспирантуру сдают конкурсные вступительные экзамены в соответствии с государственными образовательными стандартами высшего профессионального образования.
Поступление в аспирантуру требует от соискателя особой подготовки. При ответе на вступительном экзамене ему необходимо раскрыть не только источниковедческую основу и обнаружить знание фактов по темам, заданным в вопросах экзаменационного билета, но и максимально широко раскрыть кроющуюся за этими темами проблематику, продемонстрировав прежде всего свое знание историографии, традиций исследований разных научных школ, проявить знание современной научной литературы.
Пересдача вступительных экзаменов не допускается. Сданные вступительные экзамены в аспирантуру действительны в течение года.
Учебно-научный план
Индивидуальные планы аспирантов и темы диссертаций утверждаются на заседаниях кафедры.
Выполнение аспирантом утвержденного индивидуального плана контролирует научный руководитель. Аспирант ежегодно аттестуется кафедрой.
Аспирант, не выполняющий в установленные сроки индивидуальный план, отчисляется из аспирантуры и может быть восстановлен на оставшийся срок обучения приказом ректора МГУ.
«История повседневности» как направление исторических исследований
Специально для сайта «Перспективы»
«История повседневности» как направление исторических исследований
Пушкарева Наталья Львовна – доктор исторических наук, профессор, заведующая сектором этногендерных исследований Института этнологии и антропологии РАН, главный редактор международного научного ежегодника «Социальная история».
Мы все живем в повседневном мире; повседневные, а потому малозаметные в своей привычности явления окружают нас, и каждый из нас полагает, что может точно судить о них и о предмете в целом. Однако реконструкция повседневности не так проста: во-первых эта сторона действительности очень широка, всеохватна, во-вторых у историка часто нет источников (или слишком много) относимых именно и только к ней. Почему же необходимо научное знание повседневности? Повседневность – первична, безусловна для всех людей, везде и всегда, хотя и неоднородна, неодинакова по содержанию и значению. В понимании философа она – «природно-телесное и лично-общественное бытие/поведение человека, необходимая предпосылка и общий компонент всех остальных форм людской жизнедеятельности». [2]
Возникновение направления «история повседневности» и его истоки
Но еще задолго до «этой революции духа» мировая философия стала задумываться о значимости того, что окружает индивида изо дня в день. Такая категория как «общий здравый смысл» пришла от Аристотеля, Цицерона, Сенеки и Горация в философию эпохи Возрождения (Николай Кузанский, Эразм Роттердамский), затем в философию Ф.Бэкона, Р.Декарта и Т.Гоббса, которым принципы здравого смысла виделись основанием всего философствования. Свой вклад в понимание «здравого смысла» внесли и прагматики XIX в. (У.Джеймс, Ч.Пирс), так что к началу XX в. в нем стали видеть «мнения, чувства, идеи и способы поведения, предполагаемые у каждого человека». [4] Что же касается именно термина «повседневность», то «Психопатология повседневной жизни» (1904) З.Фрейда была едва ли не первой научной книгой, в заголовок которой оказалось вынесено понятие «повседневная жизнь». [5]
Если на протяжении столетий обычные мнения, чувства, идеи и способы поведения считались всего лишь началом для высокого теоретического мышления, то в XX в. в западной философии акцент постепенно стал смещаться в пользу «обыденного». Э. Гуссерль, «отец» феноменологического направления, одним из первых обратил внимание на значимость культурологического осмысления «сферы человеческой обыденности», которую он назвал «жизненным миром». [6] Младший современник Э.Гуссерля А.Шютц предложил отказаться от восприятия «мира, в котором мы живем», как изначально заданного и сосредоточиться на процессе складывания картины этого мира у людей, исходя из их стремлений, фантазий, сомнений, реакций на частные события, воспоминаний о прошлом и представлений о будущем. [7]
В-третьих, на рождение истории повседневности оказали влияние идеи американского культуролога и антрополога К.Гирца. Для него любая культура дается нам в иерархии символов и знаков, указывающих на определенные общественные структуры. Исследователь, чтобы приблизиться к пониманию этих структур, пытается расшифровывать эти символы и знаки, составляющие повседневные, типизированные людские практики. [14] Интерпретация, а не просто собирательство найденных фактов, по К.Гирцу, есть цель этнографически-ориентированной науки, в том числе истории и исторической этнологии, позволяющих в этом случае понять представителей иных культур. Повседневность для К.Гирца – определенный тип опыта, действий и знаний.
Наконец, в-четвертых, французский культуролог А.Лефевр в своих работах «Критика повседневной жизни» и «Повседневная жизнь в современном мире» [15] показал, насколько продуктивным может быть сопоставление субъективного переживания конкретной житейской ситуации с общими моделями, а также ожидаемого с действительным.
Полное признание обыденного и повседневного в отечественной философии состоялось в 1990-е гг., когда вышли в свет работы В.А.Лекторского и И.Т.Касавина о вненаучном мышлении, статьи и книги В.Г.Федоровой о повседневных истоках любого познания. [18] В наши дни философия повседневности входит в число модных, часто обсуждаемых тем на научных конференциях. Смысловая наполненность «повседневного» может интерпретироваться в строгой зависимости от ощущений индивида, в ней живущего, и от социальных факторов, влияние которых под силу проанализировать этнографу, социологу, историку.
Влияние работ Ф.Броделя далеко вышло за рамки франкоязычной историографии: этот метод получил наибольшее признание у медиевистов и специалистов по истории раннего Нового времени. Приверженцы нового исторического видения сделали предметом своего внимания коллективные и индивидуальные ценности, привычки сознания, стереотипы поведения во всех сферах материальной жизни. Изучение повседневности в духе Ф. Броделя – это изучение человеческого сознания, психологии и социального поведения для понимания «духа времени». Поэтому продолжатели традиции первых двух поколений Школы Анналов (в России, например, А.Я.Гуревич) [20] ставят в центр своих исследований общую реконструкцию «картины мира» данной эпохи. Они изучают в повседневности, прежде всего, ее ментальную составляющую (общие представления о нормальном, как и общие страхи, общие тревоги и одержимости, принудительную силу массовых культурных ориентиров). Их работы пишутся более в содружестве с социальной психологией, нежели, например, с этнологией.
Германо-итальянская школа «микроисториков» в 80-90-е гг. расширилась: ее пополнили американские исследователи, сторонники так называемой «новой культурной истории», и некоторые представители третьего поколения Школы Анналов (Ж. Ле Гофф, Р. Шартье). Последние пытались вытеснить или ограничить «историю менталитета» в изучении повседневности, стараясь дистанцироваться от «неподвижной истории», какой она, по их мнению, виделась Ф.Броделю. Плюрализм образов повседневности, которые нес с собой этот, более новый по сравнению с броделевским подход, определялся общим идейным контекстом его возникновения. Подходы микроистории оказались востребованы в эпоху постмодернистского интереса к языку и к образам «другого».
Значимость микроисторического подхода определялась, во-первых, тем, что он позволил принять во внимание множество частных судеб. В этом смысле история повседневности – есть своеобразная реконструкция «жизни незамечательных людей», которая, с позиций «микроистории» не менее важна исследователю прошлого, чем жизнь людей «замечательных». Во-вторых, значимость микроистории как метода реконструкции повседневности – в изучении несостоявшихся возможностей и причин, в том числе и случайных обстоятельств «состоявшегося исторического выбора». [24] В-третьих, специфика микроистории определяется новым пониманием места автобиографии и биографии в исторических исследованиях, признания за ними более существенной роли в формировании картины исторического процесса. В этом история повседневности сближается с «историей частной жизни» и «устной историей». Особенно заметно это сходство в США, где направление «new cultural history» родилось практически одновременно с так называемыми «исследованиями частных случаев» (case studies) в социологии.
В-четвертых, именно микроисторики поставили задачу исследовать не только обычный опыт, сколько опыт экстремального выживания в условиях войн, революций, террора или голода. Историки броделевской школы также обращались к подобным сюжетам, однако именно микроисторики поставили анализ переходных и переломных эпох в центр истории повседневности.
В России понятие «повседневность» в исторических исследованиях употребляется с середины 1980-х годов. Отчасти на его внедрение в наш научный тезаурус повлияло падение «железного занавеса» и расширение возможностей знакомства наших ученых с западной литературой, а отчасти – риторика этнографических исследований, в которых под изучением повседневной жизни подразумевалось изучение трудового и внерабочего быта.
В числе тех, кто в конце 1980-х – начале 1990-х гг. убедил российский научный мир в необходимости разведения этих понятий, был выдающийся российский историк и культуролог, создатель своей научной школы в (ставшем ныне заграничным) Тарту Ю.М.Лотман. Детали одежды, особенности поведения служили Ю.М.Лотману особым «шифром» к скрытому за ними культурному коду, ключом к пониманию и оценке общественной позиции индивида. Взгляд Ю.М.Лотмана уже не был описывающим – он был аналитическим взглядом истолкователя бытового поведения, норм и ценностей изучаемой культуры. Говоря о бытовом поведении, Лотман видел его как единство обычного и необычного, «обрядового поведения». [25]
Активными исследователями повседневности на первом этапе выступили медиевисты, в том числе специалисты по женской истории [25а]. Группа историков из разных институтов РАН во главе Ю.Л.Бессмертным и А.Я.Гуревичем создали рабочую группу по изучению «истории повседневности», начали выпуск альманаха «Одиссей» и ежегодника «Казус». В публикациях тех лет они призывали отказаться от изучения одних только универсальных закономерностей в пользу более скромных, но более глубоких, по их мнению, изысканий и исторических реконструкций. Несколько сборников «Очерков по истории частной жизни» людей в разные времена, как и выпуски ежегодника «Казус», стали собраниями текстов о необычном и нетипичном в жизни людей в масштабе биографий личностей, об уникальных (и подчас совсем не типичных даже) историях отдельных семей, жизни малоизвестных стародавних поселений, о быте и труде человека незнатного и незнаменитого. Со стороны отечественных историков такие издания, а в особенности альманах «Казус» подвергались критике: их упрекали в том, что авторы «за деревьями не видят леса», что, углубившись в чувства и представления отдельных людей прошлого, они теряют мерило их поведения. [Добавить сноску на «Очерки» или не стоит?]
Для «простых» же читателей новая тематика и новые подходы оказались очень привлекательными. Читая о прошлом, они старались понять себя. Книжный рынок наводнили сочинения, заглавия которых начинались со словосочетания «Повседневная жизнь…», в которых повседневность трактовалась очень широко, объединяя в себе все, что происходило или могло произойти в человеческой жизни.
Несмотря на активные дискуссии о повседневной истории, исследователи не пришли к общему мнению, что понимать под этим термином. Однако, как неоднократно с сожалением отмечала автор этих строк, современные ученые России продолжают использовать «повседневность» как понятие с устойчивым и всем понятным содержанием. [31]
Структура и содержание понятия «повседневность»
Как остроумно заметила в начале 1990-х германский этнограф и антрополог Карола Липп, похоже, в литературе «существует столь же много «повседневностей», сколько есть авторов, ее [повседневность] изучающих». [33] Изучение повседневной жизни есть попытка вникнуть в человеческий опыт, потому вопрос о содержании понятия «повседневность» предполагает вопрос о том, какой человеческий опыт следует рассматривать при этом, а какой нет. Специалисты по истории социальных конфликтов и движений полагают, что сопротивление насилию, если оно ежедневно или хотя бы систематично, тоже есть часть истории повседневного. С такой точки зрения, повседневность с неизбежностью должна включать «формы поведения и стратегии выживания и продвижения, которыми пользуются люди в специфических социально-политических условиях», в том числе и самых экстремальных. Поэтому постановка таких тем, как повседневность военной поры или эпохи революций вполне оправданна.
Дискуссионным является вопрос, может ли повседневность быть трудовой, рабочей, производственной. Большинство отечественных исследователей подразумевают под «повседневностью» главным образом сферу частной жизни и только некоторые включают в сферу анализа и жизнь трудовую, те модели поведения и отношения, которые возникают на рабочем месте. Однако социологи и этнографы обеими руками за понятия «производственного быта» и «повседневности труда».
Попробуем точно определять собственное понимание категории повседневного. На наш взгляд, она включает:
· Событийную область публичной повседневной жизни, прежде всего, мелкие частные события, пути приспособления людей к событиям внешнего мира
· Обстоятельства частной, личной домашней жизни, быт в самом широком смысле
· Эмоциональную сторону событий и явлений, переживание обыденных фактов и бытовых обстоятельств отдельными людьми и группами людей
Отделяя «историю повседневного» в жизни простых и великих людей от «истории неповседневного», к последнему обычно склонны (вслед за Н.Элиасом) относить:
Ставшее социологической классикой определение повседневной жизни как «реальности, которая интерпретируется людьми и имеет для них субъективную значимость в качестве цельного мира» [34] мало известно историкам. Это определение подчеркивает двойственную природу повседневности: ее реальность организуется вокруг того, что являет собой «здесь» и «сейчас» для каждого конкретного человека, и потому глубоко субъективна. Но одновременно повседневная жизнь представляет собой мир, в котором человек живет и взаимодействует с себе подобными.
Историк и социолог обладают инструментами анализа определенного явления не только в индивидуальном контексте (страсти, аффекты, депрессии и т.п.), но и в контексте социально-хронологическом, политическом, этнокультурном и т.д. Историк может проследить как на обломках одного уклада жизни и одной обыденности, в результате их разрушения, возникает новая обыденность и повседневность, которая, по сравнению с предыдущей, кажется странной и «неповседневной». Подобный анализ содержит в себе перспективу прогнозирования будущего, поскольку позволяет проследить развитие системы ценностей, роль в этом отдельных личностей, пытавшихся и пытающихся «изменить жизнь» как в государственном масштабе, так и на локальном уровне, как в прошлом, так и сегодня.
Предмет истории повседневности
Примером второго подхода является книга «Изобретение повседневности» французского философа, литературоведа, теолога Мишеля де Серто. [35] Эта книга вышла в период расцвета постструктурализма, и ее автор вслед за М.Фуко и П. Бурдьё отказался от стремления видеть структуры и иерархии в изучении культурно-исторических моделей. С точки зрения М. де Серто, в «повседневности» можно выявить формы культурных практик, типические для эпохи или этноса и их взаимосвязь со Словом – «великим фабрикатором, источником всякой Власти». [36] В истории повседневности он увидел не столько повторяемость, сколько поле постоянного творчества, в котором рождается будущее. Для него объективное теоретическое знание также невозможно, как невозможен человек, лишенный свойств. Потому он не старался объективировать собственный анализ, а рассматривал свои собственные субъективные оценки как неотъемлемую часть собственного исследования.
Особенностью российского понимания истории повседневности является ее отнесение к разделу культурологии или даже почти этнологии, а потому при исследовании повседневного пользуются этнологическими методами и приравнивают ее к истории быта. Однако соотношение истории быта (как предмета этнографических описаний) и истории повседневности (как нового направления именно в исторических исследованиях) не столь просто.
Самое скрупулезное описание быта не способно было представить мужчину или женщину прошлого наделенных замыслами, которые осуществились, или мечтами, которые не удалось реализовать. Быт – по крайней мере, в восстановленном исследователями виде – выглядит медленно и мало изменчивым, сопротивляющимся переменам. Любая из книг русских бытописателей XIX в. и советских этнографов представляла человека раз и навсегда скованным рамками жизненного сценария, за пределы которого никому было не вырваться. Подробности быта рисовали его понятным человеку более позднего времени, и до поры до времени эта понятность вполне устраивала исследователей.
Методы изучения истории повседневности
Для этого направления свойственно особое отношение к источнику.
«Повседневноведы» отказываются от все еще распространенной в отечественной историографии установки («Тексты способны говорить сами за себя»), превращающей исторический текст в подробное описание источника. Для анализа повседневности характерно иное вчитывание в текст источника, попытки проникнуть в его внутренние смыслы, учет недоговоренного и случайно прорвавшегося. Историк, ставящий задачу реконструировать с помощью сохранившихся источников «типичное» для определенного времени и определенной социальной группы, старается выяснить мотивацию действий всех исторических акторов и через это приблизиться к их пониманию. При этом специалисты по истории повседневности отказываются выступать в роли объективного судьи прошлого, или, как это любят они повторять, отказываются от желания встать «над» источником и над его автором. Вместо этого они ведут «диалог» с источником, пользуясь теми приемами, которые в состоянии обеспечить этот диалог, ставят перед текстом вопросы, которые его составитель или автор сами бы никогда не поставили, поскольку вопросы эти рождены современным состоянием научных знаний.
Этнографические и социологический методы включенного наблюдения применяются, когда исследователь одновременно собирает фактическую информацию и «ведет наблюдение» за ее автором. В этом случае он пользуется информацией из иных источников о контексте написания данного текста этим человеком, например, его возрасте на тот момент, семейной ситуации, психологическом настрое. Анализ стенограммы какого-то важного форума, учитывающей реакцию зала, может быть превращен в методику анализа фокус-группы – при изучении повседневности историк часто использует эти этнолого-социологические методы работы.
Радости и страдания, мечты и надежды людей предшествующих поколений часто оставляют лишь случайные следы в исторических источниках, к тому же представленные «зашифровано». Поэтому иногда единственным способом выйти из тупика становится переоценка тех свидетельств, которые уже использовались раньше в ином ракурсе (скажем, газетных статей и фотографий с целью извлечения деталей и примет обыденного быта), привлечение свидетельств иностранцев, которым больше бросаются в глаза культурные отличия в повседневном быту.
В идеале исследования по истории повседневности должны писаться иным языком, в который исследователь может вложить и свое собственное эмоциональное восприятие предметного мира, окружавшего человека прошлого.
Структуры повседневности, составляющие почву порядка, власти, познания, определяются специфически организованными дисциплинарными пространствами общества. Изучая структуры таких пространств, существовавших в прошлом, люди способны по иному оценить свой каждый настоящий день, его мимолетность, малость, стремительность и в то же время связанность с другими такими же днями, своими и чужими. Каждый из таких дней предстает не случайностью, но неотъемлемой частичкой внутреннего содержания, наполнения всей культурной традиции.
[1] Словарь русского языка в 4 тт. Т. 3. М., 1983. С. 162
[2] Касавин И.Т. Щавелев С.П. Анализ повседневности. М., 2004. С.22.
[3] Maffesoli M. The Sociology of Everyday Life (Epistemological Elements). «Current Sociology», 1989. Vol. 37, p. V-VI; Maffesoli M. La connaissance ordinaire. Paris, 1985.
[4] Подробнее см.: Albersmeyer-Bingen H.M. Common sense. Ein Beitrag zur Wissensoziologie. Bonn, 1985. См. также: Бутенко И.А. Социальное познание и мир повседневности. М., 1987
[5] Фрейд З. Психопатология обыденной жизни. СПб., 1997
[6] Мотрошилова Н.В. Принципы и противоречия феноменологической философии. М., 1968
[7] Ионин Л.Г. Понимающая социология. Историко-критический анализ. М., 1979. С.116
[8] Элиас Н. Понятие повседневного // Элиас Н. О процессе цивилизации. Социогенетические и психогенетические исследования. СПб., 2001.
[9] Элиас Н. Понятие повседневного… С. 24.
[10] Осипов Г.В., Митина С.М. Конфронтация социологических идей // Осипов Г.В. (ред.) История социологии в Западной Европе и США. М., 1999. С. 522.
[11] Книга Г.Маркузе, появившаяся в 1964 г., была издана на русском 30 лет спустя. См.: Маркузе Г. Одномерный человек. М., 1994.
[12] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995.
[13] Гарфинкель Г., Исследования по этнометодологии. (Мастера социологии). СПб., 2007; Cicourel Aaron. Methods and Measurement in Sociology. Harvard, 1964.
[14] Гирц К. Интерпретация культур. (Культурология. XX век). М., 2004.
[15] Lefèbvre H. Everyday Life in the Modern World. L., 1971.
[16] Блауберг И.В., Пантин И.К. (ред.) Краткий словарь по философии. Изд. 3. М., 1979. С. 34.
[17] Кукушкина Е.И. Обыденное сознание, обыденный опыт, здравый смысл // Философские науки. 1986. N 4; ее же. Гносеологический анализ обыденного сознания как способа отражения действительности. Автореф. дисс… д-ра филос. наук. М., 1986.
[18] Лекторский В.А. Научное и вненаучное мышление: скользящая граница // Научные и вненаучные формы мышления. М., 1996; Касавин И.Т. (ред.) Заблуждающийся разум? Многообразие вненаучного знания. М., 1990; Федорова В.Г. Практическое и духовное освоение действительности. М., 1991
[20] Гуревич А.Я. Исторический синтез и «Школа Анналов». М., 1993; его же. Избранные труды. Т. 1-2. М., 1999-2000.
[21] Ullrich V. Entdeckungsreise in den historischen Alltag // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1985. Hf.6. S.403.
[22] Людтке А. Что такое история повседневности? Ее достижения и перспективы в Германии // Социальная история. Ежегодник, 1998/99. М., 1999. С. 77.
[24] Schulze M. (ed.) Sozialgeschichte, Alltagsgeschichte, Micro-Historie. Göttingen, 1994. S.65-80.
[25] Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре. СПб., 1994. С. 13; Лотман Ю. М. Поэтика бытового поведения в русской культуре XVIII века // Лотман Ю. М. Избранные статьи. Т. 1. С. 249.
[25a] Пушкарева Н.Л. Женщины Древней Руси. М., 1989; Пушкарева Н.Л. Частная жизнь русской женщины: невеста, жена, любовница. М., 1997
[26] Лебина Н.Б. Повседневная жизнь советского города: Нормы и аномалии. 1920-1930 годы. СПб., 1999. С.79-98; 270-276; 281-292 и др.
[27] Российская повседневность 1921-1941. Новые подходы. СПб., 1995. С.75-78.
[28] Журавлев С.В. «Микроскоп» и «скальпель» в руках исследователя: новые подходы и инструментарий социальной истории // Журавлев С.В. «Маленькие люди» и «большая история»: иностранцы московского Электрозавода в советском обществе 1920-х – 1930-х гг. М., 2000. С.5-25.
[29] Тяжельникова В.С. Повседневность и революционные преобразования советской власти // Севостьянов Г.Н. (ред.) Россия в XX в. Реформы и революции. Т.2. М., 2002. С.85.
[30] Зубкова Е.Ю. Послевоенное советское общество: политика и повседневность. 1945-1953 гг. М., 1999. С. 18.
[31] Пушкарева Н.Л. Частная жизнь и проблема повседневности // Демоскоп weekly. 2002. № 57/58. С.4-5; Ее же. Частная жизнь и повседневность глазами историка // Шмидт С.О. (ред.) Города европейской России конца XV – первой половины XIX в. Ч.1. Тверь, 2002. С.49-63; Ее же. История частной жизни и история повседневности: содержание и соотношение понятий // Социальная история. 2004. М., 2005.
[32] Кром М.М. (ред.) История повседневности. Сборник научных работ. СПб., 2003 [Серия «Источник. Историк. История». Вып. 3].
[33] Lipp C. Op. cit. S. 2.
[34] Бергер П., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. С. 38.
[35] Дьо Серто М. Изобретяване на всекидневието. София, 2002.
[36] Серто М., Дьо. Изобретяване на всекидневието… С. 233.
[37] А. Людтке А. «История повседневности» в Германии после 1989 года // Казус. 1999. М., 1999. С. 117-131 (цитированное – С. 121).
[38] Lipp C. Alltagskulturforschung, Sociologie und Geschichte. Aufstieg und Niedergang eines interdisziplinären Forschungskonzepts // Zeitschrift für Volkkunde. 1993. 89 Jg. Hf. 1. S. 2.
[39] Курносов А.А. Воспоминания-интервью в фонде Комиссии по истории Великой Отечественной войны Академии наук СССР // Археографический ежегодник. 1973. М., 1974.
[40] Девятко И. Модели объяснения и логика социологического исследования. М., 1976. С. 93.
[41] Ullrich V. Entdeckungsreise in den historischen Alltag // Geschichte in Wissenschaft und Unterricht. 1985. H. 6. S. 403.
