арнаутова ю а культура воспоминания и история памяти
Арнаутова ю а культура воспоминания и история памяти
История и память: Историческая культура Европы до начала Нового времени /
Таким образом, значение теорий «коллективной памяти» социолога М. Хальбвакса и «социальной памяти» историка искусства А. Варбурга — при том, что они по-разному формулировали исследовательскую проблему — состоит прежде всего в том, что они вывели проблему конституирования и континуитета надындивидуального «знания», «памяти» из области биологии в сферу культуры.
50
Коммуникативная память мало формализована, это, скорее, устная традиция, возникающая в интерактивном контексте человеческих отношений в повседневной жизни, — своего рода «живое воспоминание», существующее на протяжении жизни трех поколений: дети — отцы — деды. Ее недолговечность (всего 80-100 лет) и отсутствие общепризнанных «пунктов фиксации», связывающих ее с глубоким прошлым, в первую очередь отличают коммуникативную память от культурной.
Сравнительно-исторический подход к культурам воспоминания и специфическим для них способам мнемотехники предполагает еще одну важную исследовательскую проблему: как возникает память культуры? Точнее, из каких именно форм живой памяти поколений, т. е. памяти коммуникативной, вырастает память культурная?
«Прошлое» не возникает в наших знаниях само по себе, а, как заметил опять-таки еще М. Хальбвакс, является «искусственным продуктом» современности. Воспоминания не просто некая «данность», а относящаяся к современности, созданная ею «общественная конструкция», следовательно, встает вопрос: какое «прошлое» познает историк, занимающийся изучением культурной памяти и каковы условия этого познания?
54
В свою очередь, релевантность события обусловлена не «историческим прошлым», а постоянно меняющимся настоящим, удерживающим в памяти самые важные факты данного события, его смысл. Иными словами, «история памяти» анализирует значение, которое настоящее придает событиям прошлого.
Другая важная методологическая посылка при изучении культурной памяти — это отличие между историей и мифом, ведущее к основополагающему различию между «чистыми фактами» и эгоцентрикой мифообразующей памяти. Как только история начинает вспоминать, рассказывать, и этот рассказ вплетается в ткань настоящего, интегрируется настоящим, она
———————
19 См.: Assmann J. Moses der Agypter. S. 28.
20 См.: Halbwachs M. Les cadres sociaux de memoire. P. 291.
Рассматриваемая как индивидуальный или коллективный фонд культурная память являет собой не просто хранилище фактов прошлого, а непрерывно функционирующее реконструирующее воображение. Здесь Я. Ассманн развивает далее мысль М. Хальбвакса о том, что прошлое не дает себя «сохранить», «законсервировать», оно постоянно опосредуется настоящим, приспосабливается к нему. То, как и в какой мере происходит это опосредование, зависит от духовных потребностей и интеллектуального потенциала данных индивида или группы в данном настоящем. Истинность воспоминания предопределена той самой идентичностью, которая формируется культурной памятью, поскольку всякое сообщество представляет собой то, что оно само о себе помнит, и эта истинность обусловлена его историей, но не той, которая «была», а той, которая хранится и развивается в культурной памяти.
Макашева А.С. Культурная память: история изучения и основные концепции
На протяжении уже двух с половиной тысяч лет память является объектом изучения самых разных наук. Одним из первых о свойствах человеческой памяти, о способности человека запоминать одни вещи, а другие забывать, рассуждал еще Платон. Однако его работы, и работы Аристотеля, как и других римских философов, были посвящены, прежде всего, «искусству памяти», т.е. ее тренировке и усовершенствованию. Однако человека волнует не только то, как улучшить качество и количество запоминаемого, но и структура памяти, ее функции и значение в жизни индивидуумов и общества. Многие науки – биология, медицина, философия, история, археология – исследовали эту проблему с самого начала своего существования. Много исследований памяти было проведено биологами, нейрофизиологами, психологами в рамках естественно-научного подхода. В XX веке память становится объектом рассмотрения гуманитарных дисциплин – в частности, исторических, философских и культурологических; особое место в изучении памяти начинают занимать социология и социальная психология. В настоящей статье мы постараемся проследить традиции изучения памяти в сфере наук о культуре.
Еще в середине XIX века И.Г. Дройзеном в курсе лекций был поднят вопрос о том, какое место в жизни общества занимают воспоминания о прошедших событиях. Историк определил будущее и прошлое как формы «вспоминающего настоящего» и подчеркивал, что история является ограниченным знанием о прошлом, а не объективной наукой. Кроме того, он обратил внимание на то, что прошлое существует в настоящем и обуславливает будущее. Эти идеи, высказанные в 1857 году, стали темой для споров многих ученых. Уже в конце XIX века обсуждался вопрос субъективности и объективности исторического знания, правильности использования естественно-научных методов при изучении исторических событий, а также зависимости историка от социальной и культурной среды, в которой он живет. Все эти проблемы повлекли за собой исследования памяти как отдельного индивида, так и общества в целом, а также изучение способов существования прошлого в настоящем и будущем.
В 20-е годы XX века природу и функции воспоминаний изучали Аби Варбург и Морис Хальбвакс. А. Варбург, всю жизнь занимавшийся историей европейского искусства, посвятил свой последний исследовательский проект «Mnemosyne» тому, как «социальная память» отражается в изобразительном искусстве от классики до XX века. Надо отметить, что для немецкого историка искусства было особенно важно то, что память, визуализированная в произведениях, не является индивидуальной, а обусловлена социально и является надындивидуальным знанием о прошлом. Надо сказать, что работы Варбурга мало незнакомы русскому читателю, тогда как, созданные в то же время, работы М. Хальбвакса хорошо известны российскому научному сообществу.
Морис Хальбвакс ввел понятие коллективной памяти в своих работах «Социальные рамки памяти», «Легендарная евангельская топография в Святой земле», а также в книге «Коллективная память». Ученый-социолог, переосмысливая идеи Анри Бергсона и Эмиля Дюркгейма, разработал собственную концепцию памяти, особое место в которой занимает идея о том, что память каждого отдельного индивидуума социально обусловлена независимо от того, осознает он это или нет. «Коллективная память же – это группа, рассматриваемая изнутри, причем за период, не превосходящий средний срок человеческой жизни, а очень часто за гораздо более короткое время. Она представляет группе ее собственный образ, который, конечно, развертывается во времени, поскольку речь идет о ее прошлом, но таким образом, что она всегда узнает себя в сменяющих друг друга картинах. Коллективная память – это картина сходств, и она естественно воображает себе, что группа остается, и остается одинаковой, потому что она устремляет свой взгляд на группу»[52]. Коллективная память непрерывна, в ней содержится только то, что актуально для группы, которая ее поддерживает. Коллективная память неразрывно связана с индивидуальной; более того, воспоминания каждого отдельного индивида вписаны в «рамки» коллективной памяти, состоящей из базовых, опорных, общих для общества представлений и воспоминаний. Таким образом, коллективная память является основой для понимания и актуализации индивидуальных воспоминаний. Кроме того, именно коллективная память дает индивидуму правильное представление о пространстве и времени, в котором он живет.
Поднятые в работах Хальбвакса вопросы социальной обусловленности памяти, ее общественных функций, а также способов существования прошлого в настоящем остаются актуальными до сих пор. В 60-70-е гг. XX века разработками этих проблем занимались: английский историк Э. Хобсбаум, который ставил вопрос о том, как и каким образом прошлое трансформируется и влияет на настоящее и будущее; французский философ М. Фуко, который разрабатывал понятия «архив» и «историческое априори» в работе «Археология знания»[53], социологи П. Бергер и Т. Лукман, утверждавшие активность личности в формировании т.н. «объективной реальности», спорившие с Хальбваксом по поводу роли социума в формировании памяти[54]; немецкий философ Ю. Хабермас, в работах которого память исследуется как составляющая «жизненного мира».
Теория Хальбвакса получила развитие в конце XX века в работах немецкого египтолога Яна Ассмана. В труде «Культурная память. Письмо, память о прошлом и политическая идентичность в высоких культурах древности» историк разделяет два понятия – «коммуникативную» и «культурную» память. Коммуникативная память – память о недавнем прошлом в рамках индивидуальных биографий. Она слабо оформлена и возникает естественным путем в результате повседневной жизни. Коммуникативная память существует, по Ассману, примерно 80-100 лет, т.е. является памятью поколения, а ее носителем выступает каждый из переживших определенные исторические события. Культурная память, в отличие от коммуникативной, является институциализированной формой памяти, она учреждена и специфически оформлена (например, посредством праздничных ритуалов), содержит в себе предысторию общества или его мифическое прошлое, а ее носителями являются специалисты. «Прошлое скорее сворачивается здесь (в культурной памяти) в символические фигуры, к которым прикрепляются воспоминания. Для культурной памяти важна не фактическая, а воссозданная в воспоминании история, только она. Можно сказать также, что в культурной памяти фактическая история преобразуется в воссозданную воспоминанием, т.е. в миф. Миф – обосновывающая история, история, которую рассказывают, чтобы объяснить настоящее из его происхождения. Через воспоминание история становится мифом. Это не делает ее нереальной, напротив – только так она становится реальностью, в смысл постоянной нормативной и формирующей силы»[55]. Таким образом, культурная память является основанием для идентификации группы как сплоченной общности; кроме того, она констатирует общность происхождения членов группы. Я. Ассман выделяет еще одну важную характеристику культурной памяти – она сакральна, «благодаря культурной памяти мир повседневности дополняется, или расширяется, измерением отвергнутого и потенциального, так что память возмещает урон, претерпеваемый бытием от повседневности. Благодаря культурной памяти человеческая жизнь приобретает двухмерность, или двувременность, сохраняющуюся на всех стадиях культурной эволюции»[56].
Концепция «культурной памяти» Яна Ассмана получила широкое распространение и является теоретической основой для многих современных ученых при изучении памяти самых разных наций и общественных групп.
Еще одна актуальная концепция культурной памяти представлена исследованием французского историка Пьера Нора, который в 1980-е годы предложил французским коллегам составить историю «мест памяти», т.е. тех объектов, в которых «память кристаллизуется, находит убежище». «Места памяти рождаются и живут благодаря чувству, что спонтанной памяти нет, а значит – нужно создавать архивы, нужно отмечать годовщины, организовывать празднования, произносить надгробные речи, нотариально заверять акты, потому что такие операции не являются естественными»[57]. Для того, чтобы объект можно было считать местом памяти, необходимо желание людей помнить об историческом событии, к которому отсылает этот объект. Кроме того, место памяти имеет материальное воплощение (памятники искусства, топографические места, книги и др.), символическое значение (места памяти должны иметь ценность для нации, отсылать к личностным переживаниям, а также выполнять определенную функцию, например, быть призывом к воспоминанию, поддерживать ветеранов, воспитывать новое поколение).
Концепция «мест памяти» изначально была задумана и разработана на материале французской памяти, и на протяжении многих лет идет полемика о том, применима ли она к другим национальным культурам. Несмотря на споры, за последние годы вышло множество работ, посвященных местам памяти Италии, России, США, Центральной Европы. «Фундаментальное право мест памяти на существование состоит в остановке времени, в блокировании работы забытья, в фиксировании настоящего порядка вещей, в обессмерчивании смерти, в материализации нематериального для того, чтобы заключить максимум смысла в минимум знаков, тогда очевидно, что именно делает их крайне привлекательным понятием – тот факт, что места памяти не существуют вне их метаморфоз, вне бесконечного нагромождения и непредсказуемого переплетения их значений»[58].
Концепции «культурной памяти» Яна Ассмана и «мест памяти» Пьера Нора стали особенно актуальными для современных европейских и русских историков, психологов, социологов, нейрофизиологов, теологов, филологов и искусствоведов. Сегодня самые разные науки участвуют в комплексном изучении культурной памяти и тех «мест», в которых она концентрируется. Надо отметить, что большинство исследователей занимаются применением концепций Ассмана и Нора на национальном историческом материале.
Европейский Союз особенно заинтересован в исследовании коллективной памяти с целью формирования общеевропейской идентичности, которая заключала бы в себе, с одной стороны, уважение к локальным убеждениям и традициям, а с другой – основывалась бы на общеевропейских ценностях. Для исследования национальных европейских идентичностей, их культурной памяти и исторического наследия в 2002 году был создан междисциплинарный европейский проект – «Cultural Memory in European Countries: An Interdisciplinary Approach (ACUME)»[59]. В ходе проекта ученые из восьмидесяти университетов боле чем тридцати стран работали в одном из пяти направлений: культурная амнезия, работа со свидетелями исторических событий, память и места, устная и письменная история, базовые тексты и мифологии. В результате четырехлетней работы проекта была налажена связь между различными университетами, организовано взаимодействие самых разных наук в изучении культурной памяти, в том числе естественных и гуманитарных, что сегодня позволяет выделить особую область знания – культурную память (Memory Studies). Кроме того, были выделены основные направления исследований памяти – эмоции, время и эволюция, память и забвение, культурный контекст, память как структурный объект. Результатами проекта стали научные работы, посвященные изучению общевропейских и национальных ценностей, педагогические программы для комплексного изучения памяти, другие дидактические материалы. Кроме того, был создан огромный архив материалов по культурной памяти.
Еще одним проектом, который включает в себя самые разные направления изучения культурной памяти, стала публикация сборника статей «Cultural Memory Studies: An International and Interdisciplinary Handbook» в 2008 году в Берлине. Сборник разделен на шесть частей, каждая из которых изучает память с разных точек зрения: места памяти; история изучения памяти; социальные, политические и философские исследования памяти; память с точки зрения психологии; литература и культурная память; медиа и культурная память. Как мы видим, в книге собраны статьи, посвященные самым разным аспектам изучения культурной памяти, таким образом, достигается цель познакомить ученых с разными современными подходами, а также создать целостное представление о том, какое место культурная память занимает в современной европейской науке[60].
Российские ученые не участвовали в проектах, сопоставимых по масштабам с ACUME, однако культурная и социальная память все чаще становятся актуальными объектами исследования. Одной из самых резонансных конференций, посвященных памяти, стала проведенная в Челябинске «XX век и культурная память», в результате которой вышел сборник статей «Век памяти, память века: опыт обращения с прошлым в XX столетии»[61]. В ходе конференции были рассмотрены теоретические вопросы по изучению памяти, а также проблема мифологизации прошлого, взаимосвязи между историей и памятью, трансляции образов в массовой культуре, влияние власти на память общества. Особый раздел посвящен памяти и забвению в «век катастроф».
Кроме сборника «Век памяти, память века» можно отметить сборник статей под редакцией Л.П. Репиной «Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе до начала Нового времени» (2003) и «Время. История. Память: историческое сознание в пространстве культуры» (2007)[62], сборник «Искусство как сфера культурно-исторической памяти» под редакцией Лиманской Л.Ю. (2008)[63], а также работы таких ученых как Арнаутова Ю.Е., Шулепова Э.А.[64], Васильев А.Г., Шнирельман В.А.[65] и других.
Подводя итог, можно сказать, что если в XX веке шло теоретическое обоснование исследований памяти общества, культурной и социальной памяти, то в XXI начиналось их активное практическое применение.
Данный текст является ознакомительным фрагментом.
Память (Средневековье)
На этой же странице:
МЕМО RI А: «ТОТАЛЬНЫЙ СОЦИАЛЬНЫЙ ФЕНОМЕН»
И ОБЪЕКТ ИССЛЕДОВАНИЯ
Образы прошлого и коллективная идентичность в Европе
до начала Нового времени. М., 2003, с. 19-37.
1. Libri memoriales : от родовой memoria к литургической
Причем, если сначала в качестве таких групп по традиции выделяли «монахов» и «знать» (позднее к ним прибавились «горожане»), то в 1980-1990-е гг. исследования распространились на гильдии, цехи, дружеские союзы ( amicitiae ) и другие группы, объединенные на основе взаимных обязательств или общего рода деятельности. [. ]
К самым интересным и эвристически ценным плодам изысканий в области собственно литургической memoria следует отнести идею о «нерасторжимом сообществе живых и мертвых» или о «памяти, которая формирует общность» (о ней пойдет речь ниже). На двух посвященных этой теме коллоквиумах (1980 и 1985 гг.), подготовленных К. Шмидом и И. Воллашем, четко обозначилась тенденция междисциплинарного подхода к данной проблеме: в проекты были вовлечены историки искусства, религии, литургики, права, филологи, поскольку тогда уже было понятно, что феномен memoria далеко не исчерпывается литургической или даже религиозной сферой.
2. « Die Gegenwart der Toten »
3. Memoria как форма «договора» между живыми и мертвыми
Подобие правового статуса святого и любого покойника в Средние века опять-таки свидетельствует об общих корнях их культов. Как и «обычного» умершего, святого можно было вызвать в суд в роли свидетеля или даже ответчика, потребовать предоставить доказательства, подвергнуть наказанию, т.е. святые также были субъектами права и собственности. Считалось, что все имущество освященной их именем обители, движимое и недвижимое, а также сама община монахов или капитул священников принадлежали им, они же были адресатами всех дарений монастырю или церкви.
4. Группообразующая функция memoria
Групповая memoria имела место не только в стенах монастырей. Для самых разных социальных групп мирян она была существенной составляющей повседневной жизни, более того, именно memoria как феномен коллективный становилась консолидирующим моментом для образования этих групп и условием самоидентификации их членов. Память об умерших членах очень важна для ощущения самой принадлежности к группе, поскольку свидетельствует о давности ее существования во времени, является частью ее истории и традиции, сопричастными которой ощущают себя все ее члены.
28
В группах кровного родства, в гильдиях и всевозможных объединениях не связанных родством людей, memoria находила выражение в литургическом поминовении, церковном погребении, а также в бдении над покойным, в поминальной трапезе в гильдии или в семье, вновь и вновь актуализирующей его «реальное присутствие». Участвуя в составляющих memoria ритуалах, поминающие таким образом манифестировали себя как группу.
В последней четверти VII века, т.е. вскоре после предательского убийства св. Гангульфа любовником его жены и, следовательно, за полтора века до написания жития, культ распространяется довольно далеко от его родины, на только что завоеванных землях северной Баварии и Алемании. То обстоятельство, что мало кому известному тогда святому посвящаются многочисленные церкви и капеллы, объясняется тем, что культ его был «спущен сверху», со стороны каролингского двора.
——————
1 Общепринятыми считаются только патронат св. Гангульфа над чудотворными
источниками и возникший довольно поздно, вероятно, уже в Новое время, патронат над браком и супружеской верностью.
31
5. Формы выражения memoria
Хранящиеся в церквах и монастырях изображения (часто надгробные) их основателей или дарителей служат не только сохранению исторической памяти о них. Как правило, они дополняются перечнем пожертвованных обители владений, и это особенно наглядное воплощение тех форм средневекового мышления и практики, в которых манифестируется представление о постоянном «присутствии» мертвых в «настоящем», поскольку таким способом формулируется своего рода предупреждение против притязаний на перечисленное добро, права и привилегии обители.
34
6. Исчезновение memoria как специфической культуры воспоминания
В книге: Словарь средневековой культуры. М., 2003, с. 342-348
настоящего. По ходу мессы возникает не просто воспоминание о страстях Христовых, но и сама принесенная на Голгофе жертва, как провозглашение имен усопших христиан знаменует не только П. о них, но и их присутствие в настоящем.
Подобное взаимопроникновение устного и письменного начал отличает не только монастырскую литургическую П., но и другие формы ее фиксации и бытования. То же следует сказать по поводу П.и мирян. Им прошлое помнилось в родовых именах и землях. Как и в литургическом поминовении, подобная трансляция П.и облекалась в форму публичного торжественного акта, свидетелями и участниками которого становились члены локальных сообществ.
344
Передача П.и сопряжена с использованием таких мнемонических приемов, как аллитерация, формулы, рефрены и т. д., которые придавали воспоминанию необходимую структуру, упрощая устное воспроизведение. Родовые предания и chansons de geste сохранялись и передавались посредством подобных структур, одновременно облегчающих и ограничивающих П. Устные предания и публичные ритуалы придавали смысл письменной фиксации П.и. По отношению к ним само содержание писаного акта, той же дарственной грамоты, было вторичным, так что в формальной процедуре передачи прав запросто мог фигурировать еще чистый лист пергамена. Точно так же в последующих правовых спорах грамота, очевидно, служила скорее напоминанием о сути и обстоятельствах сделки, нежели доказательным свидетельством, правовым документом в современном смысле. Куда большей доказательной силой наделена П. приведенных к присяге живых свидетелей, достаточно компетентных, чтобы говорить о прошлом.
Соотношение между письменной и устной П.ю разнится в разных частях Европы в разные столетия. Недавно высказанные оценки уровня грамотности в среде мирян с VI по IX вв. заставляют думать, что, возможно, большинство населения Италии, Галлии, Испании, Англии и Ирландии могло прочесть текст на разговорном или близком к таковому языке раннесредневековой письменности, тем самым делая ее элементом своей П.и, особенно в том, что касалось прав землевладения. Возрастающее с IX в. использование реформированной Каролингами латыни и исчезновение разговорного языка из английской административной практики после нормандского завоевания сделали письменную П. недоступной для большей части общества, за исключением средиземноморских регионов, — вплоть до появления текстов на народных языках в кон. XII и в XIII столетиях. Правда, при посредничестве клириков по меньшей мере некоторые миряне имели доступ к письменности как способу сохранения П.и — в рамках монастырской memoria либо на службе у светских правителей. Впрочем, как и в клерикальной среде, письменные тексты были в таком случае лишь вспомогательными инструментами П.и, не отменявшими необходимости помнить. Прежде всего светские сеньоры полагались на монастырские архивы и хроники в том, что касается сохранения родовой идентичности. Генеалогии, все чаще появляющиеся с XII в., представляли собой комбинацию внутрисемейных преданий и сведений, почерпнутых из монастырских архивов и литургических текстов. Так, ок. 1097 г. граф Фульк Анжуйский объяснял свою недостаточную осведомленность в вопросе, кто были его предки, тем, что не знает, где они покоятся. Это признание подразумевает, что его П. о предках ограничивается их религиозным поминовением. Даже короли обращались в монастыри как хранилища П.и. В 1291 г., рассчитывая найти доказательства своих прав на Шотландию, Эдуард I
повелел монастырям исследовать на этот предмет свои «хроники, описи и другие архивы».
В средневековье воображаемая картина, вроде описанной в «Риторике к Гереннию», редко бывала трехмерной. Вместо объемной архитектурной конструкции, пространство П.и охотнее представляли себе разлинованной книжной страницей — возможно, потому, что основной предмет средневековой мнемонической практики — не речи на форуме, а книжное знание, будьте Библия или иные тексты. Техника запоминания была теснее увязана с чтением, и примечательным образом именно книга стала основной метафорой и моделью понимания процесса П.и. Обозначениями единиц текста служат буквы, цифры и другие условные значки, вроде знаков зодиака: они могли фигурировать на полях рукописи и одновременно в некой графической структуре, предваряющей или завершающей текст, например, в аркадах стилизованного изображения портика, заставляющего вспомнить опыт классической мнемоники. Вполне возможно, появившиеся в XII в. техники составления подобных указателей были призваны упростить не столько чтение, сколько запоминание. Роль своеобразных мнемонических значков могли играть и рисунки, возникающие на полях средневековых рукописей вне всякой связи с содержанием.