андреас каппелер россия многонациональная империя возникновение история распад

12.09.202212.09.2022 admin 0 Comments

Андреас Каппелер «Россия – многонациональная империя»: некоторые размышления восемь лет спустя после публикации книги

Андреас Каппелер «Россия – многонациональная империя»: некоторые размышления восемь лет спустя после публикации книги

ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ [311]

Крушение Советского Союза, свидетелями которого мы являлись на протяжении последнего десятилетия XX века, стало не только концом семидесятилетней истории многонациональной коммунистической империи, но и заключительным актом более чем четвертьвековой истории полиэтнической Российской империи. Поэтому объяснения, ограничивающие распад СССР кризисом социалистической системы и не учитывающие наследие Российской империи, слишком поверхностны. В более широкой перспективе падение Советского союза предстает частью универсального процесса заката полиэтнических империй и их расщепления на национальные государства – феномен, проявившийся в Европе на примерах Османской и Габсбургской империй XIX – начала XX века, а за ее пределами – в рамках процесса деколонизации. С этой точки зрения Октябрьская революция и советская власть на несколько десятилетий задержали естественный распад Российской империи.

В своей книге «Ru?land als Vielv?lkerreich», вышедшей еще в 1992 году, я сделал попытку общего обзора истории полиэтнической Российской империи. При этом я преследовал в основном три цели. Во-первых, я стремился поместить проблемы отдельных национальностей и сам процесс распада Советского Союза в широкий исторический контекст. Для более глубокого понимания советской полиэтнической империи, ее наций и этнических групп, их стремления к эмансипации от центральной власти потребовалось обращение к предыстории этих процессов. Структуры полиэтнической империи, образцы взаимоотношений центра и периферии и межэтнических контактов складывались в ходе столетий. Подобным же образом, национальная идентичность и национальное самосознание являются продуктами длительного развития и находят свое основание преимущественно в истории. Так, различная политическая культура эстонцев, литовцев, украинцев, армян и татар сформировалась в ходе национальных движений XIX и начала XX века. Диспропорция между политическим и военным доминированием России на западной периферии империи и ее относительной социально-экономической отсталостью не являлась исключительным признаком Советского Союза. Эта диспропорция проявилась значительно раньше. Актуальные проблемы современности, как, например, армяно-азербайджанский конфликт, русский антисемитизм, европоцентристское чувство превосходства русских по отношению к мусульманам Средней Азии и их негативная позиция в связи с национальной эмансипацией украинцев, конфликтный потенциал в отношении поляков к России и относительно нейтральная позиция финнов – все это уходит корнями в дореволюционную историю.

Вторую цель книги я сформулировал как расширение представления об истории России, которая зачастую неверно воспринимается как национальная история русских. До недавнего времени в западных странах все жители СССР обозначались как русские, и ничего не было известно о литовцах, казахах и грузинах, не говоря уже об осетинах, месхетинцах или гагаузах. Авторитарная система при помощи широкой информационной монополии и репрессий десятилетиями скрывала существование национальных проблем. Основная масса западных наблюдателей принимала такое положение вещей: некоторые представляли себе государство лишь как гомогенную этническую общность, другие были пленены идеей устаревания национальных категорий в эпоху интернационального объединения. И только распад СССР показал широкой общественности, что Советский Союз был полиэтнической империей.

В-третьих, моя книга должна была стать вкладом в универсальную историю полиэтнических империй, т. е. в историческое направление, традиционно недооценивавшееся национально-государственно ориентированной историографией. Именно тогда, когда модель этнически однородного национального государства переживает ренессанс, необходимо было напомнить, что в истории, да и в современности, мы встречаемся, как правило, с полиэтническими государствами (по крайней мере, за пределами Европы). Идеал этнически монолитного национального государства возник только в XIX веке и принес много пагубного для истории человечества. Изучение полиэтнических империй может восстановить в нашей памяти альтернативные принципы конструирования государства и общества и выявить неадекватность национально-государственного (этнически зауженного) принципа. Для этих целей особенно хорошо подходит полиэтническая Российская империя с ее огромным этническим разнообразием, которое охватывает Европу и Азию, четыре мировые религии и широкую шкалу форм общежития и экономических занятий. Поскольку обобщающие работы по России отсутствуют, то ее пример нельзя сравнить с другими империями. Однако некоторые элементы должны использоваться для такого компаративного исследования. Они и стали следующими центральными проблемами моей книги:

Какими методами проводилась экспансия и при помощи каких инструментов осуществлялось включение территорий с этнически и конфессионально неродственным населением, отличными типами экономики, социального устройства и культуры?

Как реагировали на российскую экспансию подчиненные народы, и в особенности их элиты: вооруженным восстанием или готовностью к кооперации? Как влияло чужеземное господство на устройство управления, социальную структуру, экономику и культуру народов вновь присоединенных территорий?

Какой характер имела полиэтническая империя? Какова была ее социоэтническая и экономическая структура? В каких областях имелось межэтническое разделение труда и какие специфические функции переняли отдельные этнические группы в рамках империи? Как проходила встреча различных культур и религий?

Какие изменения постигли до-модерную наднациональную империю и ее этносы под влиянием модернизации, особенно в связи с национальной эмансипацией и социальной революцией?

Исторический синтез полиэтнической Российской империи осложняется целым рядом методологических проблем. Хотя мое исследование эксплицитно противостоит господствующему принципу русоцентризма в истории России, оно все же остается в зависимости от этого принципа при постановке проблем развития российского государства. С точки зрения собственных национальных представлений, поляки и якуты, эстонцы и узбеки, чуваши и грузины не имеют между собой ничего общего, кроме границ русского господства. Поэтому обоснованное стремление поставить в центр внимания подчиненные Россией народы не может быть реализовано. Это задача отдельных национальных историографий, в то время как ориентированное на империю исследование должно концентрироваться на государстве, которое определяет единство изучаемого предмета. Этносы периферии не должны, однако, рассматриваться как объекты государственной политики, но как силы, в значительной степени определяющие историческое развитие. История нерусских народов до их включения в Российскую империю (история в случае Кавказа и Средней Азии гораздо более древняя, чем русская) могла быть представлена в книге только в общих чертах.

Сравнительное сопоставление этносов всей империи стимулирует развитие национально-исторического видения. Каждая национальная история стремится к тому, чтобы рассматривать историческую судьбу своей группы как неповторимую. Напротив, при сравнении с другими нациями становится заметным общее и особенное, что придает эксклюзивной национальной интерпретации глубину и резкость. Обобщающий анализ механизмов включения отдельных этносов, социоэтнических и экономических структур присоединенных регионов в Российскую империю, анализ национальных движений и направленной на отдельный этнос национальной политики возможен только в рамках компаративного исследования.

В то же время взгляд, направленный на всю империю, чреват односторонностью информационной базы. Важнейшие источники по истории империи происходят из российского центра и являются, следовательно, тенденциозно окрашенными, в то время как нерусские источники информационно более скудны и узки по охвату. С этим связана еще и проблема языка. Я мог использовать только источники и работы на славянских языках. Поэтому для написания истории большинства периферийных регионов империи я был вынужден полагаться на специальные исследования западных историков, знатоков языка, и на труды советских ученых. Неустранимые языковые проблемы означали дополнительный русоцентричный компонент, который, к примеру, выразился в русском написании грузинских, татарских, бурятских или белорусских имен.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Андреас Каппелер «Россия – многонациональная империя»: некоторые размышления восемь лет спустя после публикации книги

ВЗГЛЯД В ПРОШЛОЕ [311]

В своей книге «Rußland als Vielvölkerreich», вышедшей еще в 1992 году, я сделал попытку общего обзора истории полиэтнической Российской империи. При этом я преследовал в основном три цели. Во-первых, я стремился поместить проблемы отдельных национальностей и сам процесс распада Советского Союза в широкий исторический контекст. Для более глубокого понимания советской полиэтнической империи, ее наций и этнических групп, их стремления к эмансипации от центральной власти потребовалось обращение к предыстории этих процессов. Структуры полиэтнической империи, образцы взаимоотношений центра и периферии и межэтнических контактов складывались в ходе столетий. Подобным же образом, национальная идентичность и национальное самосознание являются продуктами длительного развития и находят свое основание преимущественно в истории. Так, различная политическая культура эстонцев, литовцев, украинцев, армян и татар сформировалась в ходе национальных движений XIX и начала XX века. Диспропорция между политическим и военным доминированием России на западной периферии империи и ее относительной социально-экономической отсталостью не являлась исключительным признаком Советского Союза. Эта диспропорция проявилась значительно раньше. Актуальные проблемы современности, как, например, армяно-азербайджанский конфликт, русский антисемитизм, европоцентристское чувство превосходства русских по отношению к мусульманам Средней Азии и их негативная позиция в связи с национальной эмансипацией украинцев, конфликтный потенциал в отношении поляков к России и относительно нейтральная позиция финнов – все это уходит корнями в дореволюционную историю.

Источник

МАЗЕПИНЦЫ, МАЛОРОССЫ, ХОХЛЫ: УКРАИНЦЫ В ЭТНИЧЕСКОЙ ИЕРАРХИИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Историки часто склонны рассматривать историю собственной нации как единичный случай. Нечасто они прибегают к сравнениям либо должным образом учитывают широкий контекст полиэтнической империи. Это можно сказать и об исследованиях по истории украинцев в российском и советском государстве. В этой статье я попытаюсь определить общие принципы и структуры Российской империи и выявить место украинцев в рамках «этнической иерархии».

Тем не менее с точки зрения имперского центра более сотни этнических групп царской империи, зафиксированных в переписи 1897 года, не обладали равными правами. Они были выстроены по иерархии, игравшей большую роль в царской политике.

Я различаю три иерархии. Критерием одной является политическая лояльность, второй — сословно-социальные факторы, третья выстраивалась по культурным критериям, таким как религия, жизненный уклад и язык. Все три иерархии влияли друг на друга. Они не были статичны и изменялись в течение столетий. Менялось как положение отдельных этнических групп в этих иерархиях, так и реальное значение самих иерархических структур. Эта модель трех иерархий не дает конкретной, определенной картины, а носит идеально-типический характер. Вероятно, ее можно было бы применить для изучения других многонациональных государств, например, империи Габсбургов или Османской империи.

ИЕРАРХИЯ ПО ПОЛИТИЧЕСКОЙ ЛОЯЛЬНОСТИ

Лояльность подданных по отношению к государю и правящей династии — основной стержень Российской империи. Безопасность власти и социально- политическая стабильность являлись приоритетами для центра. Поэтому лояльность нерусского населения окраин имела для него первостепенное значение. С точки зрения царского правительства положение этносов в неофициальной иерархии зависело от степени их лояльности (действительной или предполагаемой). Так, например, большинство кочевников, а позднее поляков и евреев считались ненадежными подданными, в то время как к прибалтийским немцам, финнам и армянам до середины XIX века относились как к верным слугам царя.

В середине XIX века в самом низу иерархической лестницы политической лояльности находились поляки, евреи, крымские татары, народы Северного Кавказа, а наверху — финны, прибалтийские немцы и армяне. Три последних народа в последней четверти века один за другим потеряли репутацию верных слуг царя и скатились с пирамиды лояльности. Связано это было с распространением национальной идеи и обусловленной этим иерархизацией этносов империи по принципу культуры. Украинцы вновь спустились по ступеням иерархической лестницы. Это было следствием первых политических требований, выдвинутых украинским национальным движением. Сыграл роль и тот факт, что украинцы зачастую рассматривались в тесной связи с поляками, с которыми после восстания 1863 г. ассоциировался образ предателей. Неслучайно умеренные требования украинского национального движения получили название «польской» или «иезуитской интриги». Эта связь с поляками объясняется сословной иерархией.

Поэтому решающее значение для иерархического деления постоянно растущего числа нерусских этносов имело наличие у них собственной элиты, вопрос о ее лояльности к царю и соответствии модели русского дворянства. Если эта элита владела землей и крестьянами, обладала самобытной признанной высокой культурой, она признавалась равноправной с русским дворянством и занимала вместе с русскими высшие ступени в иерархии.

Уже в XVI веке лояльная мусульманская элита волжских татар (не подвергшихся уничтожению и не бежавших) была кооптирована в дворянство империи, ей даже были пожалованы русские крестьяне-христиане. Следующей за ней в XVII веке стала полонизированная шляхта Смоленска, в XVIII веке — дворяне — прибалтийские немцы и польская шляхта, в XIX веке финляндско-шведское, румыно-бессарабское и грузинское дворянство, а также, с определенными ограничениями, мусульманская аристократия Крыма, Закавказья и некоторых этносов Северного Кавказа. В последней же трети XIX века мусульманская аристократия Средней Азии более не кооптировалась в дворянство империи. Русские дворяне в принципе не имели никаких преимуществ по сравнению с нерусскими интегрированными дворянами, так же как и русские горожане и крестьяне, поставленные в правовом и социальном плане даже в худшие по сравнению с нерусскими условия.

Нерусской аристократии было гарантировано сохранение ее привилегий, веры и земельных владений (вместе с крестьянами), а с течением времени ее статус пришел в соответствие со статусом русского дворянства. В ответ они, как и русское дворянство, состояли на царской службе, военной или гражданской, и обеспечивали социально-политическую стабильность в своих регионах. Принцип кооптации сохранялся до середины XIX века. Тот факт, что среди кооптированной верхушки были неправославные и даже нехристиане, свидетельствует о том, что автократия большее значение придавала сословному фактору, нежели православию и народности.

Если кооптированная знать проявляла нелояльность к царю или подозревалась в этом, правительство, разумеется, отзывало часть привилегий. В первую очередь это затронуло поляков после восстаний 1830 — 1831 и 1863 гг. Такая реакция была логичной, т. к. лояльность по отношению к государю и правящей династии была необходимым условием союза с элитами. Таким образом, иерархия, основанная на сословных критериях, и иерархия по степени лояльности были тесно связаны друг с другом.

На следующей ступени социальной иерархии стояли этнические группы, высший слой которых не соответствовал модели русского дворянства. И этим высшим слоям были гарантированы привилегии и определенные права самоуправления, однако они не признавались полноценными, равноправными с русскими дворянами, и потому за исключением некоторых высокопоставленных вельмож не были кооптированы в дворянство империи. В XVII и XVIII веках к этой группе прежде всего относились этносы периферийных регионов Востока и Юга империи, кочевники — башкиры, калмыки, буряты и в XIX веке казахи.

На четвертом уровне находились некоторые этносы, проживавшие на востоке. Они не имели собственного дворянства и состояли большей частью из крестьян, не зависевших, однако, от землевладельцев других этносов. Это относится к чувашам, мордве, черемисам, вотякам, коми-зырянам, якутам и прочим этническим группам Сибири, а также некоторым горным народам Кавказа, например, чеченцам.

Сословная иерархия — от этносов с поместным дворянством до земледельческих народов, не имевших собственного среднего и высшего слоя, представляла важный структурный элемент царской империи. Она прежде всего определяла иерархию культур и языков. В связи с этим считалось, что высокоразвитой культурой и языком могли обладать только этносы с собственной аристократией — поляки, шведские финны, прибалтийские немцы и татары, с некоторыми ограничениями — евреи, армяне и грузины. Языки прочих народов, зачастую долго не имевших письменных стандартов, среди них и украинский, официально не признавались.

В этнической иерархии Российской империи доминировали сословные категории. Начиная с XVIII века, однако с ними начинают соперничать факторы культуры и частично их перекрывают. Вначале речь шла о конфессионально-религиозном факторе, всегда бывшем официальным критерием разграничений, но подчинявшемся сословному принципу. Некоторое время в начале XVIII века нехристиане выделялись как иноверцы. Просвещенный абсолютизм Екатерины II снизил значение религии и выдвинул на первый план эволюционистски понятый критерий жизненного уклада, в первую очередь разграничение прогрессивного оседлого образа жизни и отсталого кочевого уклада инородцев. При Николае I и Александре III вновь возросло значение православия как опоры государственной политики.

Культурная иерархия этносов Российской империи определяла степень инаковости, altérité, основанную на различиях жизненных укладов, религии и языка/культуры. В XIX веке ее можно представить в виде системы концентрических кругов, расходящихся от «своего» центрального круга русских вовне ко все более чужому. Вся система подданных империи была отделена от внешнего своей оппозицией к иностранцам (иностранным подданным).

Этот принцип впоследствии был нарушен, когда к юридической категории инородцев были причислены евреи, не получившие при этом освобождения ни от налогов, ни от несения службы, например, рекрутской повинности. Если и не формально, то на практике инородцами считались и оседлые мусульмане Туркестана; их статус туземцев во многом соответствовал статусу кочевников Средней Азии. Таким образом во второй половине XIX века оценка кочевого образа жизни как отсталого с точки зрения цивилизации перестала быть основным критерием, определяющим принадлежность к инородцам. Таким критерием стала иная раса. Инородцы, составлявшие внешний круг культурной иерархии Российской империи, были этносами государства, считавшимися неспособными к интеграции по причине своеобразия культуры и расы. Потому они были вычленены из массы природных граждан и дискриминированы. С другой стороны, и интеграционное давление на них было невелико.

Следующий круг от края к центру определялся противопоставлением христиане — нехристиане. Религиозный критерий в иерархии этносов давно уже стал играть известную роль. В первой половине XVIII века проводилась даже насильственная христианизация, однако со времени царствования Екатерины II нехристиан, проживающих в Российской империи, (за исключением евреев) в широких масштабах больше не трогали. Было гарантировано отправление нехристианских вероисповеданий; неправославным была запрещена только миссионерская деятельность. Государство пыталось контролировать иноверцев, создавая официальные учреждения. Круг оседлых нехристиан, не причисленных к инородцам, состоял из некоторых мусульманских этносов — волжских татар, башкир, крымских татар и мусульман Кавказского региона. В то время остатки народов Севера и Сибири, исповедовавшие анимистические верования, а также буддисты и евреи принадлежали к внешнему кругу инородцев. Итак, второй круг в значительной степени охватывал этносы, верхние слои которых были частично интегрированы в дворянство Российской империи. Во второй половине XIX века царское государство почти не прикладывало усилий, чтобы обратить мусульман империи в христианство или русифицировать их в языковом аспекте.

Следующий круг ближе к центру составляли неправославные христиане. Европеизированная официальная Россия гарантировала отправление других христианских исповеданий и признавала их церковные организации. Запрет был наложен только на миссионерскую деятельность. Православная церковь лишь спорадически пыталась заниматься миссионерством среди неправославных христиан. Все это, в первую очередь, относится к этносам с собственной землевладельческой или городской элитой, — к грегорианцам (армянам), католинам (полякам) и лютеранам (финнам и прибалтийским немцам). Напротив, среди народов, состоявших преимущественно из крестьянских нижних слоев, — эстонцев, латышей, литовцев и белорусских католиков, в XIX веке православная церковь неоднократно проповедовала. Униаты белорусы и украинцы вообще не признавались католиками, а считались отпавшими от православия еретиками. Поэтому их церковная организация была распущена в 1839 г. и окончательно запрещена в 1875.

С шестидесятых годов XIX века царское правительство постепенно вводило ограничения в отношении церквей и духовенства некоторых неправославных христианских этносов, после чего частично перешло к языковой ассимиляционной политике. В первую очередь, это затронуло поляков (а с ними и литовцев), что явилось реакцией на январское восстание 1863 г. И только в конце XIX — начале XX века последовали ограничительные меры по отношению к лютеранской церкви и немецкому языку в прибалтийских провинциях и к армянской церкви и ее школам. Русификация и распространение православия были вызваны не только культурно-религиозными соображениями, здесь сыграл роль и критерий политической лояльности. Представления о недостаточной лояльности некоторых нерусских этносов, подозревавшихся к тому же в подрывных контактах с иностранными державами, породили введение ограничений националистического характера.

Православные этносы империи составляли три внутренних круга. Конфессионально они были теснее связаны с государем, правящей династией и империей, что официально было воплощено в православии, одним из трех ключевых принципов. Православная церковь была признана «ведущей и правящей» в Российской империи. Только она имела право на миссионерскую деятельность, а отпадение от православной веры до 1905 года строго запрещалось под угрозой уголовно-правового преследования.

Во внешнем круге православных находились православные неславяне — грузины, румыны Бессарабии, христианизированные анимисты Средней Волги, Урала, Крайнего Севера и Сибири. В России православие нередко отождествлялось с русскостью, и в XIX веке православные этносы государства подвергались более сильному давлению с целью русификации, чем неправославные. Уже с середины XIX века для православных неславян — грузин и румын — были созданы русские школы, а в последней трети XIX века языковая политика русификации усилилась по отношению к этим этносам. У христианизированных анимистов в это же время, однако, поощрялось развитие школ с преподаванием на родном языке, чтобы сначала укрепить их в вере. У грузин ассимиляционная политика не имела продолжительного успеха, в то время как румынская элита Бессарабии частично была русифицирована, благодаря чему так называемые молдаване попали на край внутреннего круга восточных славян.

Украинцы и белорусы, подвергавшиеся жестоким репрессиям как этносы, в то же время в гораздо меньшей степени дискриминировались как отдельные личности, если сравнивать с этносами внешнего круга. Украинцам и белорусам, официально считавшимися русскими, в принципе была открыта любая карьера — при условии, что они владеют русским языком. Не было препятствий и у детей от смешанных браков русских и украинцев. Таким образом украинцы не вычленялись и не ущемлялись ни по конфессиональным, ни по расовым соображениям. Это, однако, не означало, что украинский язык и культура и украинский этнос как общность снискали глубокое уважение, напротив, их самобытность не признавалась, а их протагонисты высмеивали их как хохлов, либо боролись как с мазепинцами.

Граница между центральным кругом великороссов и вторым кругом прочих православных восточных славян в XIX веке была нечеткой. Как говорилось выше, с официальной точки зрения имели место различия между племенами и наречиями, которые, однако, становились столь значительны, что вопрос об этом задавался во время переписи населения 1897 г.

Система концентрических кругов таким образом была амбивалентна. Чем дальше этническая группа была удалена от православного русского центра, тем больше была правовая, социальная и политическая дискриминация ее членов, и тем меньше, с другой стороны, была угроза этнической субстанции как общности. Самым слабым ассимилирующее воздействие русского языка и культуры было на инородцев (не служивших в армии, за исключением евреев) и другие нехристианские этносы. Несколько сильнее оно было на неправославных христиан, особенно живших в центре империи, еще более значительно на православных неславян, таких как карелы, мордва или румыны, и сильнее всего — на православных восточных славян. Все это касается как поощряемой правительством русификации, так и естественной ассимиляции переселенцев в русские области или города с преобладающим русским населением.

То, что украинцы в отличие от большинства представителей невосточнославянских, соответственно неправославных этносов (например, поляков или евреев) признавались правительством и обществом принадлежащими к русской элите, увеличивало привлекательность восхождения по линии ассимиляции. Тем более, что в XIX веке украинцы находились на нижней ступени иерархии и на них смотрели как на хохлов. Образ необразованного, неполноценного крестьянского народа был принят и некоторыми украинцами. Они могли преодолеть свой комплекс неполноценности, только войдя в русскую общность и восприняв ее высокую культуру.

Все это было фоном, на котором некоторые украинцы, называемые украинской национальной стороной тоже пренебрежительно хохлами, переходили в более высокий социальный класс. Они делали карьеру в России и соединяли лояльность по отношению к императору и государству и приверженность русской развитой культуре с лояльностью к Украине и ее традициям. Эту важную группу, трудно поддающуюся анализу по источникам и потому систематически почти не изучавшуюся, составляли в большей или меньшей степени русифицированные украинцы. С украинской национальной точки зрения они анахронически считались коллаборационистами. При этом часто забывали, что царская империя даже в последние десятилетия своего существования не была мононациональным государством и что все еще живы были традиционные критерии династического сословного многонационального государства. В этих условиях не было ничего необычного в многонациональной принадлежности и лояльности. Не было необходимости в отождествлении себя исключительно с русскими или поляками, или украинцами; достаточной была лояльность к государству, что в любом случае означало и отказ от нелегальной деятельности, такой как украинофильская агитация. Другая возможность социального восхождения заключалась в принадлежности к «контрэлите» революционного движения, что опять-таки приводило к частичной русификации.

Не все из частично русифицированных и перешедших на более высокую социальную ступень, разумеется, становились русскими. Их идентификацию можно обозначить как ситуативную: ситуация в царской империи в последние годы ее существования требовала принятия русского языка и развитой культуры. Когда после 1917 года ситуация изменилась, многие малороссы вспомнили о скрывавшейся под русифицированной поверхностью своей украинской сути и стали сторонниками и даже министрами Украинской народной республики, а позже украинизированной в языковом отношении Украинской Советской республики.

Около 1900 года критерии политической лояльности и культуры сблизились. По примеру европейских мононациональных государств и в России распространяется точка зрения, что признание государства должно быть конгруэнтно вероисповеданию. Неправославные и нерусские, число которых увеличивалось не только за счет поляков и евреев, но и армян, российских немцев, считались a priori ненадежными и выделялись из русского общества понятием (в данном случае не юридическим, а политико-идеологическим) инородцы из круга «натурального» населения империи. Правительство следовало в этом националистическом направлении, набиравшем силу из-за внешнеполитической напряженности, чтобы использовать его для стабилизации власти. Оно делало это, однако, непоследовательно и достигло своей цели лишь отчасти и ценой продолжавшегося отчуждения большой части нерусского населения, составлявшего в 1897 году по меньшей мере 57 процентов от общего населения.

Какие же общие выводы можно сделать, характеризуя царскую империю и русско-украинское взаимодействие?

Иерархии политической лояльности и сословий являлись определяющими структурными элементами Российской империи и не потеряли значения до самого ее конца. Они были дополнены и в какой-то степени даже перекрыты культурной иерархией этносов, роль которой возросла во второй половине XIX века. Учитывая взаимовлияния всех трех постоянно менявшихся иерархий, можно сказать, что сложная структура многонационального государства и традиционная политика правительства, соединенная с новыми элементами, отнюдь не целостная, не поддается одномерным определениям. Царская держава не была просто тюрьмой народов, как считал Ленин и национальные историки. Ключевое понятие «русификация» неадекватно описывает разнообразную национальную политику. Русская империя не была классическим колониальным государством, как часто утверждают. Украинцы — вовсе не народ, соединенный вечной дружбой с русскими, но и не дискриминированный во всех отношениях, угнетаемый колониальный народ. Но и русские тоже не были типичным имперским «народом-господином».

Целенаправленная культурно-языковая политика русификации обозначилась только с 1860-х гг., но и тогда она не оформилась во всеохватывающую концепцию, которая могла бы совершенно вытеснить традиционную наднациональную основную модель. Так большинство этносов Азии, отнесенных нами к внешним кругам культурной иерархии, почти не были затронуты русификаторскими мерами. А по отношению к неправославным этносам Запада, дворянство и высокоразвитый язык которых традиционно находились в равноправном положении, напротив, предпринимались агрессивные меры, направленные на языковую русификацию. Важнейшей причиной стало возникновение национальных движений как нерусских, так и русского. Они подрывали традиционную легитимацию царской державы и давали правительству повод в условиях усиливавшегося политического и социального кризиса сначала ставить на национальную карту, стремясь интегрировать дрейфующее в разные стороны русское общество. Правда, и эта политика продвигалась шажками и проводилась непоследовательно — сначала против мятежных поляков, только затем и с меньшей интенсивностью против прибалтийских немцев и армян, и совсем слегка затронула Финляндию. Результаты были обратные, и агрессивная русификация этносов, уже осознавших себя в национальном плане, сильнее активизировала национальные движения.

По отношению к православным этносам внутренних кругов культурно-языковая русификация началась еще раньше и имела определенные успехи, особенно, если этносы не имели собственных элит или ассимилировались в русское общество. Для центрального круга восточных славян, напротив, по мнению центра, русификация была не нужна, поскольку украинцы и белорусы и без того считались русскими. В связи с этим языковые запреты были направлены против тех немногих интеллектуалов, подстрекаемых из Польши, а затем из Австрии, пытавшихся из русских диалектов и региональных культур искусственно создать письменные языки и развитые культуры, чтобы раздробить русскую нацию и дестабилизировать царскую империю. С точки зрения национально активных украинцев в данном случае речь шла об агрессивной политике русификации. Эта политика по отношению к восточным славянам и отдельным православным неславянам имела значительно больший успех, чем по отношению к удаленным от русских и в национальном плане более консолидированных этносов.

Важное отличие от колониальных держав Запада состоит в том, что в структурированной по сословному принципу Российской империи не было деления на имперский русский господствующий слой и нерусские нижние слои. Правда, что большинство политической и военной элиты было русским или было русифицировано, но предпочтение, оказываемое русским как народу не было системой, напротив, по сравнению с нерусскими их нередко ущемляли. Так русские крепостные и их потомки находились в худшей правовой, экономической и социальной ситуации по сравнению с нерусскими государственными крестьянами на Востоке или с финскими, эстонскими и польскими крестьянами на Западе империи. Еще в 1897 году степень урбанизации и образования русских находилась на среднем уровне, если сопоставить их с другими этносами государства. Таким образом, у государственного народа не было правовых, экономических и социальных привилегий, как это имело место в западных колониальных империях.

Эта эскизная модель, возможно, поможет объяснить русско-украинские отношения не только в царской империи, но и в Советском Союзе. Нарисованная здесь очень схематично иерархия национальностей пробилась и сквозь революцию. Правда, в Советском Союзе социальная иерархия была преобразована, а категории сословий и дворянства исчезли. Однако принцип кооптации нерусских элит все-таки оставался в силе, так же как и требование политической лояльности. Для новой социальной иерархии этносов важную роль играли сила промышленного пролетариата и укрепление позиций Коммунистической партии.

Изменилась и система концентрических кругов, выстроенных с учетом культурных аспектов. Так евреи (секуляризированные и русифицированные) в 20-е годы смогли покинуть черту оседлости. Однако дистанция между центром и азиатскими этносами, напротив, сохранилась. При Сталине русские вновь стали играть свою ведущую роль в культурной иерархии, право на которую было подвергнуто сомнению в 20-е гг. Условие сохранения политической лояльности оставалось решающим, и основанная на ней иерархия сталинской империи, связанная с царскими ценностными ориентирами, переняла некоторый порядок дореволюционной эпохи.

Украинцы со своим сильным крестьянским началом в эпоху между войнами так же стояли в социальной иерархии гораздо ниже русских и других более урбанизированных этносов, имевших свою промышленность. Культурное размежевание между украинцами и русскими выявилось отчетливее сначала вследствие роста национального самосознания революционных лет и украинизации 20-х гг. С индустриализацией и урбанизацией Украины положение украинцев в социальной иерархии улучшилось, а культурные границы с русскими снова были размыты.

Традиционная амбивалентность положения украинцев снова проявилась, когда при Сталине оживились русские национальные и имперские элементы. С одной стороны, их близость к русскому ядру обуславливала особо чувствительную реакцию на (предполагаемую) нелояльность или движение к национальному отделению. Это выразилось в особенно репрессивной советской политике по отношению к Украине в 30-е гг. и снова в 70-е. С точки зрения центра и русского общества украинские националисты петлюровцы и бандеровцы стали преемниками мазепинцев. «Удар ножом в спину», нанесенный Советскому Союзу украинским руководством в декабре 1991 года, вновь утвердил образ предателей-мазепинцев. С другой стороны, у лояльных украинцев, приспособившихся к русской культуре, и в Советском Союзе были хорошие шансы для карьеры. Хрущев отвел на время малороссам даже роль младших партнеров в правительстве и партии; политическое руководство воспринималось в то время неславянами как русско-украинское. Еще сегодня в России среди других этносов «ближнего зарубежья» белорусы и украинцы считаются особенно близкими родственниками, с которыми охотно сотрудничают и которым готовы идти на известные уступки. Их, однако, не ставят на один с собой уровень ни в социальном, ни в культурном плане и до сих пор не признают самостоятельными нациями со своими национальными государствами. Большинство русских все еще смотрит на украинцев как на малороссов, часть русской нации и не понимает, почему украинцы стремятся утвердить свой язык, свою культуру и свое собственное государство. Несмотря на урбанизацию и индустриализацию украинцы все еще считаются неразвитым крестьянским народом, хохлами. Правда, языковая, культурная и историческая близость привела к тому, что между русскими и украинцами почти нет этнических антагонизмов. Настоящая «дружба народов» возможна лишь тогда, когда русские признают в украинцах равноценную нацию.

1 См. Raeff M. Patterns of Russian Imperial Policy Toward the Nationalities, in: Allworth E. (ed.): Soviet Nationalities Problems. New York — London, 1971. P. 22 — 42; Starr S. F. Tsarist Government: The Imperial Dimention, in Azrael J. R. (ed.): Soviet Nationality Policies and Practices. New York, 1978, P. 3 — 38; Thaden E. C. Russia’s Western Borderlands, 1710 — 1870. Princeton 1984; Цимбаев Н. И. Россия и русские (национальный вопрос в Российской империи), в кн.: Русский народ: Историческая судьба в XX веке. Москва, 1993. С. 39 — 50; Lieven D. The Russian Empire and the Soviet Union as Imperial Polities // Journal of Contemporary History 30 (1995), P. 607 — 636; Kappeler A. Rubland als Vielvolkerreich. Entstehung, Geschichte, Zerfall. Miinchen, 1992. (Русское издание: Каппелер А. Россия — многонациональная империя. Возникновение, история, распад. М., Прогресс, 1996.) Я отсылаю в связи со статьей в целом к последней книге, в которой приведены основные источники и исследования, опубликованные до 1991 года.

2 См. Torke H.-J. The Unloved Alliance: Political Relations between Muscovy and Ukraine in the Seventeenth Century, in: Ukraine and Russia in their Historical Encounter. Ed. by Potichnyi P. J. et al. Edmonton 1992. P. 39 — 66; Kappeler A. Das Moskauer Reich des 17. Jahrhunderts und seine nichtrussischen Untertanen, in: Forschungen zur osteuropaischen Geschichte 50 (1995). P. 185 — 198.

3 cm. Saunders D. The Ukrainian Impact on Russian Culture 1750 — 1850. Edmonton 1985; Bushkovitch P. The Ukraine in Russian Culture 1790 — 1860: The Evidence of the Journals, in: Jahrbucher fur Geschichte Osteuropas 39 (1991). P. 339 — 363; Raeff M. Ukraine and Imperial Russia: Intellectual and Political Encounters from the Seventeenth to the Nineteenth Century, in: Ukraine and Russia. P. 69 — 85.

4 См. литературу, указанную в ссылке 1. Краткое резюме в: Каппелер А. Включение нерусских элит в российское дворянство XVI — XIX вв. Краткий обзор проблемы. В: Сословия и государственная власть в России. XVI — середина XIX вв. Международная конференция — Чтения памяти акад. Л. В. Черепнина. Тезисы докладов. Москва 1994. С. 215 — 225.

5 См. Kappeler A. Das Moskauer Reich.

6 О концепции см.: Armstrong J. A. Mobilized and Proletarian Diasporas // The American Political Science Review 70 (1976). S. 393 — 406.

7 Hroch M. Social Preconditions of National Revival in Europe. A Comparative Analysis of the Social Composition of Patriotic Groups among the Smaller European Nations. Cambridge 1985; Chlebowczyk J. On Small and Young Nations in Europe. Wroclaw, etc. 1980. Об украинцах: Rudnytsky I. L. Observations on the Problem of «Historical» and «Non-historical» Nations // Harvard Ukrainian Studies 5 (1981). P. 358 — 368; Grabowicz G. G. Some Further Observations on «Non-historical» Nations and «Incomplete» Literatures. A Reply, ibid. P. 369 — 388; Kappeler A. Ein «kleines Volk» von 25 Millionen: Die Ukrainer um 1900, in: Kleine Volker in der Geschichte Osteuropas. Festschrift fur GUnther StOkl zum 75. Geburtstag. Ed. by M. Alexander et al. Stuttgart 1991. P. 33 — 42; перевод в сокращении см. Journal of Ukrainian Studies 18 (1993). P. 85 — 92.

8 Kohut Z. E. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy. Imperial Absorption of the Hetmanate 1760s — 1830s. Cambridge, Mass. 1988; Saunders D. Op.cit; Raeff M. Some Observations on Russo-Ukrainian Relations in the 18th and Early 19th Centuries (Primarily Cultural from a Russian Perspective), in: Między wschodem a zachodem. Rzeczpospolita XVI — XVIII w. Studia ofiarowane Zb. Wójcikowi. Warszawa, 1993. P. 179 — 186.

9 Beauvois D. La bataille de la terre en Ukraine 1863 — 1914. Les Polonais et les conflits socio-ethniques. Lille 1993.

10 Общие работы по этому вопросу: Thaden E. С. (Ed.): Russification in the Baltic Provinces and Finland, 1855 — 1914. Princeton, 1981; Kappeler A. (Ed.): Die Russen. Ihr

Nationalbewubtsein in Geschichte und Gegenwart. Köln 1990; Weeks Th. R. The National World of Imperial Russia: Policy in the Kingdom of Poland and Western Provinces, 1894 — 1914. Ph. D. Diss. University of California, Berkeley 1992; Дьякин В. С. Национальный вопрос во внутренней политике царизма (XI (в.) // Вопросы истории 1995. № 9. С. 130 — 142.

11 Die Nationalitaten des Russischen Reiches in der Volkszahlung von 1897. Ed. by H. Bauer et al. Vol. A — B. Stuttgart 1991. Pp. 416 — 428. Термин инородцы в XIX веке с уничижительным оттенком употреблялся также по отношению к другим нерусским и неправославным этносам.

12 Die Nationalitaten. Vol. A. P. 166 — 171.

13 См. о более поздней фазе см: Andriewsky О. The Politics of National Identity. The Ukrainian Question in Russia, 1904 — 1912. Ph. D. Diss. Harvard 1991, а в целом Szporluk R. The Ukraine and Russia, in: Conq uest R. (ed.): The Last Empire. Nationality and the Soviet Future. Stanford 1986. P. 151 — 182.

14 См., например, Щеголев С. Н. Украинское движение как современный этап южно-русского сепаратизма. Киев 1912; Reshetar J. S., Jr. Ukrainian and Russian Perceptions of the Ukrainian Revolution, in: Ukraine and Russia. P. 140 — 164.

15 cm. Andriewsky O. Op. cit.

16 Thaden Ed. (ed.), Russification; Weeks Th. R. The National World; id. Defining Us and Them. Poles and Russians in the «Western Provinces», 1863 — 1914 // Slavic Review 53 (1994). P. 26 — 40; von Pistohlkors G. «Russifizierung» in den baltischen Provinzen und in Finnland im 19. und beginnenden 20. Jahrhundert // Zeitschrift fur Ostforschung 33 (1984). P. 592 — 606.

17 Эли Вейнерман, напротив, недавно выступил за расширенное трактование дефиниции. Он различает политическую, языковую, религиозную, культурную и этническую русификацию и подчеркивает, что все варианты были направлены на дальнейшую ассимиляцию (Russification in Imperial Russia: The Search for Ethnic Homogeneity in the Multinational State, unpubl. manuscript).

18 cm. Hind R. J. The Internal Colonial Concept // Comparative Studies in Society and History 26 (1984). P. 543 — 568, здесь Р. 554 — 560; Юрген Остерхаммель справедливо сетует, что концепция колониализма в отношении России и Советского Союза «до сих пор не дискутировалась с необходимой тщательностью»: Kolonialismus. Geschichte — Formen — Folgen. Mtinchen 1995. S. 122.

19 Михаїло Волобуев: До проблеми украінской экономіки // Більшовик України 1928, 2 — 3, цит. по Документи украінского комунізму. New York, 1962. P. 132 — 230; Hechter M. Internal Colonialism. The Celtic Fringe in British National Development 1536 — 1966. London 1975; Mace J. E. Communism and the Dilemmas of National Liberation. National Communism in Ukraine. 1918 — 1933. Cambridge, Mass. 1983. P. 161 — 190; Hind: The Internal.

20 Такие же аргументы приводил уже Rudnytsky I. L. The Role of the Ukraine in Modern History // Slavic Review 22 (1963). P. 204 — 205. Напротив, за применение колониальной парадигмы к истории Украины недавно высказался Grabowicz G. G. Framing the Contexts // Slavic Review 54 (1995). Pp. 676 — 679.

21 Beauvois D. La bataille de la terre.

22 cm. Wynn Ch. Workers, Strikes and Pogroms. The Donbass — Dnepr — Bend in Late Imperial Russia, 1870 — 1905. Princeton 1992; Weeks Th. Ukrainians and Official Russia. A Deafening Silence. Discussion Paper Conference. New York, Nov, 1994; Kappeler A. Ukrainians and Germans in Southern Ukraine, 1870s to 1914, in: German-Ukrainian Relations in Historical Perspective. Ed. by Hans-Joachim Torke and John-Paul Himka. Edmonton & Toronto, 1994. P. 60 — 61.

Источник

Познавательный информационно-развлекательный портал

андреас каппелер россия многонациональная империя возникновение история распад

Андреас Каппелер «Россия – многонациональная империя»: некоторые размышления восемь лет спустя после публикации книги

Читайте также

§ 32 – 33. МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ

ИСТОРИЯ НАХОДКИ И ПУБЛИКАЦИИ «ВЛЕСОВОЙ КНИГИ» ЗА РУБЕЖОМ

5.2. Поучительная история публикации книги И. Ньютона

18. Некоторые размышления о Гражданской войне в России

Некоторые предварительные разъяснения и размышления

Некоторые размышления, касающиеся «Кремлевского заговора»

Дума о браке. Россия многонациональная

МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ РОССИЯ

ЧАСТЬ IV. НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Андреас Каппелер Формирование Российской империи в XV – начале XVIII века: наследство Руси, Византии и Орды

МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ РОССИЯ

1. Россия — многонациональная империя

Название книги

Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма (сборник)

Могильнер Марина

Герасимов Илья

Семенов Александр

Андреас Каппелер «Россия – многонациональная империя»: некоторые размышления восемь лет спустя после публикации книги

МАЗЕПИНЦЫ, МАЛОРОССЫ, ХОХЛЫ: УКРАИНЦЫ В ЭТНИЧЕСКОЙ ИЕРАРХИИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Добавить комментарий Отменить ответ

Андреас Каппелер «Россия – многонациональная империя»: некоторые размышления восемь лет спустя после публикации книги

Читайте также

§ 32 – 33. МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ

ИСТОРИЯ НАХОДКИ И ПУБЛИКАЦИИ «ВЛЕСОВОЙ КНИГИ» ЗА РУБЕЖОМ

5.2. Поучительная история публикации книги И. Ньютона

18. Некоторые размышления о Гражданской войне в России

Некоторые предварительные разъяснения и размышления

Некоторые размышления, касающиеся «Кремлевского заговора»

Дума о браке. Россия многонациональная

МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ РОССИЯ

ЧАСТЬ IV. НЕКОТОРЫЕ СВЕДЕНИЯ ДЛЯ РАЗМЫШЛЕНИЯ

Андреас Каппелер Формирование Российской империи в XV – начале XVIII века: наследство Руси, Византии и Орды

МНОГОНАЦИОНАЛЬНАЯ РОССИЯ

1. Россия — многонациональная империя

Название книги

Мифы и заблуждения в изучении империи и национализма (сборник)

Могильнер Марина

Герасимов Илья

Семенов Александр

Андреас Каппелер «Россия – многонациональная империя»: некоторые размышления восемь лет спустя после публикации книги

МАЗЕПИНЦЫ, МАЛОРОССЫ, ХОХЛЫ: УКРАИНЦЫ В ЭТНИЧЕСКОЙ ИЕРАРХИИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Вам также понравится

антони ван левенгук история микробиологии

андре моруа биография кратко

С чего начинается фонетический разбор

Добавить комментарий Отменить ответ