андокид речи или история святотатцев
Андокид речи или история святотатцев
Тюркский фактор в истории и этногенезе украинцев и их предков
Салон красоты мадам попаданки
Бытовуха. Здесь любовная линия не на первом плане. Книга больше о бизнесе. Всё у героини хорошо и все ей помогают. В конце у неё уже немалое количество друзей и товарищей. А вообще концовка сахарный
Черный Георгин для Королевы
Малышка для криминального «Малыша» (СИ)
И всё, это что не дописали. Странное окончание
Когда закончится август [ЛП]
История замечательная, но то ли автор не дотянула, то ли перевод. Не получилось из героини «спасательницы души». Да, она милая, заботливая и откровенная, в чём-то совершенный ребёнок, в чём-то умудрённая
здравствуйте как скачать книгув формате мп3
Случайностей у судьбы не бывает
Мне не понравилось. Язык скучный, сюжет шаблонный, все довольно примитивно. Не дочитала, бросила
Речи, или история святотатцев
Рейтинг: 0.0/5 (Всего голосов: 0)
Аннотация
Аттический оратор Андокид входит в число 10 ораторов, уже в античности признаваемых классическими. В перечне таковых он стоит вторым, после Антифонта. Особо уважаемым он не был, уже в древности его считали довольно посредственным оратором, среди десяти — пожалуй, наихудшим. Кроме того, в жизни он был отнюдь не профессиональным ритором, но политическим авантюристом.
К речам прилагаются параллельные свидетельства античных авторов и так называемые «стелы гермокопидов» — перечни изъятого у виновных по делу о святотатстве с их оценкой, дающие понять, что сколько стоило в Афинах на рубеже V-IV вв. до н.э
Э.Д.Фролов. Из истории политической борьбы в Афинах в
конце V века до н.э. (Андокид и процесс гермокопидов) 5
Андокид. Речи
I. О мистериях 33
II. О своем возвращении 81
III. О мире с лакедемонянами 91
IV. Против Алквиада 104
Приложения 191
Примечания 196
Словарь специальных терминов 222
Указатель имен и географических названий 230
Послесловие 245
Библиогафия 248
Андокид речи или история святотатцев
Оратор Андокид и процессы по обвинению в нечестии ( ajsevbeia ) в Афинах на рубеже V-IV вв. до н.э.
С некоторыми изменениями статья опубликована в Вестнике СПбГУ, серия 2, 1996, выпуск 3 ( № 16), с. 23-36
Семья Леогора была достаточно состоятельной. Она владела домом в Афинах, у храма Форбанта (And. I, 62), где кроме самого Леогора и Андокида постоянно жили и другие родственники, например, Хармид, сверстник и двоюродный брат Андокида, с самого детства, по словам последнего, воспитывавшийся в их доме (I, 48). Полагаясь на характеристику Андокида, можно предположить, что это был старинный, «древнейший из всех» домов в округе, принадлежавший на протяжении нескольких поколений членам одного рода (I, 147). О хорошей сохранности этого дома свидетельствует то, что именно его в период отсутствия Андокида в Афинах выбрал для себя Клеофонт, один из влиятельных вождей афинской демократии в последние годы Пелопоннесской войны, представитель богатых торгово-промышленных слоев (And. I, 146).
Андокид вступил в гетерию еще задолго до 415 г. Исходя из вышеуказанной даты его рождения это могло произойти где-то после 422 г., 8 когда, став эфебом, он мог вести тот бурный образ жизни, на который неоднократно жалуются античные авторы и, в частности, Аристофан во «Всадниках». Свидетельством тому могут служить слова Псевдо-Плутарха и о самом Андокиде : «Дело в том, что еще раньше он, будучи человеком распущенным, во время ночной гулянки, разбил какую-то из статуй богов» (Vitae X or., II, 4).
Следующий донос, сделанный Диоклидом, оказался для Андокида губительным. Диоклид изображается в речи «О мистериях» бессовестным и продажным человеком, которого ни в коей мере не беспокоили ни безопасность города, поставленная под угрозу этим нечестивым преступлением, ни оскорбление, нанесенное богам, а только собственная выгода. Весь эпизод с этим доносом обрисован очень ярко, несмотря на прошедшие полтора десятка лет, и при той впечатлительности, которая была характерна для афинян, можно себе представить какое воздействие могла произвести на слушателей речь Андокида. Судя по всему, Андокид использует для реконструкции событий того времени текст официального доноса, представленного Диоклидом, и материалы следствия. 13
После доноса Андокида о гермах следователи и булевты проверили сообщенные им факты и нашли, что они соответствуют действительности (Thuc. VI, 61, 1). Диоклид был вызван на заседание комиссии и сразу же сознался во лжи, назвав при этом тех, кто подговорил его выступить с такими показаниями. Это были Алкивиад из дема Фегунт, по-видимому, двоюродный брат стратега Алкивиада, 20 и Амиант с Эгины (And. I, 65), которые бежав, тем самым, с точки зрения афинян, подтвердили свою виновность. Таким образом, донос Диоклида носил откровенный характер сведения личных или политических счетов. Здесь же, кстати, необходимо отметить, что побудительным мотивом как для самого Андокида, так и для других доносчиков, выступает не столько оскорбленное религиозное чувство и желание отомстить за обиду, нанесенную богам родного города, сколько вполне тривиальные причины. И хотя афиняне, как и остальные греки, верили, что общество находится в опасности, пока нечестивое деяние одного или нескольких его членов остается ненаказанным (Soph. Oed. Tyr., II, 95; Xen. Hiero, 4, 4), они все же отправляют экспедицию в Сицилию, среди участников которой находятся подозреваемые в совершении святотатства. Тем уместнее, казалось бы, проявление осторожности в отношении такой акции, поскольку божество, которому было нанесено оскорбление, являлось покровителем путешественников. 21 Объяснение этому, видимо, надо искать в свидетельстве Фукидида об ослаблении веры большинства афинян в справедливое божественное воздаяние, которая особенно сильно пошатнулась в период чумы в Афинах, так что не было уже ни прежнего почитания богов, ни страха перед ними (II, 53, 4).
Кроме того, можно предположить, что участники этих религиозных преступлений, в основном, относились к разным кругам афинского общества. Те, кто был обвинен (может быть и правомерно, так как у нас есть свидетельства неоднократности таких эксцессов в Афинах 26 ) в профанации мистерий, принадлежали к более высокому кругу афинских аристократов, типа Алкивиада, претендующих на жреческие должности или на близость к богам благодаря своему происхождению. А те, кто был обвинен в разрушении герм были, в большинстве своем, из числа аристократов средней родовитости, входивших в различные гетерии и, в том числе, гетерию Эвфилета. Подобный поступок для них мог быть одновременно и реакционной выходкой против афинского демоса для нагнетения нервозной обстановки в городе перед обвинением Алкивиада (Plut. Alc., 18, 8) и «залогом верности, связанным с неслыханным в мире вероломством», как называет его сам Андокид (I, 67; cf. Thuc. III, 82, 6).
Точно мы знаем о двух таких попытках, предпринятых каждый раз после оказания своему городу какой-либо помощи, восхвалению которой почти полностью посвящена его речь «О возвращении», составленная в 407 г. В ней он с пафосом заявляет : «Я решил, что лучше всего для меня будет или совсем уйти из этой жизни или же оказать городу такую услугу, которая принесла бы мне, с вашего согласия, возможность вновь пользоваться гражданскими правами наравне с вами. И с этого времени везде, где дело было сопряжено с каким-либо риском, я не щадил ни себя самого, ни своего имущества» (II, 10-11).
Так, летом 411 г. Андокид, возможно, уже на своем собственном корабле (Ps.-Lys. VI, 49) доставил большое количество бревен для весел афинскому флоту, стоявшему тогда на Самосе, и продал их там, точно также как хлеб и медь, по себестоимости, хотя мог, используя обстоятельства, сделать это с большой выгодой для себя (And. II, 11). Можно предположить, что, несмотря на постоянно ведущиеся военные действия, Андокид выбрал для оказания помощи афинский гарнизон, расположенный на Самосе именно потому, что с кем-то из самосцев у него сохранялись узы гостеприимства еще со времен его деда, воевавшего там в 441-40 г.
После этого Андокид, по-видимому, сразу же приезжает в Афины, рассчитывая, как он сам пишет, на признательность властей за заботу об афинских интересах. Но дело принимает совершенно неожиданный для него оборот. О его приезде тотчас становится известно кому-то из членов Совета Четырехсот, захватившего власть в мае 411 г. Андокид был найден и арестован, и Писандр, который в 415 г. выступал в деле о гермах как «наипреданнейший» демократ (And. I, 36; cf. I, 27, 43), обвинил его в государственной измене (And. II, 14). Избежать казни он смог лишь дотронувшись до священных жертв на алтаре, но за этим последовало длительное заключение, окончившееся, по-видимому, лишь после восстановления демократии в Афинах в сентябре 411 г. (And. II, 12-15). Современные исследователи, рассматривая этот эпизод жизни Андокида, считают, что не следует понимать в прямом смысле его оговорку об ожидании благодарности от афинского государства как свидетельство стремления установить отношения с олигархическим Советом Четырехсот. 27 Скорее, по их мнению, это способ фиксирования даты его приезда в город (And. II, 11) и объяснения его последствий. Таким образом, отправляясь в Афины, Андокид мог не знать о смене власти и тем более о противостоянии Четырехсот и афинского флота на Самосе (And. II, 14). Когда же по прибытии его в город это стало очевидным, он, возможно, просто хотел, пользуясь сумятицей и неразберихой, погостить у своих близких, остававшихся в городе. Но присутствие Андокида в Афинах не осталось незамеченным для его старых врагов, которые и сообщили об этом властям. Псевдо-Лисий объясняет его возвращение тем, что он, совершив измену по отношению к царю Кития, был подвергнут аресту и пыткам, а когда ему удалось бежать, бог в качестве наказания «настолько отнял у него память, что он захотел вернуться к тем, кого обидел» (VI, 27).
Однако, процесс 400 г., возможно, остался для Андокида без последствий, поскольку обвинения, выдвинутые против него, носили откровенно надуманный характер, а главное, ввиду заступничества очень влиятельных в Афинах лиц, принадлежавших к демократической партии (And. I, 115, 121-122, 132, 135). Он продолжал, по-видимому, еще некоторое время достаточно активно участвовать в общественной жизни Афин, но, в конце концов, потерпел сокрушительное фиаско на политическом поприще, связанное с чрезвычайным посольством в Спарту в 391 г., когда афиняне в период ведения Коринфской войны начали переговоры о мире. Следствием этого явилось новое изгнание, что означало для него потерю всего, чего он с таким упорством добивался в течение почти десяти лет, прожитых в Афинах. Вероятно, это последнее изгнание Андокида произошло в том же 391 г. и после этого его след окончательно теряется и нам уже не дано узнать, где и как закончилась его жизнь. Именно перипетиями этой бурной жизни и определяются колебания в оценках личности, деятельности и творчества Андокида как в древности, так и в новое время. С точки зрения высокой науки или эстетики его речи являются столь же сомнительными образцами искусства, как и сомнительной выглядит его личность с точки зрения высокой морали. Тем не менее, для нас тип человека, воплощенный в Андокиде, оказывается весьма интересным, поскольку он является не умозрительной моделью, построенной по классическим канонам, а частью живой афинской действительности в переломную эпоху, приведшую античный мир к кризису.
С некоторыми изменениями статья опубликована в Вестнике СПбГУ, серия 2, 1996, выпуск 3 ( № 16), с. 23-36
1. Здесь и далее ссылки на речи Андокида даются по нумерации, принятой в издании Дж.Далмейды (Andocide. Discours / Texte (t. et trad. par G.Dalmeyda. Paris, 1930). Цитаты приведены по изданию : Андокид. Речи, или история святотатцев / Пер. и комм. Э.Д.Фролова. СПб, 1996. (назад)
2. Фролов Э.Д. Из истории политической борьбы в Афинах в конце V века до н.э. (Андокид и процесс гермокопидов) // Андокид. Речи, или история святотатцев / Пер. и комм. Э.Д.Фролова. СПб, 1996, с.23; Kennedy G.A. The oratory of Andocides // American journal of philology, Vol. 79, 1958, №I, p.40; cf. Jebb R.C. The Attic orators from Antiphon to Isaeos. Vol. I. London, 1876, p.127. (назад)
3. Фролов Э.Д. Из истории политической борьбы … с.23-25. (назад)
5. Фролов Э.Д. Из истории политической борьбы … с.13; Зельин К.К. Борьба политических группировок в Аттике в VI в. до н.э. М., 1964, с.116. (назад)
6. См., например : История греческой литературы / Под ред. С.И.Соболевского и др. Т. II. М., 1955, c.240; Jebb The Attic orators … p.71. (назад)
10. Дискуссию о дате начала экспедиции см. : Meritt B.D. The departure of Alcibiades for Sicily // American Journal of Archaeology, Vol.34, 1930, №2, р.141, 143. (назад)
11. MacDowell D.M. Andokides. On the mysteries / Text ed. with introd., comm. and append. by D.M.MacDowell. Oxford, 1962, р. 189. (назад)
12. Marr J.L. Andocides’ part in the mysteries and hermae affairs 415 B.C. // Classical Quaterly, N.S., Vol.21, 1971, №2, p.327. (назад)
14. Этот театр располагался в самом центре Афин, на южном склоне Акрополя, см. : Колобова К.М. Древний город Афины и его памятники. Л., 1961, c.262 слл. (назад)
15. Эта сумма в драхмах равняется 10 000, т.е. здесь речь идет именно о награде, постановление о которой было внесено по предложению Писандра. (назад)
16. Marr J.L. Andocides’ part in the mysteries and hermae affairs … p. 330, n.1. (назад)
17. Впрочем, Псевдо-Лисий оспаривает это утверждение Андокида, обвиняя его в том, что он довел до казни многих своих друзей и родственников своим доносом. Однако, этот автор отличается крайне негативным отношением к Андокиду, поэтому подобное заявление неудивительно (VI, 24). (назад)
18. По мнению Б.Штраусса, важное значение имел также конфликт отцов-детей, обострившийся к конце Пелопоннесской войны из-за громких обещаний и серьезных опасностей, которым подвергло государство молодое поколение, которое персонифицировалось Алкивиадом и Андокидом, ставшими символами Сицилийской экспедиции и кощунства над гермами, см. : Strauss B.S. Andocides’ On the mysteries and the theme of the father in late fifth-century Athens // Nomodeiktes. Greek studies in honor of M.Ostwald / Ed. by R.M.Rosen and J.Farrell. Ann Arbor, 1993. р.257, 261 ff.; idem. Fathers and sons in Athens : Ideology and society in the era of the Peloponnesian war. London, 1993, passim. (назад)
19. В Афинах в IV в. этот вопрос станет предметом активной дискуссии, cм. : Ruschenbusch E. Pavtrio» politeiva . Theseus, Drakon, Solon und Kleisthenes in Publizistik und Geschichtsschreibung des 5. und 4. Jahrhunderts v. Chr. // Historia, Bd.7, 1958, S.398-424. (назад)
20. Marr J.L. Andocides’ part in the mysteries and hermae affairs … р.328, n.2. (назад)
21. MacDowell D.M. Andokides … p.9. (назад)
22. Marr J.L. Andocides’ part in the mysteries and hermae affairs … passim. (назад)
23. MacDowell D.M. Andokides … p.173-176. (назад)
24. Kagan D. The peace of Nicias and the Sicilian expedition. Ithaca; London, 1981, p.201. (назад)
Речи, или история святотатцев (fb2)
Андокид Речи, или история святотатцев
ИЗ ИСТОРИИ ПОЛИТИЧЕСКОЙ БОРЬБЫ В АФИНАХ В КОНЦЕ V ВЕКА ДО Н. Э. (Андокид и процесс гермокопидов)
Летом 415 г. до н. э. [1] большая афинская экспедиция (136 военных кораблей, 5100 гоплитов, [2] 1300 легковооруженных воинов и 30 всадников) готовилась отплыть в Сицилию. Идея этого похода вынашивалась уже давно. Не добившись решающих успехов в первый период Пелопоннесской войны, афиняне стремились теперь к захвату обширных территорий на Западе с тем, чтобы с новыми силами повести наступление на Спарту и Пелопоннесский союз. Инициатором похода и душой всех приготовлений был видный политический деятель и полководец Алкивиад, пользовавшийся тог да большим влиянием среди афинских граждан. Выступив с предложением послать войска в Сицилию, он, по словам Плутарха, «быстро воодушевил и увлек молодых, старики рассказывали им о чудесах и диковинках, которые они увидит в походе, и повсюду в палестрах и на полукружных скамьях во множестве собирались люди, чертили на песке карту острова, обозначали местоположение Ливии и Карфагена» (Плутарх. Биография Алкивиада, 17, 4). Сам Алкивиад и еще два стратега — Никий и Ламах — были назначены командующими подготовляемой экспедицией, причем им были предоставлены неограниченные полномочия для ведения войны в Сицилии. Был найден и удобный повод для отправки экспедиции: еще в 416 г. к Афинам обратились за помощью жители маленького сицилийского городка Эгесты, терпевшие от притеснений сиракузян. Эгестяне давно уже были связаны с Афинами союзным договором, и, казалось, ничто не могло быть более естественным, чем стремление афинян протянуть руку помощи своим союзникам. Однако это был только предлог: «истиннейшим побуждением афинян, — писал Фукидид, — было стремление подчинить своей власти весь остров» (Фукидид, VI, 6, 1). За лицемерными фразами о помощи более слабым государствам скрывались далеко идущие планы агрессивной афинской демократии, стремившейся к захвату новых земель и к установлению политического и экономического господства Афин в Средиземноморье.
Экспедиция была уже почти готова, как вдруг в Афинах произошло событие, которое роковым образом повлияло на судьбу всего предприятия. В одну из ночей у большинства афинских герм — каменных столбов с изображением бога Гермеса — были повреждены лица. Кто-то надругался над этими священными статуями, которые стояли в большом количестве по всему городу — в храмах, на площадях, на перекрестках дорог и перед отдельными домами. Гермес считался покровителем путников, купцов и торговли, и культ его был одним из самых популярных в демократических Афинах. Естественно, что надругательство над гермами сильно встревожило массы суеверного народа в Афинах. «Происшествие это, — замечает Фукидид, — считалось тем более важным, что в нем усматривали предзнаменование относительно похода и вместе с тем заговор, направленный к государственному перевороту и к ниспровержению демократии» (Фукидид, VI, 27, 3). Началось судебное расследование, и были обещаны награды всем, кто сможет назвать имена виновных. Последовавшие затем доносы ничего не дали для выяснения странного происшествия с гермами, зато открылся ряд других преступлений против религии, в которых оказалось замешанным также и имя Алкивиада. В частности, были сделаны заявления о том, что в домах некоторых граждан справляются пародии на элевсинские мистерии. В числе виновных в этом преступлении назван был и Алкивиад. Немедленно этим обстоятельством воспользовались политические противники Алкивиада, а их у него было более чем достаточно: демократические лидеры не могли простить ему остракизма вождя радикальной демократии Гипербола (по-видимому, в 416 г., непосредственно перед началом подготовки Сицилийской экспедиции); возрождавшаяся олигархия, в свою очередь, тяготилась исключительным влиянием Алкивиада среди афинского народа. Из-за происков недругов Алкивиада дело стало принимать серьезный характер. Алкивиад потребовал немедленного суда, стремясь реабилитировать себя еще до того, как флот отправится в поход. При этом он рассчитывал на сочувствие и поддержку преданного ему войска. Однако по той же причине враги Алкивиада стремились затянуть процесс и не допустить судебного разбирательства до тех пор, пока армия и флот не покинут Афины. Им удалось склонить на свою сторону народное собрание; было принято решение, чтобы Алкивиад отправился в Сицилию, а перед судом предстал бы по окончании похода, после своего возвращения в Афины. Ничего не добившись, Алкивиад летом 415 г. отплыл вместе с флотом в Сицилию.
Отъезд Алкивиада развязал руки его врагам. Расследование по делу о гермах и о мистериях пошло более быстрыми темпами. Донос следовал за доносом, многие были арестованы и заключены в тюрьму, повсюду гражданам мерещились заговоры, направленные на ниспровержение демократии и на установление олигархии или тирании. Всеобщая паника, искусно подогреваемая определенными кругами, все увеличивалась, тем более, что истинных виновников происшествия с гермами так и не удавалось обнаружить. И вот в этот момент один из заключенных, юноша из знатного афинского рода по имени Андокид, заручившись предварительно обещанием амнистии, выступил с заявлением, в котором всю вину в деле с гермами возложил на членов одного из тайных олигархических обществ (гетерий), к которому и сам он принадлежал. Трудно судить, насколько все его показания были правдивы, но в целом, по-видимому, они соответствовали действительности. Руководители демократии во всяком случае с готовностью воспользовались этим доносом, найдя в нем выход из создавшегося положения. Немедленно были произведены дополнительные аресты. Лица, на которых показал Андокид, были преданы суду и приговорены к смертной казни, а имущество их было конфисковано и продано с торгов. Сам Андокид и прочие арестованные по делу о гермах были освобождены.
Последствия Андокидова доноса не замедлили сказаться. Раз было установлено, что бесчинство над гермами — дело рук знатной молодежи, принадлежащей к олигархическим клубам, причастность Алкивиада к преступлениям, связанным с профанацией мистерий, стала казаться все более и более вероятной. Он также принадлежал к знатному роду, его связи с золотой афинской молодежью были общеизвестны, а его широкий и подчас скандальный образ жизни не раз уже вызывал нарекания со стороны суровых ревнителей строгой старины. Дело против Алкивиада было возбуждено с новой силой. Вскоре в Сицилию был послан специальный государственный корабль «Саламиния» с приказом Алкивиаду явиться на суд в Афины. Алкивиад подчинился, но по дороге на родину, в италийском городе Фуриях, скрылся от своих провожатых и бежал в Пелопоннес. Несомненно, он понимал, что в Афинах, лишенный поддержки преданного ему войска, он легко станет жертвой политических интриг своих противников, и потому предпочел добровольное изгнание сомнительному исходу борьбы на родине. Тем самым он как бы подтвердил основательность предъявленных ему обвинений. Афинское народное собрание заочно приговорило его к смертной казни с конфискацией всего имущества.
Трудно сказать, в какой степени предъявленные Алкивиаду обвинения соответствовали действительности. Зная образ жизни и поведение Алкивиада, мы не удивились бы, если бы эти обвинения оказались правдой. Одно несомненно: отзыв Алкивиада из Сицилии и бегство его в Пелопоннес причинили афинянам неисчислимые беды. Он был душою затеянного похода; с его отъездом дела афинян в Сицилии, и без того не блестящие, пошли еще хуже. Вялость и нерешительность Никия, который фактически остался главнокомандующим после отъезда Алкивиада, во многом способствовали поражению афинян в Сицилии. Сам Алкивиад, укрывшись в Спарте, в дальнейшем стал на путь прямой измены своему отечеству. Вместе с послами коринфян и сиракузян он настойчиво побуждал спартанское правительство к новому выступлению против Афин. Он же посоветовал спартанцам захватить и укрепить Декелею, небольшое местечко в Аттике, в 20 км к северу от Афин. Опираясь на Декелею, спартанские войска стали систематически разорять сельскую территорию Афин; постепенно они сжали Афины в кольцо голодной блокады и в конце концов заставили сдаться.
Важно отметить при этом, что произведения Андокида служат чуть ли не единственным источником для изучения процесса гермокопидов. Прочие свидетельства древних авторов (включая и Фукидида) в лучшем случае могут рассматриваться лишь как дополнительный материал. Что же касается надписей, содержащих списки имущества, конфискованного у «святотатцев», то они могут быть истолкованы надлежащим образом только при условии сопоставления их с сообщениями Андокида.
Жизнь Андокида, полная неожиданных перемен, изобиловала бурными взлетами и не менее опасными падениями. Это настоящий роман, начало и конец которого, к сожалению, не сохранились. В сущности, нам известна лишь часть, правда наиболее важная, жизни этого человека — с 415 по 391 г. Как жил он до этого и что сталось с ним после, мы не знаем, и предположения, высказанные на этот счет различными исследователями, остаются всего лишь догадками, более или менее вероятными.
Основной источник для биографии Андокида — это его речи. Кое-какие подробности, не всегда, впрочем, соответствующие действительности, имеются также в речи «Против Андокида», составленной неизвестным автором в IV в. (позднее эта речь была приписана оратору Лисию). Известный интерес представляет и биография Андокида в Псевдо-Плутарховых «Жизнеописаниях десяти ораторов», так как автор этого сочинения пользовался источниками, нам теперь недоступными, в частности историческими трудами Гелланика (V в.), Кратиппа (конец V-начало IV вв.) и Филохора (конец IV-начало III в.). Небольшое сообщение об Андокиде, имеющееся в «Библиотеке» византийского патриарха Фотия (IX в. н. э.), целиком основано на этом сочинении Псевдо-Плутарха.
Все эти материалы, исходят ли они от самого Андокида или от других авторов, в высшей степени ненадежны и требуют особой осторожности при обращении: они либо заведомо тенденциозны (Андокид и Псевдо-Лисий), либо двусмысленны и неточны (Псевдо-Плутарх и Фотий). Это создает значительные трудности для историка, пытающеюся воссоздать подлинную биографию Андокида — человека и гражданина, оратора и политического деятеля.
Андокид был последним отпрыском древнего и очень знатного аттического рода, который, по преданию, восходил через Одиссея к самому богу Гермесу. Чистокровный афинянин, Андокид принадлежал к дему Кидатены, входившему в состав филы Пандиониды и включавшему в себя район города Афин к северу и северо-востоку от Акрополя.
Предки Андокида, о которых он сам неоднократно с гордостью вспоминает в своих речах, играли видную роль в политической жизни Афин. Его прадед Леогор был непримиримым врагом Писистратидов, за что подвергся с их стороны гонениям. Дед Андокида, тоже Андокид, в 446/5 г. был стратегом и одним из десяти послов, которые вели в Спарте переговоры о заключении так называемого «Тридцатилетнего мира». В 441/40 г. он снова исполнял должность стратега, причем его коллегами по ведению войны на острове Самосе были, между прочим, Перикл и Софокл. Насколько заметной фигурой был в Афинах дед Андокида, показывает тот факт, что его имя встречается на одном из вотивных черепков, поданных во время остракизма 444/3 г. Известно, что тогда остракизму был подвергнут главный противник Перикла, вождь аристократической партии Фукидид, сын Мелесия. Сохранился также черепок с именем Тисандра, очевидно, деда Андокида со стороны матери. Известен был и отец Андокида Леогор; правда, его известность была особого рода: он прославился не столько подвигами на военном или дипломатическом поприще, сколько роскошными пирами и безумными тратами на гетер. Его фигура неоднократно служила предметом насмешек для древних комедиографов.
Год рождения Андокида в точности неизвестен. По словам Псевдо-Плутарха, «он достиг расцвета в одно время с философом Сократом. Рождение его падает на 78-ю Олимпиаду, когда архонтом в Афинах был Феогенид (468/7 г. — Э. Ц.), так что он старше Лисия, вероятно, лет на десять» (Псевдо-Плутарх. Жизнеописания десяти ораторов, И, 15). Однако эта «точная» на первый взгляд дата не приемлема, так как она противоречит ряду других свидетельств. Дело в том, что автор приписываемой Лисию речи «Против Андокида» определенно утверждает, что в момент процесса о мистериях (399 г.) Андокиду было «от роду уже сорок лет с лишком» (Псевдо-Лисий, VI, 46). С другой стороны, сам Андокид свидетельствует, что в 415 г. он был еще очень молод (Андокид, II, 7), а в 399 г. у него еще не было детей (Андокид, I, 148). Поэтому большинство исследователей с полным правом отвергает дату рождения Андокида, предложенную автором «Жизнеописаний десяти ораторов», и сходится на том, что рождение нашего оратора следует отнести к значительно более позднему времени, приблизительно к 440 г.
О первом периоде жизни Андокида — до процесса гермокопидов — почти ничего неизвестно. Знатное происхождение и большое состояние позволили ему получить хорошее по тому времени образование. Он превосходно знал древних и новых поэтов и был знаком, хотя, быть может, и несколько поверхностно, с начатками ораторского искусства. Впрочем, теория красноречия никогда особенно его не интересовала, и его первые шаги на поприще оратора были связаны не столько со стремлениями найти какие-то новые приемы и формы ораторского искусства (что, например, характерно для его знаменитых предшественников — сицилийцев Корака, Тисия, Горгия и афинянина Антифонта), сколько с конкретными вопросами политической борьбы.
По-видимому, задолго еще до 415 г. Андокид вступил в тайное олигархическое общество, которым руководил некий Эвфилет. Здесь, в кругу единомышленников, он читал свои первые произведения — памфлеты, направленные против демоса и его вождей. Сочинения эти до нас не дошли; сохранились лишь названия некоторых из них и отдельные небольшие отрывки, по которым, однако, вполне можно судить о характере и политической направленности речей молодого Андокида. Так, в одном из фрагментов (из речи под характерным заглавием: «К товарищам» [3] ) он нападает на афинян за то, что они «нашли останки Фемистокла и разбросали их по ветру» (фр. 3 в издании Ж. Далмейда). Этим, как правильно понял уже Плутарх, он стремился «возбудить сторонников олигархии против народа» (Плутарх. Биография Фемистокла, 32, 4). В другом фрагменте (неизвестно, из какого произведения) он, в несколько завуалированной форме, критикует демократию за способ ведения Пелопоннесской войны, с горечью повествуя о том, какие беды принесло поселянам вторжение неприятеля в Аттику (фр. 4). Наконец, еще в одном фрагменте (также неизвестно из какого сочинения) он со злобой обрушивается на вождя радикальной демократии Гипербола, называя его «чужеземцем и варваром» (фр. 5).
Будучи членом гетерии Эвфилета, Андокид оказался замешан в пресловутое дело с гермами. Правда, сам он, по-видимому, не участвовал в разрушении герм, но этому помешала лишь чистая случайность. Накануне, если верить его словам, он упал с лошади и сильно разбился. Во всяком случае, он заранее знал о готовившемся преступлении, но не донес об этом властям. Народ имел поэтому все основания считать его соучастником преступной выходки, которую совершили его товарищи.
Итак, политическая физиономия молодого Андокида для нас совершенно ясна: он «считался ненавистником народа и приверженцем олигархии» (Плутарх. Биография Алкивиада, 21, 2). Процесс гермокопидов оказался, однако, переломным моментом в его жизни. Признание, которое он совершил из страха за судьбу свою и своих близких, в дальнейшем стало для него источником многих бед и злоключений. Став доносчиком, он потерял своих старых друзей, но взамен не приобрел новых. Сторонники олигархии возненавидели его за поступок, который они естественно считали верхом вероломства. Демократы также не доверяли ему, ибо они не могли забыть его прежней жизни и прежнего образа мыслей. Наконец, беспринципные демагоги типа Писандра и Харикла, которые более всего раздували дело с гермами, не могли простить Андокиду, что он помешал осуществлению их личных планов. Происками этих людей первоначальное постановление народного собрания о предоставлении Андокиду «безопасности» [4] было фактически отменено. По предложению некоего Исотимида, народное собрание приняло теперь новое постановление, по которому люди, совершившие нечестие против богов и признавшиеся в этом, подвергались частичной атимии: им воспрещалось входить в храмы и появляться на городской площади. Хотя имя Андокида в постановлении не было названо и сам он впоследствии отрицал правомерность применения к нему мер, которые предусматривало это постановление, тем не менее ни для кого не было секретом, против кого в первую очередь были направлены эти меры. Дальнейшее пребывание на родине стало теперь для Андокида почти невозможным, и он вынужден был «добровольно» удалиться в изгнание.
В изгнании Андокид провел в общей сложности двенадцать лет, с 415 по 403/2 г. Вследствие вынужденного удаления из Афин дела его сильно пошатнулись. В речи «О мистериях» он с возмущением вспоминает, что, пока он был в изгнании, в его доме жил «фабрикант лир Клеофонт» (Андокид, I, 146), по-видимому, тот самый, который был руководителем демоса в последние годы Пелопоннесской войны. Конечно, из этого еще не следует, что имущество Андокида было конфисковано: Клеофонт мог сам захватить дом Андокида, пользуясь отсутствием хозяина. Однако, если даже собственность Андокида и не была конфискована, все равно пользоваться ею он фактически не мог. К тому же шла война, и если у него были какие-нибудь земельные владения в Аттике, они все равно должны были пострадать от вторжений неприятеля.
Все эти обстоятельства побудили Андокида обратиться к коммерции: он стал купцом и судовладельцем. Большую услугу оказали ему дружеские связи, издавна существовавшие между его семьей и влиятельными семьями в различных греческих городах. В особенности многим он был обязан македонскому царю Архелаю и правителю города Саламина на Кипре Эвагору. Первый разрешил ему в любом количестве рубить и вывозить из Македонии бревна для весел, второй предоставил ему убежище и одарил землею. Кипр вообще стал для Андокида второй родиной. Правда, и здесь, по-видимому, не обошлось без недоразумений. Древние писатели сообщают о каких-то ссорах Андокида с правителями кипрских городов, но насколько можно верить всем этим подчас просто фантастическим рассказам, судить трудно. Как бы то ни было, дружбою знатных покровителей и собственными усилиями Андокид поправил свои дела и к моменту возвращения в Афины снова был богатым человеком.
Между тем мысль о родине не давала ему покоя. Дважды за время изгнания он пытался добиться отмены псефизмы Исотимида, и каждый раз его попытки оканчивались неудачей. В начале 411 г. он поставил афинскому флоту на Самосе бревна для весел, хлеб и медь, запросив за все это минимальную цену. Затем, рассчитывая на благодарность, он поспешил в Афины. Однако он не знал, что там уже произошел государственный переворот и власть перешла в руки олигархическою «Совета Четырехсот» во главе с Антифонтом, Фринихом и Писандром, старым его врагом. Как только о его приезде стало известно олигархам, они немедленно арестовали его и заключили в тюрьму. Вновь пришедшее к власти демократическое правительство спасло его от верной смерти, но не отменило постановления Исотимида. Через некоторое время, по-видимому, в 407 г., Андокид повторил свою попытку. Приплыв в Афины, он добился разрешения выступить перед Советом и народным собранием. На секретном заседании Совета он обещал оказать афинскому государству помощь в организации хлебных транспортов с Кипра. За это, выступая перед народным собранием, [5] он просил отменить постановление Исотимида и подтвердить «безопасность», дарованную ему еще в 415 г. Речь его успеха не имела, и вновь он вынужден был удалиться в изгнание. Лишь спустя пять лет, после псефизмы Патроклида и всеобщей амнистии 403 г., он смог, наконец, возвратиться на родину.
В течение последующих трех лет он беспрепятственно пользовался всеми политическими правами афинского гражданина. Богатство, жизненный опыт и связи с влиятельными государственными деятелями обеспечили Андокиду должное место в политической жизни его родного города. В эти годы он всеми силами стремился заставить своих сограждан забыть о прошлых его ошибках и заблуждениях. Он с жаром исполнял довольно обременительные общественные повинности (литургии) и не отказывался от других весьма ответственных поручений. В 401 г. он был гимнасиархом во время Гефестий — праздника в честь бога Гефеста. Затем он возглавлял священные посольства афинян на Истмийские (весной 400 г.) и Олимпийские игры (летом того же года). Непосредственно за этим он был избран одним из казначеев священной казны богини Афины. Позднее враги Андокида с возмущением говорили о том, что сомнительное прошлое не мешало ему активно выступать в народном собрании, критиковать доляшостных лиц и входить в Совет с рекомендациями по поводу различных государственных дел. Конечно, не следует преувеличивать Значение и роль Андокида в политической жизни Афин. По правде говоря, он никогда не был крупным политиком: для этого ему слишком не хватало той внутренней твердости и принципиальности, без которых любая попытка добиться успеха на политическом поприще заранее обречена на провал. И все же нельзя сомневаться в том, что участие Андокида в общественной жизни Афин в этот период было весьма активным; его связи с виднейшими лидерами демократии прямо подтверждаются ходом процесса о мистериях (399 г.).
Основными источниками по процессу 399 г. являются речи Андокида «О мистериях» и Псевдо-Лисия «Против Андокида» — свидетельства, как уже отмечалось, в высшей степени тенденциозные. Поэтому история процесса может быть восстановлена лишь в самых общих чертах.
По-видимому, активные выступления на политической арене сочетались у Андокида с не менее решительными действиями на поприще финансовом и экономическом. Как всякий богатый человек, он, естественно, был заинтересован в дальнейшем увеличении своего состояния. Привычный ко всякого рода спекуляциям, он обратился теперь к занятию откупами. На очередном аукционе ему удалось, в компании с какими-то дельцами, взять на откуп сбор двухпроцентной торговой пошлины. Этим успехом он нажил себе врагов среди других откупщиков, таких же, как и он, финансовых воротил, стремившихся нажиться на государственных доходах. Эти люди решили во что бы то ни стало убрать с дороги опасного конкурента. Руководителем всех интриг и заговоров, направленных против Андокида, стал Каллий, сын Гиппоника, богатый и знатный афинянин, не брезговавший никакими делами, если только они сулили ему выгоду.
У Каллия были и личные счеты с Андокидом. Незадолго перед тем в Сицилии умер дядя Андокида Эпилик. С притязаниями на руку его дочери выступили Андокид и Каллий, действовавший в данном случае от имени своего сына, которого он хотел женить на этой эпиклере. Начался судебный процесс, который грозил сильно затянуться. Наступила осень и приближалось время, когда в Афинах справляли великие мистерии — большой праздник в честь богини Деметры и дочери ее Коры. И вот тут Каллий решил одним ударом раз и навсегда покончить с Андокидом. В то время как Андокид вместе с другими посвященными в мистерии находился в Элевсине, Каллий через подставных лиц подал на него жалобу афинскому архонту-царю. Андоида обвинили в том, что он принял участие в элевсинских мистериях и таким образом нарушил старое постановление Исотимида, запрещавшее святотатцам входить в храмы и показываться на площадях. Затем, когда он уже вернулся из Элевсина в Афины, ему было предъявлено — теперь уже лично Каллием — новое обвинение в том, что он положил в знак мольбы о пощаде масличную ветвь в Элевсинском храме в Афинах и таким образом нарушил закон, который запрещал класть масличную ветвь на алтарь храма во время элевсинских мистерий. Главным обвинителем на процессе выступал некий Кефисий, соавторами обвинения были Мелет и Эпихар. В речи «О мистериях», произнесенной на этом процессе, Андокид доказал формальную неосновательность предъявленных ему обвинений и, опираясь на солидную поддержку вождей демократической партии Анита и Кефала, с успехом выиграл дело.
В последующие годы политическая активность Андокида несомненно должна была возрасти: выиграв такое трудное дело, он теперь должен был чувствовать себя более чем когда-либо уверенно. К сожалению, вплоть до 392/1 г. мы не располагаем никакими сведениями о его жизни. Лишь в этом году он снова на короткое время выступает перед нами из мрака неизвестности с тем, однако, чтобы сразу же снова исчезнуть — теперь уже навсегда.
К этому времени Афины оказались втянутыми в так называемую Коринфскую войну (395-387 гг.), в которой против Спарты, тогдашнего гегемона Греции, выступила при поддержке Персии целая коалиция — Беотия, Афины, Коринф, Аргос, Мегары и ряд других государств. В первые годы войны Афины добились определенных успехов: были восстановлены разрушенные в 404 г. Длинные стены, заново отстроен большой флот и воссоединены с Афинами острова Лемнос, Имброс и Скирос. Не желая дальше рисковать сделанными приобретениями, афинское правительство все больше начинало подумывать о мире, тем более, что беотийцы и аргивяне еще ранее завязали сепаратные переговоры со Спартой.
Обратимся теперь к литературному наследству Андокида. Под его именем дошли до нас четыре речи: I. «О мистериях» (399 г.); II. «О своем возвращении» (407 г.); III. «О мире с лакедемонянами» (391 г.) и IV. «Против Алкивиада». Нумерация речей традиционная; она основана на том порядке, в котором принято помещать эти речи в современных изданиях.
Еще в древности возникли сомнения в принадлежности речи «О мире с лакедемонянами» Андокиду. Впервые эти сомнения были высказаны известным литературоведом и историком Дионисием Галикарнасским (конец I в. до н. э. — начало I в. н. э.), а затем лексикографом Гарпократионом (II в. н. э.). По-видимому, их смущали довольно многочисленные исторические ошибки, встречающиеся в этой речи. Новые исследователи не склонны, однако, придавать этому обстоятельству такого большого значения. Дело в том, что Андокиду вообще свойственны некоторая небрежность и неаккуратность в изложении исторических событий: примеры тому можно найти не только в речи «О мире с лакедемонянами», но и в двух других речах, несомненно принадлежащих Андокиду, — «О мистериях» и «О своем возвращении». Поэтому современные исследователи с полным правом отвергают сомнения Дионисия и Гарпократиона и признают речь «О мире с лакедемонянами» подлинным творением Андокида.
Напротив, речь «Против Алкивиада», подлинность которой в древности, по-видимому, не вызывала сомнений, современными исследователями почти единодушно признается произведением не Андокида, а какого-то позднейшего софиста.
Сюжет этой речи таков: некто, выступающий от первого лица, заявляет, что троим гражданам — Алкивиаду, Никию и самому оратору — грозит остракизм, т. е. изгнание из Афин на десять лет; оратор стремится доказать, что человеком, заслуживающим изгнания, является вовсе не он, выступающий с этой речью, а Алкивиад (о Никии речь вообще не идет).
Все в этой речи вызывает недоумение. Читая ее, невольно задаешься вопросом: где, когда и кем могла быть произнесена такая речь? Известно, что при остракизме вся процедура суда сводилась к простому голосованию: никаких дебатов, никаких обвинительных и защитительных речей. Стало быть, в народном собрании такая речь не могла быть произнесена, а между тем из контекста следует, что оратор обращается именно ко всем афинянам. Далее, судя по некоторым данным, выступление оратора может быть приурочено, самое раннее, к осени 415 г.: в речи упоминается о порабощении афинянами острова Мелоса, что случилось в декабре 416 г., и о рождении у Алкивиада от пленной жительницы Мелоса сына, что могло произойти не ранее августа следующего года. Однако к этому времени Алкивиад и Никий давно уже были в Сицилии. Если даже допустить, что в наших расчетах есть неточности и что остракизм действительно имел место до Сицилийской экспедиции, то и тогда странным должно быть одно обстоятельство — единодушное молчание об этом событии всех других источников. А ведь остракизм угрожал не кому-нибудь, но Алкивиаду и Никию — виднейшим государственным деятелям Афин. Наконец, недоумение вызывает личность самого оратора. Если это был действительно Андокид, то позволительно спросить, как мог он, мало кому известный молодой человек, быть соперником Никия и Алкивиада? Как он мог, с другой стороны, побывать уже послом в Фессалии и Македонии, в Молоссии и Феспротии, в Италии и Сицилии, прославиться щедростью при исполнении различных литургий? Именно этим похваляется оратор в конце своей речи; однако если это был Андокид, то ему могло быть в 415 г. самое большее 25 лет. Все эти несуразности заставляют насторожиться.
С другой стороны, известно, что с конца V и особенно в IV в. все более и более стало входить в моду составление фиктивных обвинительных или защитительных речей. Речи эти писались post factum; они нигде не произносились и служили образцами риторической или памфлетной литературы. Политическая карьера, поведение и судьба Алкивиада, вокруг которого еще при жизни сложилась масса легенд и анекдотов, представляли для таких упражнений весьма благодатную тему. Достаточно сравнить в этом отношении две речи против Алкивиада Младшего, приписываемые Лисию (XIV и XV), и речь «Об упряжке» Исократа (XVI). Поэтому можно согласиться с мнением современных исследователей, которые полагают, что речь «Против Алкивиада», дошедшая до нас как речь Андокида, в действительности была написана каким-то софистом или ритором быть может, еще в IV в. Возможно, что лицом, которое, по мысли автора, должно было произносить эту речь, являлся Фэак — известный политический деятель, соперник Алкивиада, действительно побывавший послом и в Италии, и в Сицилии (см. Фукидид, V, 4-5; ср. Аристофан. Всадники, 1375 слл.; Плутарх. Биография Никия, 11, и Биография Алкивиада, 13).
Что касается обстоятельств, при которых были произнесены первые три речи, то об этом достаточно было сказано в связи с биографией Андокида. Напомним только, что, кроме этих, Андокидом были написаны и другие речи, от которых сохранились лишь незначительные отрьтки в виде цитат у позднейших писателей. Содержание некоторых фрагментов ясно указывает на то, что эти речи (или речь) были составлены Андокидом еще в бытность его членом олигархической гетерии (фрагменты 3-5). Прочие отрывки представляют отдельные слова, интересные для истории греческого языка, но ничего не дающие для характеристики произведений, откуда они взяты.
Несмотря на то, что ученые риторы позднеэллинистической эпохи включили Андокида в так называемый «Канон десяти аттических ораторов», отношение к нему всегда было более чем критическим. Политический авантюрист, Андокид всю жизнь должен был защищаться от обвинений своих врагов; дилетант в области красноречия, он занялся составлением речей главным образом потому, что к этому побуждала его жизненная необходимость. Он не был оратором по призванию и никогда особенно не стремился овладеть всеми тонкостями искусства красноречия. Суровые критики, истинные ценители искусства красноречия не могли простить ему этого. Они находили в его речах массу погрешностей против правильного литературного стиля, осуждали ею за неумелое построение речей, за излишнюю болтливость и злоупотребление поэтическими выражениями и оборотами. Характерным является в этом отношении отзыв Гермогена, софиста, автора популярных в поздней античности трудов по теории ораторского искусства (род. ок. 161 г. н. э.). «Андокид, — замечает Гермоген, — стремится быть политическим оратором, однако не очень-то в этом преуспевает. Ибо он чужд стремления расчленить свою речь посредством риторических фигур и не придерживается строгого порядка. Он часто приплетает несущественные подробности и пускается в беспорядочные рассуждения, ибо он пользуется вставками без должного выбора. Вследствие этого некоторые находили его болтливым и вообще неясным. Ему мало свойственны заботливость и стремление к порядку, как впрочем и истинный пафос, а что касается искусства в отношении метода изложения, то этим он владеет в малой, даже в очень малой степени, прочим же искусством и вовсе почти не владеет» (Об идеях, II, II, 12). Особенно низкого мнения об Андокиде были Квинтилиан (35-95 гг. н. э.) и Герод Аттик (101 — 177 гг. н. э.), оба — крупнейшие знатоки ораторского искусства. Герод Аттик на восторженные похвалы своих слушателей, сравнивавших его с знаменитыми десятью ораторами, «скромно» отвечал, что уж Андокида-то он во всяком случае лучше (Филострат. Жизнеописания софистов, II, I, 14).
Однако как раз то, что снижало ценность Андокида в глазах древних, — простота и близость к разговорному языку, — именно это делает его речи в высшей степени интересными для нашего времени. Подавляющее большинство современных исследователей, соглашаясь по целому ряду вопросов с древними критиками, считает, однако, что нельзя по отношению к Андокиду ограничиться только одной формальной критикой. Ученые новою времени правильно указывают на то, что Андокид может служить ценным источником для изучения разговорного языка образованных афинян. В его речах много подкупающей искренности, а живость, простота и естественность изложения делают его превосходным рассказчиком. Впрочем, на эту черту Андокида обращали внимание и в древности, до того как ученые педанты сделали его объектом своих насмешек и поучений. Еще Дионисий Галикарнасский справедливо противопоставлял искусственным архаизмам Фукидида и Платона живую и понятную современникам речь Андокида и Ксенофонта. Да и позднее Андокида читали и перечитывали и, видимо, находились ценители и для его простого и безыскуственного стиля. Иначе чем объяснить то обстоятельство, что его речи сохранились до нашего времени?
В заключение этой маленькой апологии приведем мнение английского филолога Дж. Магаффи, который, на наш взгляд, наиболее удачно ответил всем критикам Андокида, и древним, и новым. «Критика слога Андокида, — пишет Магаффи, — основана только на формальных и чисто технических взглядах риторов и, как мне кажется, не воздает полной справедливости оратору. Критики называют его слог простым, неприкрашенным, неправильным и лишенным метода и силы. Они подметили, что периоды его нередко принимают ненормальное построение и кончаются без связи с последующим; заметили у него частые отступления и отсутствие пропорциональности между различными частями его речей, жаловались, что хотя он и употреблял язык повседневной жизни и нередко бывал тривиален и комичен в своих изображениях, тем не менее часто прибегал к поэтическим приемам, несогласным со строгими правилами аттической прозы. Но, если мы вспомним, что речи ею были обнародованы не как образцы слога, а как памфлеты, защищающие характер и политические взгляды автора, не бывшего ни ритором, ни софистом, а просто образованным аристократом, то большинство этих обвинений падет само собою. Действительно, Андокид более всех аттических ораторов приближается к нашим понятиям о публичном красноречии. Нам понятно, однако, почему этот оратор был постоянно презираем блюстителями формы, писателями-теоретиками, которым мы обязаны всеми нашими сведениями об этой отрасли греческой литературы. Но критикам нашего времени делает мало чести, что они так слепо придерживаются подобных взглядов и не видят весьма интересных, даже как будто современных нам черт этого замечательного человека, единственного представителя дилетантического, непрофессионального красноречия в высших афинских классах». [6]
Помимо чисто литературного интереса, речи Андокида имеют, однако, для нас еще одну весьма существенную ценность: они являются превосходным источником для изучения внешней и особенно внутренней истории Афин в конце V-начале IV в. Экономика античного города и положение различных социальных групп, борьба партий и столкновения вождей, политические клубы и религиозные таинства, — все это так или иначе нашло отражение в речах Андокида. Более того, по некоторым из вопросов он вообще служит первым и чуть ли не единственным для своего времени источником, например, по истории государственного откупа в древних Афинах или, в еще большей степени, по истории элевсинских мистерий. Понятно, что все это делает речи Андокида важным дополнением к историческим трудам его современников — Фукидида и Ксенофонта. Внимательный читатель найдет в произведениях Андокида много любопытных и мало изученных подробностей из жизни греческого города за две с лишним тысячи лет до нашего времени.
В заключение еще несколько слов о рукописной традиции речей Андокида. Мы не знаем, издавал ли сам Андокид свои речи или же они стали публиковаться только после его смерти. Одно несомненно: речи Андокида содержали столь интересный и столь важный материал, что, конечно, не могли быть долгое время в забвении. Напротив, есть основания утверждать, что они уже очень скоро стали достоянием читающей публики. Эсхин, во всяком случае, при составлении своей речи «О преступном посольстве» (343 г.) уже широко использовал Андокида: из его речи «О мире с лакедемонянами» он почти целиком переписал § 3-9 (ср. Эсхин, II, 172-176). Очевидно, к этому времени уже существовали какие-то сборники речей Андокида. К сожалению, о их дальнейшей судьбе нам почти ничего не известно. Папирусные находки, обычно столь полезные, в данном случае ничем пока не помогли. Правда, на одном папирусе III в. н. э., [7] содержащем комментарий к утраченной комедии Аристофана, встречаются два небольших отрывка из речи «О мистериях» (§ 110 и 116), однако для истории текста это почти ничего не дает.
Таким образом, основным материалом для восстановления текста речей Андокида служат почти исключительно средневековые рукописи. При этом важнейшими рукописями являются две:
1) Codex Crippsianus [8] или Burneianus 95 (условно обозначается латинской буквой А). Эта рукопись содержит речи пяти аттических ораторов: Андокида, Исея, Динарха, Антифонта и Ликурга; датируется она XIII веком;
2) Codex Ambrosianus D 42 sup. (Q). Эта рукопись содержит III и IV речи Андокида, а также две речи Исея (I и II); датируется она XIV веком.
Кроме того, текст речей Андокида, рашю как и Антифонта, сохранен следующими рукописями:
3) Codex Laurentianus (В) XV века;
4) Codex Marcianus (L) XV века;
5) Codex Burneianus 96 (М) XV века;
6) Codex Vratislaviensis (Ж) XVI века.
Три последние рукописи, как это доказали немецкий филолог Т. Тальхейм [9] и русский ученый В. К. Ернштедт, [10] исходят из рукописи В, а та, в свою очередь, целиком основывается на рукописи А. Кроме того, в рукописи А различают поправки, сделанные двумя различными руками: более ранние — рукою самого переписчика, более поздние — рукою какого-то корректора. То же наблюдается и в рукописи Q.
Таким образом, самостоятельное значение имеют только две рукописи: А и Q. Текст издания Ж. Далмейда, положенный в основу публикуемого перевода, исходит преимущественно из рукописи А для речей I и II и из согласованного чтения рукописей А и Q для речей III и IV.
Перевод речей Андокида выполнен по критическому изданию Ш. Далмейда. [13] За Андокидом в хронологическом порядке помещены другие материалы, сообщаемые древними авторами о процессе гермокопидов. Часть этих материалов (Фукидид, Псевдо-Лисий, Плутарх) дается в уже имеющихся переводах, с незначительными, как правило чисто редакционными, изменениями (имена переводчиков указаны в примечаниях). Другая часть (Исократ, Диодор, Псевдо-Плутарх, Корнелий Непот) переведена заново для настоящего издания. Надписи переведены на русский язык впервые.
I. О мистериях
(8) Итак, я думаю сейчас, граждане, откуда начать защитительную речь: с последних ли событий, чтобы доказать, что меня привлекли к суду противозаконно, или с постановления Исотимида, чтобы доказать, что оно не имеет законной силы, или с законов и клятв, принятых вами ранее, или же просто с самого начала объяснить вам происшедшее. Более всего меня приводит в затруднение то, что не все вы, возможно, одинаково возмущены всеми выдвинутыми против меня обвинениями: вероятно, каждого из вас волнует какой-то один из пунктов обвинения, на который он и хотел бы прежде всего получить от меня разъяснения. Но сразу обо всем сказать невозможно. Поэтому мне кажется, что лучше всего объяснить вам все происшедшее с самого начала, не оставляя в стороне ничего. Ибо если вы правильно будете осведомлены о содеянном, то вы легко поймете, в чем оклеветали меня обвинители. (9) Решать по справедливости вы, я думаю, и сами готовы. Доверяя этому, я ведь и отважился на судебный процесс, ибо я видел, что вы и в частных, и в общественных делах превыше всего цените одно: выносить решения согласно клятвам. А это ведь только и связывает воедино наш город, вопреки желанию тех, кто не хочет, чтобы так было. Я же прошу вас вот о чем: выслушайте мою защитительную речь с благожелательностью и ни врагами мне не становитесь, ни сказанное мною не подозревайте, ни за словечками не охотьтесь, а, выслушав защитительную речь до конца, тогда уж и выносите такое решение, какое вы сочтете для вас самих лучшим и наиболее соответствующим клятвам. (10) Как я и обещал вам, граждане, я расскажу в своей защитительной речи обо всем с самого начала и прежде всего о самом деле, послужившем основанием для обвинения, из-за которого меня привлекли к суду и таким образом впутали в этот судебный процесс, — о мистериях, о том, что мною не было совершено ни нечестия никакого, ни доноса, ни признания и что я даже не знаю, какими были доносы тех, кто их сделал, ложными или соответствующими действительности. Обо всем этом я дам вам теперь свои разъяснения.
(11) Дело было во время народного собрания, на котором должны были выступить стратеги, отправлявшиеся в Сицилию — Никий, Ламах и Алкивиад. Флагманская триера Ламаха уже находилась на внешнем рейде, когда Пифоник встал и обратился к народу с речью: «Афиняне, вы вот отправляете сейчас такое большое войско с соответствующим снаряжением и намерены подвергнуть себя опасности, а Алкивиад, стратег, как я вам покажу, справляет мистерии вместе с другими в частном доме, и если вы предоставите соответствующим постановлением безопасность тому, для кого я попрошу, то слуга одного из этих людей, хотя и непосвященный, [16] расскажет вам здесь об этих мистериях. В противном случае делайте со мной все, что угодно, если я говорю неправду». (12) Хотя Алкивиад выступил с пространными возражениями и категорически отрицал все это, пританы решили: непосвященным удалиться, а самим идти за тем рабом, о котором говорил Пифоник. И они пошли и привели слугу Полемарха; имя ему было Андромах. После того как вынесли постановление о предоставлении ему безопасности, он рассказал, что мистерии происходят в доме Пулитиона; Алкивиад, Никиад и Мелет являются как раз теми, кто совершает их, а присутствуют вместе с ними и наблюдают за происходящим также и другие; присутствуют и рабы: он сам, его брат, Гикесий — флейтист и раб Мелета. (13) Вот о чем впервые сделал донос Андромах и вот каких людей он перечислил. Из них Полистрат был схвачен и казнен, прочие же спаслись бегством, и вы присудили их к смерти. Возьми же и зачитай мне их имена. [17]
Имена. На следующих донес Андромах: на Алкипиада, Никиада, Мелета, Архебиада, Архмппа, Диогена, Полистрата. Аристомена, Эония, Панэтия.
(14) Это, граждане, был первый донос: он был сделан Андромахом и касался этих людей. Позови же мне Диогнета. [18]
Был ли ты, Диогнет, следователем, когда Пифоник сделал перед народом заявление о сиершении Алкивиадом преступления против государства? — Был. — Так ты знаешь о доносе Андромаха, рассказавшего о том, что происходило в доме Пулитиона? — Знаю. — Имена людей тождественны с теми, на кого донес Андромах? — Тождественны.
(15) Однако произошел второй донос. Был здесь метек Тевкр, который тайно бежал в Мегары. Оттуда он вступает в сношения с Советом, обещая, что в случае, если ему предоставят безопасность, он сделает донос как о мистериях, ибо он сам был их участником и может указать тех, кто совершал их вместе с ним, так и о разрушении герм — все, что знает. После того как Совет, располагавший неограниченными полномочиями, вотировал свое согласие, за Тевкром отправились в Мегары. Доставленный сюда, он получил искомую безопасность и назвал тех, кто был вместе с ним. Все они в связи с доносом Тевкра вынуждены были бежать. Возьми же и зачитай мне их имена.
Имена. На следующих донес Тевкр·. на Фэдра, Гнифонида, Исонома, Гефестодора, Кефисодора, себя самого, Диогиета, Сминдирида, Филократа, Антифонта, Тнсарха, Пантакла.
Я прошу вас помнить, граждане, что и это все полностью подтверждено теперь перед вами.
(16) Далее, произошел третий донос. Жена Алкмеонида, бывшая также в свое время женой Дамона, — Агариста ей имя — донесла, что в доме Хармида, расположенном возле храма Зевса Олимпийского, справляют мистерии Алкивиад, Аксиох и Адимант; все они вынуждены были бежать из-за этого доноса.
(17) Произошел еще один донос. Лидиец, раб Ферекла из дема Фемак, донес, что мистерии происходят в доме его собственного господина, Ферекла, в Фемаке. Он дал перечень лиц и, между прочим, сказал, что мой отец тоже присутствует, но, закутавшись в одеяло, спит. Спевсипп, бывший членом Совета, предал их суду. Тогда мой отец, выставив поручителей, подал жалобу на Спевсиппа, обвинив его в противозаконных действиях. Дело разбиралось перед шестью тысячами афинян, [19] и из такого количества судей Спевсипп не набрал даже двухсот голосов. А кто убеждал и просил отца отважиться на этот процесс? Прежде всего я, а затем и другие родичи. (18) Позови же мне Каллия и Стефана.
Позови также Филиппа и Алексиппа. Ведь они родичи Акумена и Автократора, которые удалились в изгнание из-за доноса лидийца: Автократор является племянником одного, Акумен — дядей другого. Им надлежит ненавидеть того, кто изгнал их родичей, и знать, конечно, из-за кого те удалились в изгнание. Смотрите на них и свидетельствуйте, правду ли я говорю. [21]
(19) Вы выслушали, граждане, о том, что произошло, и свидетели подтвердили вам все это своими показаниями. Вспомните теперь, о чем осмелились говорить обвинители (ибо так и надлежит защищаться: напоминая о словах обвинителей, уличать их). Они заявили, что якобы я донес о мистериях и указал на своего отца как на одного из присутствующих, возведя таким образом донос на собственного родителя, — утверждение, на мой взгляд, всех чудовищнее и нечестивее. Кто, в самом деле, указал на него? Лидиец, раб Ферекла. А кто убедил отважиться на судебный процесс и не искать спасения в бегстве? Я, я, который горячо умолял его и обнимал его колени. (20) Да и чего ради я стал бы сначала доносить на своего отца, как эти люди утверждают, а затем умолять его отважиться на судебный процесс и таким образом претерпеть что-либо из-за меня? И отец мой разве согласился бы вести такой судебный процесс, в котором ему нельзя было бы избежать двух величайших зол? Ведь либо он сам погиб бы из-за меня, если бы сочли, что мой донос соответствует действительности, либо меня погубил бы, спасшись сам. Ибо закон гласил следующее: если кто донесет и донос окажется соответствующим действительности, пусть ему будет безопасность, если же донос окажется ложным, пусть умрет. Но, как бы то ни было, все вы знаете, что спасся и я, и мой отец. А это было бы невозможно, если бы я оказался доносчиком в деле, касающемся моего отца: ведь тогда либо я должен был бы погибнуть, либо он. (21) Да, кроме того, если бы даже отец и пожелал отважиться на судебный процесс, как вы думаете: друзья позволили бы ему остаться и поручились бы они за него? Не стали бы они скорее упрашивать и умолять его уехать куда-нибудь, где он мог бы и сам спастись, и меня не губить? (22) Однако даже тогда, когда отец мой преследовал Спевсиппа обвинением в противозаконных действиях, он говорил то же самое: что он никогда не приходил в Фемак к Фереклу. Он предлагал допросить под пыткой рабов, и тех, кто выдаст рабов на пытку, не уличать больше в том, что они не пожелали этого сделать, а тех, кто не пожелает, принудить. И вот, когда мой отец говорил это, как все вы знаете, что еще оставалось бы сказать Спевсиппу, если только эти люди говорят правду, как не следующее: «Леогор, чего ради ты говоришь о слугах? Не донес ли на тебя твой сын, вот этот самый, и не утверждает ли он, что ты бываешь в Фемаке? А ты [22] уличай своего отца, или тебе не будет безопасности!» Сказал бы это Спевсипп, граждане, или нет? Я думаю, что да. (23) Так вот, если я действительно выступал в суде или речь какая-нибудь шла обо мне, или донос какой-нибудь существует, сделанный мною, или письменное заявление, — не то что мое о другом, но если даже и другого кого обо мне, — то пусть всякий желающий выступит здесь и уличит меня. Но в том-то и дело, что я не знаю никого, кто был бы более нечестив и вероломен в своих словах, чем люди, которые сочли, что нужно только одно: иметь наглость выступить с обвинением; а что их смогут уличить во лжи, это их ничуть не заботило. (24) Конечно, если бы было правдой все, в чем они меня обвинили, вы гневались бы на меня и считали бы себя вправе наложить на меня самое тяжелое наказание. Точно так же я считаю справедливым, чтобы вы, зная, что они лгут, считали их негодяями. Будьте спокойны: уж если по самым главным пунктам выдвинутого ими обвинения они с очевидностью уличаются во лжи, то по тем пунктам, которые имеют много меньшее значение, я и подавно легко докажу вам, что они лгут.
(25) Вот каким образом произошли эти четыре доноса о мистериях. Что касается тех, кто вынужден был удалиться в изгнание в связи с каждым доносом, то я зачитал вам их имена, и свидетели подтвердили это своими показаниями. Однако, кроме того, я ради пущего вашего доверия, граждане, сделаю вот еще что. Ведь из тех, кто удалился в изгнание из-за мистерий, одни умерли в изгнании, другие же возвратились, находятся здесь и присутствуют сейчас по моему приглашению. (26) Так вот, во время моего выступления я предоставляю каждому желающему возможность уличить меня в том, что кто-либо из них был вынужден удалиться в изгнание из-за меня, или что я донес на кого-нибудь, или что каждый из них не был вынужден удалиться в изгнание в связи с теми доносами, на которые я вам указал. И если кто-нибудь уличит меня во лжи, делайте со мной все, что хотите. Я умолкаю и уступаю место, если кто-нибудь хочет выступить. [23]
(27) Ну а дальше, граждане, после того, как доносы были совершены, что сталось с наградами за них? Ведь согласно постановлению Клеонима они были установлены в тысячу драхм, согласно же постановлению Писандра — в десять тысяч. О них стали спорить как те, кто совершил доносы, так и Пифоник, утверждавший, что он первый сделал заявление о совершении преступления против государства, а также Андрокл, выступавший от имени Совета. [24] (28) Поэтому народ решил, чтобы споры были разрешены в суде фесмофегов гражданами, посвященными в мистерии, после того как они выслушают все о доносах, которые представил каждый доносчик. И оии присудили первую награду Андромаху, а вторую Тевкру, и получили во время Панафинейских состязаний: Андромах — десять тысяч драхм, а Тевкр — тысячу. Позови же мне свидетелей этого дела.
(29) Относительно мистерий, граждане, из-за которых меня привлекли к суду и в связи с чем вы, посвященные в мистерии, пришли сюда, мною было показано, что ни нечестия я не совершал никакого, ни доноса не производил ни на кого, ни признания не делал об этом никакого и что даже и нет у меня ни одного прегрешения по отношению к богиням [25] — ни большого, ни малого. А в этом ведь и важно вас убедить. Возьмите вы речи моих обвинителей: они иного тут вопили о всех этих страшных, прямо-таки ужасных вещах и разглагольствовали о том, какие наказания и кары претерпел каждый из тех, кто еще раньше поступил преступно и нечестиво по отношению к богиням. (30) Однако что из этих речей или дел имеет отношение ко мне? Ведь я еще больше, чем мои обвинители, осуждаю тех людей и считаю, что они должны были погибнуть именно потому, что совершили нечестие, тогда как я теперь должен спастись потому, что я ни в чем не согрешил. В противном случае было бы чудовищно, если бы вы гневались на меня за прегрешения других и, зная, что говорят мои враги, сочли бы клевету, возведенную на меня, сильнее правды. Ведь ясно, что совершившим подобные прегрешения не оправдаться в том, что они этого не делали: ибо допрос с пристрастием страшен, когда он ведется перед теми, кто уже все знает. Мне «е, напротив, в высшей степени приятно выступать с опровержением в таком деле, где не просьбами и не мольбами я должен обрести спасение и избавление от подобных обвинений, а изобличая речи обвинителей и напоминая вам о случившемся, — (31) вам, кто будет голосовать по моему делу, кто поклялся великими клятвами и призвал величайшие проклятия на себя и на детей своих в подтверждение того, что будет голосовать за справедливое решение по моему делу, кто, помимо всего прочего, посвящен в мистерии и видел святыни богинь. Вам я постоянно буду напоминать о случившемся, чтобы вы наказывали совершающих нечестие, но зато спасали тех, кто ни в чем не повинен. (32) Знайте же, что признать виновными в нечестии тех, кто ни в чем не повинен, есть не меньшее нечестие, чем оставить безнаказанными тех, кто действительно согрешил. Поэтому еще больше, чем обвинители, я заклинаю вас именем богинь, ради святынь, которые вы видели, и ради эллинов, которые приезжают сюда на праздник: если я совершил какое-нибудь нечестие, или сделал какое-нибудь признание, или донес на кого-нибудь из людей, или если другой кто-нибудь донес обо мне, то казните меня; я не стану просить о снисхождении. (33) Но если мною не было совершено никакого прегрешения, и я показываю это вам достаточно убедительно, то прошу вас тогда поставить об этом в известность всех эллинов и признать, что я оказался вовлеченным в этот судебный процесс несправедливо. Ибо, если вот этот самый Кефисий, который привлек меня к суду, не наберет пятой части голосов и подвергнется атимии, то нельзя будет ему, под страхом смерти, входить в святилище богинь. [26] Итак, если, по вашему мнению, я уже достаточно сказал в свою защиту по этому пункту обвинения, то дайте мне знать об этом, чтобы я с еще большим рвением мог защищаться по остальным пунктам.
(34) Что же касается разрушения статуй и доноса об этом, то я, как обещал вам, так и сделаю: объясню вам все происшедшее с самого начала. После того как Тевкр прибыл из Мегар и получил искомую безопасность, он донес как о мистериях все, что знал, так и о тех, кто разрушил статуи; при этом он перечислил восемнадцать человек. После того как он представил список этих людей, одним из них удалось спастись бегством, другие же были схвачены и казнены по доносу Тевкра. Зачитай же мне их имена.
(35) Имена. Тевкр в связи с делом о гермах донес на Эвктемона, Главкиппа, Эвримаха, Полиэвкта, Платона, Антидора, Хариппа, Феодора, Алкисфена, Менестрата, Эриксимаха, Эвфилета, Эвридаманта, Шерекла, Мелета, Тиманфа, Архидама, Теленика.
Из этих граждан одни возвратились и находятся здесь, другие умерли, но у них есть много родственников. Пусть всякий, кто пожелает из этих людей, выступит во время моей речи и попробует уличить меня в том, что кто-либо из тех граждан был вынужден удалиться в изгнание или погиб из-за меня.
(36) После того как это произошло, Писандр и Харикл, бывшие следователями и считавшиеся в то время людьми в высшей степени преданными народу, заявили, что случившееся не есть дело немногих лиц, но направлено на ниспровержение демократии, и что следует непременно продолжать начатое расследование. Город находился в таком состоянии, что всякий раз, когда глашатай возвещал о том, чтобы члены Совета шли в булевтерий, и спускал флаг, [27] то по одному и тому же сигналу члены Совета отправлялись в булевтерий, а граждане убегали с площади, каждый в страхе, чтобы его не схватили. (37) И вот, подстрекаемый несчастиями города, выступает в Совете Диоклид с заявлением о совершении преступления против государства. Он утверждает, что знает тех, кто разрушил гермы, и что было их до трехсот. И он рассказал, как он увидел и столкнулся с этим делом. Я прошу вас, граждане, обратить на это свое внимание и вспомнить, правду ли я говорю, и объяснить друг другу. Ведь те речи велись перед вами, и, стало быть, вы — мои свидетели в этом деле. (38) Так вот, Диоклид утверждал, что у него есть раб в Лаврии и что ему было нужно получить с него оброк. [28] Он встал очень рано и, ошибшись во времени, пошел; а было полнолуние. Когда он уже был у пропилеев Диониса, он увидел много людей, спускавшихся из Одеона в орхестру. [29] Испугавшись их, он зашел в тень и присел между колонной и стелой с медным изображением стратега. [30] Он увидел, что людей было до трехсот и что они стояли кругом группами по пятнадцать, а иные и по двадцать человек. Видя их при свете луны, он узнал лица большинства из них. (39) Таким образом, граждане, он прежде всего позаботился о том, — и это самое чудовищное, — чтобы в его власти было о ком угодно из афинян говорить, что он был среди тех людей, и о ком угодно — что не был. Увидя это, продолжал он, он пошел в Лаврий и на следующий день услышал о разрушении герм; и вот он сразу же понял, что это было делом тех людей. (40) Возвратившись в город, он нашел, что следователи уже выбраны и уже объявлены награды за донос в размере ста мин. Увидя сидевшего в кузнечной мастерской Эвфема, брата Каллия, сына Телокла, он отвел его в храм Гефеста и сказал ему то, что я вам уже рассказал: что он-де видел нас в ту ночь, но что он предпочел бы получить деньги не от государства, а от нас, потому что хочет иметь в нас друзей. По словам Диоклида, Эвфем заявил ему, что он хорошо сделал, рассказав обо всем, и предложил встретиться в доме Леогора: «Там, — заявил, по словам Диоклида, Эвфем, — ты сможешь познакомиться благодаря мне и с Андокидом, и с другими, с кем нужно». (41) На следующий день, рассказывает Диоклид, он пришел и стал стучаться в дверь, а мой отец как раз в этот момент выходил из дома и сказал ему: «Так это значит тебя они дожидаются? Не следует, конечно, отвергать дружбу таких людей». Сказав это, он, по словам Диоклида, ушел. (Таким способом Диоклид стремился погубить и отца моего, показав на него как на соучастника.) По словам Диоклида, мы сказали ему, что у нас решено дать ему два таланта серебра вместо ста мин, обещанных государством, а если мы добьемся того, чего желаем, то он будет одним из наших; и мы предложили в подтверждение этого дать взаимную клятву верности. (42) Он отвечал на это, что подумает. Затем мы предложили ему пойти к Каллию, сыну Телокла, чтобы и тот присутствовал при сговоре. (Так он старался погубить также моего зятя.) И вот, продолжал Диоклид, он пошел к Каллию и, согласившись на наши предложения, дал на Акрополе клятву верности, а мы, пообещав ему отдать деньги в следующем месяце, обманули и не отдали. Поэтому-то он и пришел теперь, чтобы донести о случившемся.
(43) Вот в чем состояло, граждане, сделанное Диоклидом заявление о свершении преступления против государства. Он перечислил имена тех людей, которых, как он утверждал, он узнал, — всего сорок два имени, причем первыми он назвал Мантифея и Апсефиона, бывших членами Совета и заседавших тогда в булевтерии, а затем и остальных. После этого выступил Писандр и заявил, что следует отменить постановление, принятое при Скамандрии, [31] и пытать на колесе тех, кто был перечислен, чтобы еще до наступления ночи знать имена всех. Совет шумно выразил одобрение его предложению. (44) Услышав это, Мантифей и Апсефион сели к очагу, умоляя не пытать их на колесе, а судить, выпустив на поруки.
(46) Так вот, прежде всего, граждане, пусть те из вас, кто присутствовал тогда, вспомнят об этом и расскажут другим; а затем позови мне тех, кто был тогда пританами — Филократа и других.
(47) Ну вот, а теперь я зачитаю вам имена тех, на кого заявил Диоклид, чтобы вы знали, сколько моих родичей он стремился погубить. И прежде всего его козни угрожали моему отцу, а затем моему зятю. На одного он показал как на соучастника, в доме же другого, по его словам, была сходка. Имена прочих вы сейчас услышите. Зачитай же им эти имена.
Хармид, сын Аристотеля
Это мой двоюродный брат: его мать и мой отец — брат и сестра.
Это двоюродный брат отца.
Каллий, сын Алкмеона
Двоюродный брат отца.
Брат Каллия, сына Телокла.
Фрииих, сын Орхесамсна [33]
И это двоюродный брат отца: их матери — сестры.
Всех этих людей Диоклид перечислил среди тех сорока граждан.
(48) Мы все были заключены в одну тюрьму. Наступила ночь, и тюрьма была заперта. Тогда пришли: к одному — мать, к другому — сестра, к третьему — жена и дети. Слышались крики и вопли людей, рыдающих и оплакивающих случившееся несчастье. И вот Хармид, мой двоюродный брат и сверстник, с детских лет воспитывавшийся в нашем доме, говорит мне: (49) «Андокид, ты видишь величину нынешних бедствий. В прежнее время мне не было необходимости говорить и огорчать тебя, теперь же я вынужден это сделать из-за случившегося с нами несчастья. Ведь те, с кем ты общался и с кем поддерживал связь, — все они вследствие обвинений, из-за которых гибнем и мы, либо уже погибли, либо бежали, признав тем самым свою вину. [34] (50) Так вот, если ты слышал что-либо о деле, которое произошло, то скажи и спаси, во-первых, самого себя, во-вторых, отца, которого ты должен любить более всего на свете, затем зятя — мужа твоей сестры, единственной у тебя, наконец, прочих родичей и близких людей, столь многочисленных, а также меня, кто в течение всей своей жизни никогда не доставлял тебе никаких огорчений и всегда был предан тебе и твоим интересам, что бы ни требовалось сделать». (51) Вот, граждане, что говорил Хармид. Все же остальные, и вместе, и каждый в отдельности, стали просить и умолять меня согласиться. И я подумал тогда про себя: «Со мной случилось самое страшное несчастье. Что же мне делать? Допустить, чтобы безвинно погибли мои родичи, чтобы они сами были казнены, а их имущество конфисковано, чтобы, кроме того, они были записаны на стелах как согрешившие перед богами, они, ни в чем из случившегося неповинные, чтобы триста афинян также подвергались опасности безвинно погибнуть, чтобы город пребывал в величайших несчастьях, а граждане подозревали друг друга, — или же рассказать афинянам обо всем, что я слышал от Эвфилета, который сам совершил это преступление?» (52) Кроме того, граждане, мне пришло в голову и вот еще какое соображение. Я подумал о тех, кто согрешил и совершил это дело: одни из них, вследствие доноса Тевкра, к тому времени уже погибли, другие бежали и заочно были приговорены к смертной казни. Из соучастников преступления оставалось лишь четверо, на которых Тевкр не донес: Панэтий, Хэредем, Диакрит, Лисистрат. (53) Естественно было думать, что они скорее всего окажутся в числе тех, на кого донес Диоклид: ведь они были друзьями людей, которых уже казнили. Для них спасение еще не было несомненным, тогда как для моих близких гибель была очевидна, если бы не нашлось никого, кто смог бы рассказать афинянам о случившемся. Поэтому мне казалось, что лучше будет по справедливости лишить отечества этих четырех, которые теперь живы, возвратились на родину и владеют своим имуществом, нежели допустить, чтобы безвинно погибли те. (54) Итак, если кому-нибудь из вас, граждане, или кому-либо из других афинян приходила раньше мысль, что я донес на своих товарищей для того, чтобы они погибли, а я сам спасся — ведь это именно и болтали обо мне враги, желая оклеветать меня, — то судите теперь обо всем этом на основании самих фактов. (55) В самом деле, сейчас я должен со всей правдивостью дать отчет в том, что было мною содеяно. Ведь здесь присутствуют те самые люди, кто согрешил и бежал, совершив такой проступок, кто знает лучше всего, лгу ли я или говорю правду, и кому позволено уличить меня во время моего выступления: я разрешаю это. Вы же должны узнать, что произошло тогда.
(70) Итак, относительно происшедших тогда событий вы выслушали все, и мною в моей защитительной речи было сказано достаточно, по крайней мере я склонен так думать. Однако, если кто-нибудь из вас желает еще каких-либо разъяснений и полагает, что по какому-либо вопросу было сказано недостаточно, или если я сам пропустил что-либо, то пусть кто-нибудь встанет и напомнит, и я отвечу тогда в своей защитительной речи и на этот вопрос. Теперь же я хочу дать вам разъяснения относительно законов. (71) Ведь этот самый Кефисий привлек меня к суду на основании существующего закона, а обвиняет согласно прежнему постановлению, предложенному Исотимидом и не имеющему ко мне никакого отношения. Ибо Исотимид предложил лишать доступа в храм тех, кто совершил нечестие и признался в этом. Мною же ничего такого не было сделано: ни нечестия я не совершал, ни признания в этом не делал. (72) Более того, я докажу вам, что это постановление отменено и не имеет законной силы. Правда, при этом моя защитительная речь примет такой характер, что если мне не удастся убедить вас, то буду наказан я сам, а если удастся, то окажется, что я выступал в защиту собственных врагов. Но зато будет сказана правда. (73) Так вот, после того, как наш флот был уничтожен [37] и началась осада, [38] вы обсудили вопрос об укреплении между гражданами взаимного согласия и решили возвратить права тем, кто ранее был подвергнут атимии; [39] предложение по этому вопросу внес Патроклид. Кто же были эти люди и каким образом каждый из них подвергся атимии? Я вам сейчас объясню. Одни из них задолжали казне деньги: это были все те, кто после исполнения государственной должности был присужден к штрафу за должностные преступления; или кто был присужден к штрафу за незаконный захват имущества, или за уголовное преступление, или за неповиновение властям; или кто, взяв у казны на откуп государственные доходы, не внес затем деньги; или кто поручился перед казной. Этим людям срок выплаты был девятая притания; в случае же неуплаты их долг увеличивался вдвое, а имущество продавалось. (74) Это был один из видов атимии. Другой состоял в том, что сами люди подвергались атимии, однако они продолжали владеть и пользоваться своим имуществом. Это были все те, кто был осужден за воровство или взятки: и сами они, и их потомство обязательно подвергались атимии. Также и все те, кто оставил строй; или кто был осужден за уклонение от воинской повинности, или за трусость, или за неучастие в морском сражении; [40] или кто бросил щит; или кто трижды был осужден за устные или трижды за письменные лжесвидетельства; или кто плохо обращался с родителями, — все они сами подвергались атимии, однако продолжали владеть своим имуществом. (75) Была также категория лиц, подвергнутых атимии по специальному предписанию. Это были все те, кто подвергался атимии не полной, а частичной: например, солдаты, которым за то, что они остались при тиранах [41] в городе, не разрешалось ни выступать в народном собрании, ни заседать в Совете, хотя в остальном они пользовались такими же правами, как и другие граждане. Они были подвергнуты атимии в указанном отношении, ибо таково было предписание, принятое на их счет. (76) Далее, одним не разрешалось вчинять иск, другим — производить донос, одним — заплывать в Геллеспонт, другим — в Ионию, некоторым было предписано не появляться на городской площади. Так вот, вы постановили: все это уничтожить — и самые предписания, и если где-нибудь есть какая копия, и дать друг другу на Акрополе заверения в согласии. Зачитай же мне постановление Патроклида, по которому все это произошло.
(77) Постановление. Патроклид сказал: так как афиняне постановили предоставить безопасность тому, кто будет выступать по вопросу о лицах, подвергнутых атимии, и должниках, ввиду чего можно теперь вносить и ставить на голосование соответствующие предложения, то пусть народ примет такое же решение, какое было принято во время Мидийских войн: [42] тогда оно принесло афинянам пользу.
Именно, относительно тех, кто был записан у практоров, или у казначеев богини и других богов, [43] или у архонта-царя, и кто не был вычеркнут до истечения полномочий прошлого Совета, при котором архонтом был Каллий; [44]
(78) кто, следовательно, был подвергнут атимии как должник и за кем числятся какие-либо должностные отчеты, признанные неудовлетворительными при рассмотрении их в логистериях эвтинами и паредрами, но еще не переданные в суд, или на кого поданы какие-либо жалобы по поводу преступлений, совершенных при исполнении должности, или па чей счет сделаны какие-либо предписания, или кто был осужден за невыполнение каких-либо поручительств до того же самого времени; а также относительно тех, кто был в числе Четырехсот и чьи имена за это записаны на стелах, или если есть где-нибудь другая какая запись о том, что было совершено при олигархии; за исключением тех, кто не остался здесь [45] и чьи имена за это записаны на стелах, или если кто [46] после суда, проходившего под председательством архонта-царя либо в Совете Ареопага, либо в коллегии эфетов, заседавшей либо в пританее, [47] либо в Дельфинии, [48] был осужден на изгнание за совершенное убийство или был присужден к смерти как участник резни [49] или как тиран; (79) всех прочих пусть практоры и Совет вычеркнут, согласно сказанному, отовсюду, где о них есть какая-либо запись в государственных архивах; и если есть где-нибудь какая копия, пусть фесмофеты и прочие власти ее представят. Сделать это в течение трех дней после принятия народом этого решения. Те записи, о которых сказано, что они подлежат уничтожению, не позволять никому иметь в личной собственности и не вспомииать со злым умыслом никогда. В противном случае лиц, нарушающих это постановление, подвергать таким же наказаниям, как и тех, кто присуждается Ареопагом к изгнанию, чтобы благодаря этому афиняне относились друг к другу с величайшим доверием и ныне и в будущем.
(80) Итак, по этому постановлению вы возвратили права тем, кто был подвергнут атимии. Что же касается находившихся в изгнании, то ни Патроклид не предложил их возвратить, ни вы не приняли такого решения. Однако, когда было заключено перемирие с лакедемонянами, вам пришлось и стены снести, и изгнанников возвратить. [50] Затем у власти стали Тридцать, [51] а после этого была захвачена Фила, была занята Мунихия и произошли те беды, о которых мне нет нужды ни самому вспоминать, ни напоминать о них вам. (81) Когда же вы возвратились из Пирея, то, хотя в вашей власти было покарать кого угодно, вы решили оставить без внимания все, что произошло. Вы спасение города поставили выше мести отдельным лицам и решили не помнить друг на друга зла за то, что произошло. Приняв такое решение, вы выбрали двадцать граждан. Им вы поручили управлять городом, пока не будут составлены законы. А до тех пор вы решили пользоваться законами Солона и установлениями Драконта. (82) Выбрав по жребию Совет и избрав номофетов, вы обнаружили затем, что среди законов Солона и Драконта есть много таких, в силу которых большое количество граждан оказывалось ответственными за то, что раньше произошло. Созвав народное собрание, вы обсудили этот вопрос и постановили: все законы подвергнуть проверке, а затем записать в стое те из законов, которые пройдут проверку. Зачитай же мне это постановление.
(83) Постановление. Народ решил, Тисамен внес предложение: афинянам иметь государственный строй согласно установлениям отцов; законами пользоваться Солоновыми, и его же мерами и весами; пользоваться также установлениями Драконта, теми именно, какими мы пользовались в прежнее время. Что же касается законов, которые понадобятся дополнительно, то пусть номофеты, только что выбранные Советом, [52] запишут их на досках и выставят перед эпонимами, чтобы каждый желающий мог видеть, и пусть передадут властям в этом же месяце. (84) Переданные законы пусть будут подвергнуты сначала проверке Советом и пятьюстами номофетами, которых выбрали демоты после того как принесли клятву. Разрешить также любому частному лицу являться в Совет и советовать все, что он сможет хорошего, относительно законов. После того как законы будут составлены, пусть Совет Ареопага заботится о законах, чтобы власти соблюдали установленные законы. Утвержденные законы записать на стене, [53] там именно, где они были записаны прежде, чтобы каждый желающий мог их видеть.
(85) Итак, граждане, согласно этому постановлению законы были подвергнуты проверке, и те, что были утверждены, были записаны в стое. После тою, как их записали, вы приняли закон, которому следуете во всех случаях. Зачитай же мне этот закон.
Закон. Неписаным законом властям не пользоваться ни в коем случае.
(86) Разве есть здесь что-нибудь такое, что обойдено молчанием, по поводу чего можно либо должностному лицу привлекать к судебной ответственности, либо кому-нибудь из вас возбуждать судебное дело иначе, как по записанным законам? Но если не разрешается пользоваться неписаным законом, то уж, конечно, ни в коем случае нельзя пользоваться неписаным постановлением. И в самом деле, так как вы видели, что многим гражданам грозила беда, одним — из-за законов, другим — из-за постановлений, принятых в прежнее время, то вы и установили вот эти законы, имея в виду как раз то, что происходит сейчас, стремясь, чтобы ничего подобного не происходило и чтобы никому нельзя было промышлять ложными доносами. Зачитай же мне эти законы.
(87) Законы. Неписаным законом властям не пользоваться ни в коем случае. Ни одному постановлению, ни Совета, пи народа, не иметь большей силы, чем закон. А также закон относительно отдельного лица [54] не разрешать принимать, если он не относится ко всем афинянам, кроме того случая, когда он будет принят шестью тысячами граждан при тайном голосовании.
Что же еще осталось не упомянутым? Вот этот закон. Зачитай же мне его.
Закон. Всем судебным решениям по гражданским процессам и решениям третейских судов, принятым в городе при демократическом режиме, быть в силе. Законами же пользоваться начиная с архонта Эвклида. [55]
(88) Все судебные решения по гражданским процессам и решения третейских судов, принятые в городе при демократическом режиме, вы, граждане, сохранили в силе для того, чтобы не происходило отмены долгов и не подвергались пересмотру решения судов, но чтобы, наоборот, все частные соглашения подлежали исполнению. Что же касается преступлений против государства, по поводу которых возникают жалобы, разоблачения, доносы, приводы, то именно из-за них вы и вынесли постановление о том, чтобы законами можно было пользоваться, начиная с архонта Эвклида. (89) Итак, после того как вы приняли решение о том, чтобы подвергнуть законы проверке, а после проверки записать; чтобы неписаным законом власти не пользовались ни в коем случае; чтобы ни одно постановление, ни Совета, ни народа, не имело большей силы, чем закон; а также, чтобы закон относительно отдельного лица не разрешалось принимать, если он не относится ко всем афинянам; наконец, чтобы установленными законами можно было пользоваться, начиная с архонта Эвклида, — разве после этого есть еще какое-нибудь постановление, значительное или незначительное, из тех, что были приняты до архонтства Эвклида, которое имело бы законную силу? Что до меня, граждане, то я думаю, что нет. Но вы можете убедиться в этом и сами.
(90) Действительно, посмотрим, как обстоит дело с вашими клятвами. Вот общая клятва для всего города, которой вы все поклялись после примирения: «И не буду помнить зла ни на кого из граждан, за исключением Тридцати, Десяти и Одиннадцати; [56] и даже из них ни на кого, кто пожелает представить отчет в исполнении той должности, которую он занимал». Но если на самих Тридцать, виновников величайших бед, вы клялись не помнить зла при условии, что они представят отчет, то уж едва ли вы считали справедливым питать злобу против кого-нибудь из других граждан. (91) А члены Совета? Какую клятву приносят они каждый раз, когда вступают в должность? «И не допущу ни доноса, ни привода по поводу того, что произошло раньше, за исключением тех доносов или приводов, которые касаются лиц, находящихся в изгнании». Наконец, вы сами, афиняне, какую клятву принесли вы прежде, чем вершить суд? «И не буду помнить зла, и не послушаюсь другого, но подам свой голос, следуя установленным законам». Вот на что следует обратить внимание, чтобы решить, прав ли я, когда говорю, что выступаю в защиту вас самих и ваших законов.
(99) Так как же, закон — слышишь ты, сикофант и продувная бестия! — имеет теперь силу или не имеет? Я думаю, он стал недействителен именно потому, что законами следует пользоваться, начиная с архонта Эвклида. И вот ты живешь и разгуливаешь по этому городу, ты, кто вовсе не достоин этого, кто при демократии жил за счет доносов, а при олигархии как раб пресмыкался перед Тридцатью, боясь, как бы тебя не принудили отдать все те деньги, которые ты получил, занимаясь ремеслом сикофанта. (100) И после этого ты напоминаешь мне о моих политических связях и дурно отзываешься о некоторых людях? Ты, кто не с одним находился в связи — это для тебя было бы слишком хорошо! — а продавался за небольшую сумму всякому желающему — каждый, кто присутствует здесь, знает об этом, — и жил за счет этого позорнейшего ремесла, несмотря на столь отвратную внешность! И однако он имеет смелость обвинять других, он, кому по вашим законам нельзя выступать даже в защиту самого себя! (101) Впрочем, граждане, когда он обвинял меня, а я сидел и смотрел на него, мне вдруг так и представилось, что я схвачен Тридцатью и теперь судим ими. В самом деле, если бы я судился тогда, кто был бы моим обвинителем? Разве этот человек не был бы тут как тут, коль скоро я не дал бы ему денег? Но ведь и теперь происходит то же самое. А кто другой, как не Харикл, стал бы допрашивать меня, задавая такие вопросы: «Скажи мне, Андокид, ты уходил в Декелею и возводил там укрепления против своего отечества? — Нет, конечно. — Что же? Ты опустошал страну и грабил на суше и на море своих сограждан? — Вовсе нет. — И ты даже не воевал на море против города, и не помогал срывать стены, и не способствовал ниспровержению демократии, и не возвращался силою в город? — И из этого я ничего не делал. — Так ты думаешь, что это пройдет тебе даром и ты не будешь казнен, как многие другие?»
(102) Неужели вы думаете, граждане, что за свою преданность вам я дождался бы от них чего-либо иного, если бы был схвачен ими? Но если это так, то разве не было бы странным такое положение, когда теми я был бы казнен за то, что не совершил никакого преступления против города, как были казнены и другие граждане, а вами не был бы оправдан, вами, кому я не сделал никакого зла? Но нет, конечно, я буду оправдан! В противном случае я просто не знаю, кто же еще может надеяться на оправдание. (103) Как бы то ни было, граждане, донос на меня они произвели согласно действующему закону, а обвинение составили согласно прежнему постановлению, которое к тому же касалось вовсе не меня, а других. Поэтому если вы сейчас будете голосовать за обвинительный приговор по моему делу, то смотрите, как бы тогда не только мне, единственному из всех граждан, пришлось давать отчет в прежних делах, но и многим другим и притом в еще большей степени, чем мне. Я имею в виду, во-первых, тех, кто сражался против вас и с кем вы примирились, принеся в подтверждение этому клятву; во-вторых, тех, кто находился в изгнании и кого вы возвратили домой; наконец, тех, кто был подвергнут атимии и кому вы вновь возвратили права. Ради них вы уничтожили стелы, объявили недействительными законы и отменили постановления. Эти люди остаются теперь в городе, полагаясь на вас, граждане. (104) Если они узнают, что вы благосклонно выслушиваете обвинения, касающиеся событий прошлого времени, то, как вы думаете, какого мнения они будут относительно своего собственного положения? Кто из них захочет быть вовлеченным в процесс из-за событий прошлого времени? Ведь объявится много врагов, много сикофантов, которые будут стремиться вовлечь каждого из них в такой процесс. (105) И те и другие пришли теперь, чтобы послушать, но с настроениями, вовсе не одинаковыми. Нет, одни желают узнать, следует ли доверять установленным законам и клятвам, которые вы дали друг другу, другие же стремятся выяснить ваше мнение относительно того, можно ли им будет безопасно заниматься ремеслом сикофанта и подавать жалобы в суд, доносить на одних и приводить к властям других. Дело, граждане, обстоит именно так. В этом процессе речь идет о моей жизни и смерти, но ваше голосование для всех решит важный вопрос: следует ли доверять вашим законам или же надо запасаться сикофантами, а при отсутствии такой возможности — бежать из города и скрываться как можно скорее.
(106) Знайте же, граждане, что все, что было сделано вами для установления согласия, было совершено не напрасно. Нет, вы сделали то, что требовал ваш долг и что отвечало вашим интересам, и я хочу теперь вкратце сказать об этом. В самом деле, в то несчастное для города время, когда государством управляли тираны, [62] а демократы находились в изгнании, ваши предки выступили против тиранов и победили их в сражении при Паллении. [63] При этом командовали ими мой прадед Леогор и Харий, на дочери которого Леогор был женат и которая стала матерью нашего деда. Возвратившись в отечество, ваши предки одних казнили, других осудили на изгнание, третьим разрешили оставаться в городе, но подвергли их атимии. (107) Однако позднее, когда персидский царь выступил в поход против Эллады и они поняли величину предстоящих бед и размах царских приготовлений, они решили принять обратно изгнанников, возвратить права тем, кто был подвергнут атимии, и вообще сделать общими для всех и спасение, и опасности. Поступив так и дав друг другу заверения в верности и обменявшись великими клятвами, они сочли возможным для себя выступить впереди всех эллинов и встретиться с варварами при Марафоне. Ибо они полагали, что их собственная доблесть достаточно велика, чтобы противостоять множеству варваров. Победив затем в сражении, они освободили Элладу и спасли отечество. (108) Совершив такой подвиг, они решили не таить зла ни на кого за то, что произошло раньше. Вот почему, застав город разрушенным, храмы сожженными, стены и дома обвалившимися, [64] они тем не менее, вследствие взаимного согласия, добились власти над эллинами [65] и оставили вам город столь красивым и столь могучим. (109) И вы сами в более позднее время, когда на вас обрушились несчастья не меньшие, чем на них, вы также, будучи достойными сынами своих отцов, выказали присущее вам благородство: вы решили принять обратно изгнанников и возвратить права тем, кто был подвергнут атимии. [66] Так что же остается вам сделать, чтобы сравняться с ними в благородстве? Не помнить зла. Ведь вы же знаете, граждане, что в прежнее время город начал с значительно меньшего и все же стал великим и процветающим. Все это возможно для него и теперь, если мы — граждане — образумимся и станем жить в согласии друг с другом.
(110) Мои враги обвинили меня также в том, что я якобы положил масличную ветвь в Элевсинском храме, тогда как есть закон, унаследованный еще от предков, согласно которому всякий, кто положит масличную ветвь но время мистерий, подлежит смерти. Посмотрите, до чего дошла их дерзость! Они сами подстроили все это дело, но им недостаточно того, что их козни уже тогда не имели успеха. Нет, они все равно возводят на меня обвинение в том, что я совершил нечестие. (111) А дело было так. После того как мы пришли из Элевсина и донос был уже сделан, архонт-царь, по обыкновению, хотел выступить перед пританами с отчетом о том, что произошло в Элевсине во время посвящения в мистерии. Однако пританы заявили, что они предоставят ему возможность выступить перед Советом, и велели передать мне и Кефисию приглашение явиться в Элевсинский храм. Там должен был заседать Совет согласно закону Солона, требующему, чтобы на следующий день после мистерий заседания проводились в Элевсинском храме. (112) И вот мы явились туда согласно приказанию. Когда Совет собрался в полном составе, встал Каллий, сын Гиппоника, [67] одетый в полное парадное облачение, [68] и заявил, что на алтаре лежит масличная ветвь, и показал ее членам Совета. Вслед за тем глашатай стал спрашивать, кто положил эту ветвь. Никто не отвечал. А между прочим я стоял рядом, и Кефисий меня видел. Поскольку никто не отвечал, Эвкл, вот этот самый, вновь возвратился в зал заседания. Позови же мне его. Итак, прежде всего, засвидетельствуй, Эвкл, эти мои слова: правду ли я говорю?
(113) Итак, свидетельскими показаниями подтверждено, что я говорю правду. Более того, мне кажется, что все произошло совсем не так, как утверждают обвинители, а как раз наоборот. Ведь они заявили, если вы помните, что сами богини толкнули меня на то, чтобы я положил масличную ветвь, не зная закона, и таким образом подвергся наказанию. Я же, граждане, считаю, что, если допустить, что обвинители говорят правду о вмешательстве богинь, то выходит, что сами богини меня спасли. (114) В самом деле, если я положил масличную ветвь, а затем не ответил на вопрос глашатая, то разве не ясно, что я сам губил себя, кладя масличную ветвь, но был спасен по счастливой случайности тем, что не ответил на вопрос глашатая? Очевидно, здесь не обошлось без вмешательства богинь. Ведь если бы богини хотели меня погубить, то, конечно, я, и не положив масличной ветви, все равно признался бы в этом. Но я ни на вопрос глашатая не ответил, ни масличной ветви не положил. (115) Когда Эвкл сообщил Совету, что никто не отвечает, снова встал Каллий и заявил, что существует закон, унаследованный еще от предков, согласно которому всякий, кто положит масличную ветвь в Элевсинском храме во время мистерий, должен быть казнен без суда. Он добавил, что отец его, Гиппоник, некогда уже дал афинянам истолкование этого закона, и что он сам, Каллий, слышал, что масличная ветвь, о которой теперь идет речь, была положена мною. Тут, однако, вскакивает со своего места Кефал, вот этот самый, и говорит: (116) «Каллий, нечестивейший из всех людей! Ты берешься истолковывать закон, тогда как тебе не дозволено этого делать, ибо ты принадлежишь к роду Кериков. [69] Ты говоришь о законе, унаследованном еще от предков, а стела, возле которой ты стоишь, гласит лишь о том, что всякий, кто положит масличную ветвь в Элевсинском храме, подлежит штрафу в тысячу драхм. Да и от кого ты слышал, что эту ветвь положил Андокид? Пригласи этого человека на заседание Совета, чтобы и мы могли послушать его». Затем была зачитана надпись со стелы, и так как Каллий не смог сказать, от кого он слышал о преступлении, то Совету стало ясно, что масличную ветвь положил он сам.
(117) Ну, а теперь, граждане, вы, по-видимому, хотели бы знать, с какой целью Каллий положил эту масличную ветвь? Я вам сейчас расскажу, из-за чего он стал интриговать против меня. У меня был дядя — Эпилик, сын Тисандра, брат моей матери. Он умер в Сицилии, причем детей мужского пола у него не было, а остались две дочери, которые причитались в жены мне и Леагру. (118) Домашние дела покойного оказались в плохом состоянии. Недвижимого имущества он не оставил даже на два таланта, а долгов зато было больше, чем на пять талантов. Тем не менее я позвал Леагра и в присутствии друзей сказал ему, что порядочные люди обязаны в подобных случаях быть верными своим родственным чувствам. (119) «Ибо, — сказал я, — мы не вправе добиваться другого состояния и другого счастья и пренебрегать таким образом дочерьми Эпилика. Ведь если бы Эпилик был жив или если бы он умер, оставив большое состояние, то мы считали бы справедливым для себя, на правах ближайших родственников, жениться на его дочерях. Стало быть, тогда мы сделали бы это ради Эпилика или ради его денег. Теперь же мы сделаем это вследствие нашего благородства. Итак, ты требуй себе по суду одну дочь, я же буду добиваться руки другой». (120) Он согласился со мной. Следуя нашей договоренности, мы оба заявили о своих притязаниях в суд. Однако с девушкой, руки которой добивался я, случилось несчастье: она заболела и умерла; другая же жива и поныне. И вот Каллий стал убеждать Леагра, обещая ему дать денег, чтобы он позволил ему взять эту девушку себе. Узнав об этом, я тотчас же внес судебный залог и вчинил иск — прежде всего Леагру, потому что, заявил я ему, «если ты сам хочешь добиваться этой девушки, то бери ее себе на здоровье. Если же нет, тогда я заявлю о своих притязаниях». (121) Узнав об этом, Каллий, в десятый день от начала месяца, также вчиняет иск, требуя эту эпиклеру для своего сына с тем, чтобы ее не смог добиться я. Затем, в двадцатых числах, во время мистерий, он дает тысячу драхм Кефисию и с его помощью совершает донос на меня и вовлекает меня в этот судебный процесс. Увидев, однако, что я принимаю его вызов, он кладет на алтарь масличную ветвь, рассчитывая добиться без всякого суда моей казни или изгнания и полагая, что сам он, заручившись с помощью денег согласием Леагра, сможет жить тогда с дочерью Эпилика. (122) Но когда он увидел, что даже и таким образом его дела не смогут устроиться без борьбы, он обратился к Лисистрату, Гегемону и Эпихару, которых он знал как моих друзей и близких мне людей, и дошел до такой мерзости, до такого неуважения к законам, что заявил им следующее: если еще и теперь я пожелаю отступиться от дочери Эпилика, то он готов избавить меня от преследований со стороны Кефисия и в присутствии друзей дать мне удовлетворение за все, что было мне сделано плохого. (123) Я сказал ему, что он может и обвинять меня, и подговаривать к этому других; но что, если я буду оправдан и афиняне примут справедливое решение по моему делу, то тогда, я уверен, настанет его черед бороться за свою жизнь. В этом я не обману его, если только на то, граждане, будет ваша воля. А в подтверждение того, что я говорю правду, позови мне свидетелей.
(128) Ну, а теперь, граждане, давайте посмотрим, случалась ли когда-нибудь у эллинов подобная мерзость: человек женился, затем ввел в дом вторую жену — мать первой, и вот уже дочь выгнана из дома своею матерью! С этой последней он живет, но хочет взять еще дочь Эпилика с тем, чтобы теперь внучка выгнала бабку! И наконец, какое имя следует дать его сыну? (129) Я думаю, нет никого, кто обладал бы такими умственными способностями, чтобы подобрать ему имя. В самом деле, вот три женщины, с которыми, окажется, сожительствовал его отец: одной из них, по словам отца, он приходится сыном, другой будет братом, третьей — дядей. Кто же он такой, в конце концов? Эдип? Или Эгисф? Или как иначе его следует назвать?
(130) Но я хочу, граждане, напомнить вам еще кое-что, относящееся к Каллию. Вспомните то время, когда город властвовал над эллинами и находился на вершине процветания и когда самым богатым человеком в Элладе был Гиппоник. Вы знаете, что тогда во всем городе упорно держался слух, повторявшийся малыми детьми и разными кумушками, о том, что Гиппоник кормит в своем доме злого духа, который разоряет его банк. [71] Вы, конечно, помните об этом. (131) Так вот, как вы думаете, каким образом подтвердилась эта молва, ходившая тогда по городу? Гиппоник, думая, что он кормит сына, вскормил себе злого духа, который погубил его богатство, его целомудрие, всю его остальную жизнь. Поэтому вам следует судить об этом человеке как о злом духе, который погубил Гиппоника.
(132) Но почему все-таки все эти люди, которые теперь вместе с Каллием нападают на меня и вместе с ним подстроили весь этот процесс и финансировали заговор против меня, — почему они не считали меня нечестивым в течение трех лет, что я живу здесь после своего возвращения с Кипра? За это время я посвятил в мистерии дельфийца А. [72] и других чужеземцев, связанных со мной узами гостеприимства, я неоднократно входил в Элевсинский храм и совершал жертвоприношения так, как если бы считал себя вправе все это делать. Более того, по их же собственному предложению, я исполнял литургии: сначала в качестве гимнасиарха на празднике Гефестий, затем архитеором на Истмийских и Олимпийских играх, и, наконец, я был казначеем священных имуществ в городе. [73] А вот теперь я — нечестивец и преступник, потому что я вхожу в храмы! (133) Я нам сейчас скажу, почему они держатся теперь такою мнения. Вот этот Агиррий, [74] человек несомненно превосходный, третий год подряд стал архоном двухпроцентной пошлины. [75] Он взял эту пошлину на откуп за тридцать талантов, а с ним в долю вошли все эти люди, которые собрались тогда у белого тополя: [76] вы знаете, что это за народ! Они, мне кажется, пришли туда потому, что преследовали двойную цель: заработать деньги на том, что не придется набивать цену на торгах, и получить долю в доходах от сбора пошлины, отданной на откуп за бесценок. (134) Заработав в общем шесть талантов и сообразив, какое это выгодное дело, они составили компанию и, дав другим отступного, снова стали торговать эту пошлину за тридцать талантов. И вот, в то время, как все другие отказались от соперничества с ними, я выступил перед Советом и стал набавлять цену до тех пор, пока, наконец, не получил эту пошлину за тридцать шесть талантов. Устранив этих людей и представив вам поручителей, я взыскал деньги и выплатил городу положенную сумму, причем я сам не потерпел никакого убытка; напротив, все мы, и я и мои компаньоны, даже получили небольшую прибыль. Зато, благодаря мне, этим людям не удалось разделить между собой шесть талантов, которые справедливо принадлежали вам. (135) Узнав об этом, они сказали себе: «Этот человек ни сам не возьмет общественных денег, ни нам не позволит. Он будет охранять их и воспрепятствует любому дележу общественного достояния. Более того, всякого из нас, кого он уличит в преступлении, он приведет на суд афинского народа и погубит. Поэтому нам надо освободиться от него любым путем, справедливым или несправедливым». (136) Разумеется, граждане судьи, именно так им и следовало поступить, но вам, вам надлежит поступать совсем иначе. Ибо мне хотелось бы, чтобы у вас было как можно больше таких людей, как я, и чтобы, наоборот, гибель постигла всех этих негодяев. Во всяком случае, пусть у вас будут люди, которые не позволят им творить беззакония; люди, которые будут относиться к вашему народу честно и справедливо и которые при желании всегда смогут оказать вам добрую услугу. Я, со всей стороны, обещаю вам, что либо заставлю этих негодяев отказаться от таких дел и сделаю из них более честных людей, либо же приведу к вам на суд и добьюсь, чтобы наказали тех из них, кто совершает преступления.
(137) Они обвинили меня также по поводу снаряженных мною кораблей и моих занятий торговлей, утверждая, будто боги спасли меня из опасностей лишь для того, чтобы я явился сюда и погиб от обвинений Кефисия. Однако я не могу представить себе, афиняне, чтобы боги, если только они считали, что я оскорбил их, склонны были щадить меня всякий раз, когда я находился в страшных опасностях. В самом деле, что может быть опаснее для человека, чем плавание по морю в зимнее время? Не странно ли, что, распоряжаясь в такие моменты моей судьбой, держа в своих руках мою жизнь и мое состояние, боги все-таки каждый раз спасали меня? (138) Разве нельзя им было сделать так, чтобы тело мое не было удостоено даже погребения? Более того, была война, а на море всегда плавали вражеские триеры и пираты, которые захватили в плен многих людей, лишившихся вследствие этого своего имущества и проведших остаток своей жизни в рабстве. Была, наконец, страна варваров, где многие уже, будучи выброшенными на берег, стали жертвами жестокого обращения и погибли от истязаний. (139) Так не странно ли, что боги спасли меня от таких страшных опасностей и предпочли, чтобы их мстителем стал Кефисий, негоднейший из афинян, который утверждает, что он тоже гражданин, хотя на самом деле не является таковым, и которому никто из вас, сидящих здесь, не доверил бы и частицы своего достояния, зная, что это за человек? Нет, граждане, я уверен, что опасности, подобные тем, которым я подвергаюсь теперь, следует считать происходящими от людей, тогда как опасности, связанные с морем, происходящими от богов. Поэтому если уж надо обязательно предполагать вмешательство богов, то я уверен, что они были бы весьма разгневаны и возмущены, если бы увидели, что люди стремятся погубить тех, кого сами боги спасли.
(140) Вам следует, граждане, обратить внимание также и на то, что в настоящий момент вы оказались в глазах всех эллинов людьми самыми достойными и самыми благоразумными именно потому, что вы обратились не к мщению за прошлые дела, а к спасению города и к укреплению согласия между гражданами. Конечно, и со многими другими случались уже несчастья не меньшие, чем с вами. Но вот прекрасно уладить между собою все прежние споры — это по справедливости считается делом, на которое способны люди достойные и здравомыслящие. Однако если такое качество признается за вами абсолютно всеми, и друзьями и врагами, то не меняйте своих решений и не стремитесь лишить город такой славы, а людям дать повод думать, что вы приняли такие решения скорее по счастливой случайности, нежели по здравому размышлению.
(141) Поэтому я прошу вас всех питать ко мне точно такие же чувства, какие вы питали и к моим предкам (пусть уж мне будет позволено упомянуть о них), помня, что они во всем были равны тем, кто оказал городу больше всего и притом самых значительных услуг. Они проявили себя такими людьми по многим причинам, в особенности же вследствие благожелательного к вам отношения, а также из того расчета, чтобы, пользуясь вашим снисхождением, иметь шансы на спасение в случае, если какая-нибудь опасность или несчастье постигнет их самих или кого-нибудь из их потомков. (142) Справедливо было бы вспомнить вам и о самих себе: ведь доблестные качества ваших предков оказались весьма ценными для всего города. Ибо после того, граждане, как были уничтожены наши корабли, многие желали обрушить на город непоправимые несчастья. [77] Однако лакедемоняне, хотя и были тогда нашими врагами, все же решили сохранить город из уважения к доблести тех мужей, которые положили начало свободе всей Эллады. (143) Но если уж сам город был спасен благодаря доблести ваших предков, то я считаю справедливым, чтобы и мне явилось спасение благодаря доблести моих предков. Ибо мои предки не в малой степени содействовали свершению тех самых дел, благодаря которым был спасен наш город. Поэтому будет справедливо, если и мне вы уделите частицу того спасения, которое вы сами получили от эллинов.
(144) Учтите, однако, и то, какого гражданина вы будете иметь во мне, если сохраните мне жизнь. Обладая вначале большим богатством, — вы это знаете — я впал в крайнюю бедность и нужду, но не по своей вине, а из-за тех несчастий, которые постигли город. Я стал тогда зарабатывать себе на жизнь своим умом и своими руками. Я знаю, каково быть гражданином такого города; знаю также, каково быть чужеземцем и метеком в какой-либо соседней стране. (145) Я знаю, каково быть благоразумным и сколь полезно принимать правильные решения; знаю также, каково ошибаться и быть несчастным. Я общался со многими людьми и большинство из них испытал на опыте, вследствие чего я оказался связан узами гостеприимства и дружбы со многими царями, городами и другими, уже частными, лицами. Сохранив мне жизнь, вы сможете быть причастными к этим моим связям; вам можно будет пользоваться ими всякий раз, когда вам это будет удобно. (146) Для вас, граждане, дело принимает теперь такой оборот: если вы погубите меня, то у вас не останется больше никого из нашего рода; он погибнет весь, до основания. А ведь не к бесчестью вашему стоит в городе дом Андокида и Леогора. Нет, скорее он был позором для вас тогда, когда в нем жил, пользуясь моим изгнанием, фабрикант лир Клеофонт. [78] Ведь среди вас нет никого, кто, проходя мимо нашего дома, мог бы вспомнить какое-либо зло, частное или общественное, которое он испытал по вине людей, (147) много раз исполнявших должности стратегов и воздвигших для вас много трофеев в честь побед, одержанных над врагами как на суше, так и на море; людей, которые много раз исполняли другие государственные должности и заведовали вашими финансами и при этом никогда не подвергались никаким штрафам. Вообще ни мы против вас, ни вы против нас ни в чем никогда не погрешали; наш дом — древнейший из всех и самый доступный для всякого желающего. И не было ни одного случая, когда кто-нибудь из моих предков, будучи вовлечен в судебный процесс, стал бы требовать от вас признательности за все эти дела. (148) И если они сами умерли, то вы все-таки не забывайте о том, что было ими совершено; вспомните об их делах и вообразите, что эти они сами просят вас о моем спасении. Ведь кого же мне и представить-то на суд в качестве просящего за меня? Отца? Но он умер. Может быть братьев? Но их нет у меня. Может быть детей? Но они еще не родились. (149) Стало быть, вы мне — и вместо отца, и вместо братьев, и вместо детей; у вас я ищу убежища, к вам обращаюсь с просьбой и мольбой о помощи. Будьте же моими ходатаями перед самими собой и спасите меня. Не стремитесь из-за недостатка людей делать гражданами фессалийцев и андросцев. Лучше не губите тех людей, которые и без того, по всеобщему признанию, являются гражданами, людей, которым подобает и которые при желании действительно смогут быть достойными гражданами. Не делайте же этого! И еще одного я хочу добиться от вас — возможности оказывать вам услуги и пользоваться за это вашим уважением. Ведь если вы послушаетесь меня, то не лишите себя услуг, которые я при случае смогу вам оказать. Наоборот, если вы послушаетесь моих врагов, то даже если вы позднее раскаетесь, вы ничего от этого не выиграете. (150) Поэтому не лишайте ни себя тех услуг, которые вы можете ожидать от меня, ни меня тех надежд, которые я возлагаю на вас. Со своей стороны, я прошу тех, кто уже представил вам доказательства своей величайшей преданности интересам народа, выступить здесь и изложить вам все, что они думают на мой счет. Сюда, Анит, Кефал и вы, члены моей филы, избранные для того, чтобы защищать меня на суде, вы — Фрасилл и другие!
II. О своем возвращении
(10) Конечно, я coзнавал величину своих несчастий. Ведь никакая беда, никакой позор не миновали меня — как по причине собственного моего безумия, так и в силу сложившихся обстоятельств. Тем не менее я счел за лучшее терпеть все это и жить там, где менее всего я мог бы попадаться вам на глаза. С течением времени ко мне пришло, как это и естественно, желание разделить с вами права афинского гражданства и жить там, откуда я вынужден был удалиться. Я решил, что лучше всего для меня будет или совсем уйти из этой жизни или же оказать городу такую услугу, которая принесла бы мне, с вашего согласия, возможность вновь пользоваться гражданскими правами наравне с вами. (11) С этого времени везде, где дело было сопряжено с каким-либо риском, я не щадил ни себя самого, ни своего имущества. Для начала я доставил вашему войску на Самосе бревна для весел. (К тому времени государственная власть здесь, в Афинах, уже перешла в руки Четырехсот. [79] ) Архелай, издавна связанный узами гостеприимства с нашим семейством, разрешил мне рубить и вывозить столько этих бревен, сколько я хотел. [80] Итак, я доставил их на Самос, и хотя я мог продать их по цене пять драхм за штуку, я не пожелал взять больше того, во что они мне стали; я привез также хлеб и медь. (12) Ваши воины, осуществив благодаря этому необходимые приготовления, победили затем в морском сражении пелопоннесцев [81] и одни во всем мире спасли тогда наш город. Однако если их подвиги послужили для вас источником великих благ, то немалая заслуга в этом по справедливости принадлежит мне. Ведь если бы этим воинам не было бы тогда доставлено все необходимое, то им пришлось бы бороться не столько за спасение Афин, сколько за свое собственное.
(17) Вообще следует иметь в виду, афиняне, насколько подобного рода частные услуги отличаются от всяких других. Возьмите вы всех тех граждан, которые управляют вашими финансовыми делами и добывают вам деньги: разве не дают они вам то, что и так является вашим? А все те, кто, став стратегами, совершают какое-либо славное дело в интересах города? Разве не сопряжено с муками и опасностью для вашей жизни, равно как и с тратою общественных денег, все то хорошее, что они при случае совершают для вас? И при этом, если они в чем-либо ошибаются, то за свою оплошность подвергаются наказанию не они сами, нет, вы расплачиваетесь за все их ошибки. (18) И все-таки вы их увенчиваете венками и провозглашаете добрыми мужами. Разумеется, я не хочу сказать, что это несправедливо: великую заслугу имеет тот, кто любым, каким только может, способом оказывает услугу своему юроду. Но тогда следует признать, что еще более достойным уважения является тот, кто, рискуя собственным достоянием и самой жизнью, отваживается творить добро для своих сограждан.
(19) Почти все вы, наверное, знаете то, что я уже сделал для вас; то же, что я намерен сделать и что уже делаю, это, как совершенный секрет, знают лишь пятьсот ваших граждан. Разумеется, они натворят значительно меньше ошибок, нежели вы, если бы вам пришлось, что-либо выслушав сейчас, тотчас же принимать решение. Во всяком случае они на досуге могут обсуждать те заявления, которые им делают, и если в чем-либо они ошибаются, им приходится выслушивать обвинения и упреки от остальных граждан. Но нет никого, кто мог бы обвинять вас, ибо вы располагаете полным правом устраивать свои дела как вам угодно: хотите — хорошо, хотите — плохо. (20) Есть, однако, такие дела — из тех, что я уже совершил для вас, — о которых я могу рассказать, не нарушая секретов. О них вы сейчас услышите. Как вы, по-видимому, знаете, поступило сообщение о том, что хлеб с Кипра, очевидно, не придет сюда. Так вот, я оказался настолько ловким, что люди, которые замыслили и подстроили все это в ущерб вашим интересам, обманулись в своих расчетах. (21) Как мне удалось добиться такого успеха — вам незачем об этом знать. Зато я хочу, чтобы вы теперь же узнали, что количество груженых хлебом кораблей, которые собираются пристать в Пирее, уже равно четырнадцати, и что остальные корабли, отплывшие с Кипра, придут сюда все вместе немного попозже. Я отдал бы все на свете, лишь бы иметь право сообщить вам о том совершенно секретном донесении, которое я представил Совету: тогда вы знали бы все заранее. (22) Но так как иначе нельзя, то вам придется узнать обо всем и соответственно извлечь из всего пользу лишь тогда, когда дело будет доведено до конца. А пока, афиняне, если бы вы пожелали оказать мне милость, — ничтожную, для вас не представляющую никакого труда, но на которую я имею полное право, — то это доставило бы мне большую радость. Что я действительно имею на нее право, вы сейчас узнаете. В самом деле, то, что вы сами, в соответствии со своими решениями и обещаниями, предоставили мне, а затем, по наущению других, отобрали, — только это я и прошу у вас, если вам угодно прислушаться к моим просьбам, а если не угодно, то требую. (23) Я вижу, как часто вы жалуете права гражданства и большие денежные подарки рабам и всевозможным чужеземцам, если оказывается, что они совершают для вас какое-либо доброе дело. Конечно, вы поступаете вполне разумно, делая такие пожалования: ведь благодаря этому вы будете иметь очень много людей, готовых оказать вам услугу. Я же прошу у вас только одного: подтвердите вновь то постановление, которое вы приняли в свое время по предложению Мениппа и которое гарантировало мне безопасность. Сейчас вам зачитают его; ведь оно и поныне еще хранится в записях Совета.
(24) Это постановление, которое вы только что выслушали, было принято вами, афиняне, в моих интересах, но позже оно было вами отменено в угоду другому. Поверьте же мне и оставьте те черные мысли, которые, быть может, существуют у кого-либо из вас на мой счет. Ведь в самом деле, за все те ошибки, которые совершает ум человека, тело его не несет никакой вины. Мое тело все еще остается таким, каким оно было прежде, и, как и прежде, оно свободно от всякой вины. Мысли же мои теперь не те, что были когда-то. Таким образом, нет больше никакого законного основания для того, чтобы вы сохраняли злые чувства по отношению ко мне. (25) Подобно тому, как раньше, относительно прежней моей вины, вы заявляли, что доказательства, почерпнутые из самих фактов, надо считать неопровержимыми и что меня следует признать виновным, точно так же и теперь, во всем, что касается моей благонадежности, не ищите других доказательств, кроме тех, которые исходят от самих фактов. (26) Вообще нынешние мои поступки значительно больше соответствуют моим наклонностям и традициям моего рода, нежели прежние. В самом деле, разве укрылось бы от вас, по крайней мере от старейших из вас, что я лгу, если бы не соответствовало правде то, что я собираюсь сейчас сказать: что дед моего отца Леогор поднялся на защиту демократии против тиранов; что, хотя он мог, покончив с враждой и породнившись с тиранами, разделить с ними власть, он предпочел быть изгнанным вместе со сторонниками демократии и в изгнании терпеть всяческие невзгоды, нежели предать дело народа. [82] Поэтому естественно, что и я — сторонник демократии, хотя бы в силу тех подвигов, которые совершили мои предки, если только верно, что я что-нибудь еще понимаю. Но по той же причине и вам надлежит с большей охотой принимать мои услуги, коль скоро оказывается, что я предан вашим интересам. (27) Знайте также, что я никогда не обижался на то, что, гарантировав мне безопасность, вы затем сами же лишили меня этих гарантий. Коль скоро эти люди убедили вас поступить в высшей степени несправедливо по отношению к вам самим, так что вы даже сменили власть на рабство и установили олигархическое правление вместо демократии, то стоит ли удивляться, что они убедили вас и по отношению ко мне поступить неправильно? (28) Я хотел бы, однако, чтобы подобно тому, как в собственных делах вы при первой же возможности объявили недействительными решения тех, кто обманул вас, — чтобы точно так же и в моем деле, где вас убедили принять неправильное решение, вы помешали осуществлению намерений этих людей и чтобы вообще ни в этом, ни в другом каком деле вы никогда не оказывались голосующими заодно с вашими злейшими врагами.
III. О мире с лакедемонянами
Война между эллинами затягивалась, и обе стороны, как афиняне, так и лакедемоняне, равно как и союзники тех и других, испытали уже много горя. Поэтому афиняне отправили к лакедемонянам полномочных послов; в числе этих последних был и Андокид. Лакедемоняне выдвинули ряд условий и также отправили своих послов в Афины. Было решено, чтобы в течение сорока дней афинский народ рассмотрел вопрос о мире. Ввиду этого Андокид и советует афинянам принять условия мира. Таким образом, речь имеет форму совета; главная тема — выгодность мира. Филохор рассказывает о приезде послов из Лакедемона и о том, как они уехали, ничего не добившись, поскольку Андокиду не удалось убедить своих соотечественников. По словам Дионисия, эта речь подложна.
(1) Справедливый мир лучше войны — это, мне кажется, все вы, афиняне, понимаете. Однако не все вы знаете, что выступающие ораторы согласны лишь со словом «мир», но зато противятся тем действиям, благодаря которым мир мог бы наступить. Они говорят, что если мир будет заключен, то народу придется сильно опасаться, как бы нынешнее государственное устройство не было ниспровергнуто. (2) Конечно, если бы афинский народ никогда прежде не заключал мира с лакедемонянами, то эти наши опасения были бы вполне оправданы как вследствие нашей неопытности в таких делах, так и ввиду недоверия к лакедемонянам. Но так как мы не раз уже в прежние времена заключали с ними мир, сохраняя при этом демократический строй, то не стоит ли сначала посмотреть, как все это происходило? Ведь по событиям прошлых дней, афиняне, следует судить и о будущем.
(3) Так вот, когда-то у нас была война на Эвбее, [84] []мы держали в своих руках Мегары, Пеги и Трезену и стремились заключить мир. С этой целью мы возвратили Мильтиада, сына Кимона, [85] изгнанного остракизмом и находившегося в Херсонесе: он был проксеном лакедемонян, и мы рассчитывали послать его в Лакедемон для переговоров о мире. (4) Мы заключили тогда с лакедемонянами мир на пятьдесят лет, [86] и обе стороны соблюдали этот договор в течение тринадцати лет. [87] Посмотрим, афиняне, прежде всего вот на что: в течение этого мира была ли когда-нибудь ниспровергнута в Афинах демократия? Никто не посмел бы этого утверждать. А какие выгоды принес этот мир! Я напомню вам о них. (5) Прежде всего за это время мы обнесли укреплениями Пирей и закончили сооружение северного участка Длинных стен. Вместо бывших тогда у нас старых и неоснащенных триер, с помощью которых мы разгромили на море царя [88] и его варваров и освободили эллинов, — вместо этих кораблей мы построили сто новых триер. Тогда же впервые мы организовали корпус из трехсот всадников и купили триста скифских лучников. Вот какие выгоды получило государство, вот как усилилась афинская демократия от заключения мира с лакедемонянами! (6) После этого мы оказались вовлечены в войну из-за эгинцев. [89] Много горя претерпев сами и много причинив его другим, мы вновь пожелали мира. Из всех афинян выбрали тогда десять граждан, десять полномочных послов, которых и отправили в Лакедемон для ведения переговоров о мире; в их числе был Андокид — наш дед. От нашего имени они заключили с лакедемонянами мир на тридцать лет. И что же? В течение такого времени была ли хоть раз ниспровергнута демократия? Или, быть может, были арестованы люди, которые подготавливали ниспровержение демократии? Никто не смог бы этого доказать. (7) Нет, как раз наоборот: этот мир высоко вознес афинский народ, он сделал его столь сильным, что оказалось возможным за годы этого мира внести в государственную казну на Акрополь целых тысячу талантов; специальным законом они были объявлены резервным фондом афинского народа. Кроме того, мы построили сто новых триер и их также специальным постановлением объявили резервным фондом народа. Мы построили также помещения для хранения кораблей, мы организовали новые корпуса из тысячи двухсот всадников и такого же числа лучников, наконец, мы закончили сооружение южного участка Длинных стен. Вот какие выгоды получило государство, вот как усилилась афинская демократия от заключения мира с лакедемонянами!
(8) Вновь вступив в войну из-за мегарян, [90] мы бросили нашу страну на поток и разграбление. Понеся большой ущерб, мы вновь заключили мир — тот самый мир, которого добился для нас Никий, сын Никерата. [91] Думаю, все вы знаете, что благодаря этому миру мы внесли в государственную казну на Акрополь семь тысяч талантов чеканной монеты, (9) приобрели более четырехсот кораблей; фороса стало поступать ежегодно более чем на тысячу двести талантов; мы владели Херсонесом, Наксосом и более чем двумя третями Эвбеи. Что же касается прочих наших колоний, то было бы слишком долго всех их перечислять. И вот, не взирая на все эти выгоды, мы вновь вступили в войну с лакедемонянами, поддавшись и на этот раз уговорам аргивян. [92] (10) Итак, вспомните, афиняне, теперь то, что с самого начала я положил в основу своей речи. Не так ли, я хотел доказать, что из-за мира никогда еще демократия в Афинах не была ниспровергнута? Так вот, я доказал это, и никто не сможет уличить меня в том, что это неправда. Однако я слышал уже, как некоторые говорили, что в результате последнего мира с лакедемонянами к власти пришли Тридцать, [93] и от яда цикуты погибло много афинян, а много других отправилось в изгнание. (11) Те, кто так говорит, судят неправильно. Ведь мир и мирный договор отнюдь не одно и то же: мир заключают друг с другом на равных условиях те, кто пришел к соглашению относительно предмета спора; мирный же договор диктуют после своей победы на войне победители побежденным [94] — подобно тому, как лакедемоняне, победив нас на войне, предписали нам и стены срыть, и корабли выдать, и изгнанников возвратить из изгнания. (12) Стало быть, тогда — хотели мы того или не хотели — нам был продиктован мирный договор, теперь же вы обсуждаете условия мира. Обратитесь же к самим документам и сравните, что у нас написано на стеле [95] и что представляют из себя условия, на которых теперь можно заключить мир. Там предписывается срыть стены, нынешние же условия разрешают их строить; там разрешается иметь двенадцать кораблей, здесь же — сколько пожелаем; Лемнос, Имброс и Скирос тогда объявлялись принадлежащими тем, кто их населял, а теперь они признаются нашими; и изгнанников теперь вовсе не требуется возвращать из изгнания, а тогда это требовалось, и из-за этого была ниспровергнута демократия. Вообще, что общего имеют нынешние условия с теми? Я мог бы поэтому, афиняне, так сформулировать свою точку зрения на рассматриваемый вопрос: мир несет демократии спасение и силу, война же приводит к ее ниспровержению. Вот что я могу сказать по данному вопросу.
(13) Некоторые утверждают, что теперь нам совершенно необходимо воевать. Посмотрим, однако, сначала, граждане афиняне, из-за чего же тогда мы будем воевать? Ибо, я думаю, все люди согласны с тем, что воевать следует либо потому, что терпишь обиду, либо для того, чтобы помочь обижаемому. Конечно, до сего времени мы и сами терпели обиду и помогали беотийцам, которых обижали. Но если мы получаем от лакедемонян заверение, что больше не будем терпеть от них обиды, и если беотийцы также решили заключить мир, предоставив Орхомену автономию, то ради чего мы будем воевать? (14) Чтобы город наш получил свободу? Но она у него и так есть. Или для того, чтобы иметь право возводить стены? Но и это право нам р ре доставляете я по условиям мира. Или чтобы можно было новые триеры строить без помех, а те, что уже есть, сохранить и держать в порядке? Но и это право у нас есть, поскольку соглашение объявляет города автономными. Или для тою, чтобы получить обратно острова — Лемнос, Скирос и Имброс? Так ведь в соглашении вполне определенно сказано, что они принадлежат афинянам. (15) Или, быть может, для того, чтобы получить обратно Херсонес, колонии, недвижимость, которой наши граждане владели за границей, предоставленные ссуды? Но здесь с нами не согласны ни царь, [96] ни наши союзники, помощь которых понадобилась бы для того, чтобы отвоевать все это обратно. Или, клянусь Зевсом, войну следует вести до тех пор, пока мы не разобьем окончательно лакедемонян и их союзников? Но, мне кажется, мы еще не подготовлены до такой степени. А если даже мы преуспеем, то какому тогда обращению подвергнемся мы сами со стороны варваров после этой победы? (16) Поэтому, если бы даже нам пришлось воевать ради такой победы и у нас было бы для этого достаточно и денег и людей, то и тогда не стоило бы воевать. Но если нет ни цели, ради которой стоило бы воевать, ни настоящих врагов, ни средств, то разве не следует нам всяческим способом добиваться мира?
(17) Учтите, афиняне, и то, что в настоящий момент вы добиваетесь общего мира и свободы для всех эллинов: всем им вы даете возможность воспользоваться этими благами. Заметьте при этом, как заканчивают войну наиболее могущественные из государств. Во-первых, лакедемоняне. Начиная войну с нами и нашими союзниками, они обладали господством и на земле, и на море. Теперь же, по условиям мира, у них не будет ни того, ни другого. (18) И это отнюдь не мы принудили их отказаться от своего господства: нет, они поступили так ради свободы всей Эллады. Ведь они трижды уже победили в сражениях: один раз — в Коринфе, [97] где они разбили объединенные силы всех союзников, не оставив им никакого предлога для оправдания своею поражения, кроме разве того, что лакедемоняне одни оказались сильнее их всех; другой раз — в Беотии, [98] когда под командованием Агесилая они вновь одержали точно такую же победу; третий раз — когда они взяли Лехей [99] и разбили всех аргивян и коринфян, а также войска наши и беотийцев, которые там присутствовали. (19) И вот после таких подвигов они готовы заключить мир, соглашаясь сохранить за собой только собственную территорию — а ведь это они побеждали в битвах! — и предоставляя автономию городам и свободу мореплавания побежденным. А между тем какой мир они смогли бы получить от нас, если бы они проиграли хотя бы одно сражение? (20) С другой стороны, какой мир заключают беотийцы? Ведь они вступили в войну из-за Орхомена, не желая предоставлять ему автономии. Теперь же, когда у них погибло такое множество людей, а часть страны оказалась опустошенной, когда и государство, и частные лица внесли на войну так много денег и всех их лишились, когда они провоевали четыре года, — теперь они заключают мир. При этом они все равно вынуждены предоставить Орхомену автономию, так что выходит, что все эти муки они претерпели напрасно. Ведь они могли с самого начала предоставить орхоменцам автономию и жить в мире! Таким-то вот способом заканчивают войну беотийцы. (21) Ну, а мы, афиняне, какой мир можем заключить мы? И как при этом относятся к нам лакедемоняне? Я прошу извинить меня, если кто-либо из вас почувствует себя сейчас уязвленным: ведь я буду говорить о том, что действительно существует. Во-первых, когда мы потеряли наши корабли в Геллеспонте и оказались в осаде, что предлагали тогда сделать с нами те, кто теперь являются нашими, а тогда были лакедемонскими союзниками? [100] Разве не предлагали они продать в рабство наших граждан и сделать из нашей страны пустыню? А кто помешал этому? Не лакедемоняне ли? Ведь это они удержали союзников от принятия такого решения, а сами даже и не думали помышлять о таких делах. (22) Затем, принеся клятву и получив от них повеление поставить стелу с текстом мирного договора — печальная необходимость в те тяжелые времена! — мы заключили мир на сказанных условиях. А потом, вступив в союз с беотийцами и коринфянами, мы отпали от лакедемонян и, восстановив давнюю дружбу с аргивянами, стали виновниками сражения под Коринфом. А кто настроил против лакедемонян царя? [101] Кто подготовил Конону морскую победу, из-за которой они лишились господства на море? [102] (23) И все же, претерпев такое с нашей стороны, они нам делают те же уступки, что и наши союзники. Они признают за нами право возводить стены, строить корабли и владеть островами. Какой еще мир должны были принести вам ваши послы? Разве не добились они от врагов тех же самых уступок, на которые согласны и наши друзья? Разве не получили они все то, чего мы хотели добиться для нашего государства, начиная эту войну? Таким образом, все прочие государства, заключая мир, отказываются от части своего достояния, мы же, наоборот, еще и получаем как раз то, в чем более всего нуждаемся.
(24) Итак, о чем же еще осталось потолковать? О Коринфе и о призывах, с которыми обращаются к нам аргивяне. Во-первых, о Коринфе. Пусть кто-нибудь объяснит мне, какая нам польза от Коринфа, коль скоро беотийцы в войне не участвуют и заключают с лакедемонянами мир? (25) Вспомните, афиняне, о том дне, когда мы вступили в союз с беотийцами: с каким намерением мы это делали? Не с той ли целью, чтобы беотийские войска в союзе с нашими были в состоянии дать отпор любому врагу? А теперь, когда беотийцы заключают мир, мы раздумываем над тем, как мы сможем вести войну с лакедемонянами без беотийцев. (26) Конечно, утверждают некоторые, конечно, сможем, если будем охранять Коринф и вступим в союз с аргивянами. Однако, если лакедемоняне пойдут на Аргос, пойдем мы аргивянам на помощь или нет? Ведь придется выбрать что-то одно. Но тогда, если мы не придем на помощь, нашему проступку не будет никакого оправдания, и аргивяне будут вольны поступить, как им угодно. Если же мы придем на помощь Аргосу, не ясно ли, что это будет означать войну с лакедемонянами? А ради чего? Ради того, чтобы в случае поражения потерять, помимо коринфской, также и собственную страну, а победив, сделать область коринфян собственностью Аргоса? Не ради ли этою мы будем воевать? (27) Посмотрим, однако, что говорят аргивяне. Они призывают нас вести войну совместно с ними и с коринфянами, а сами, заключив сепаратный мир, не подставляют больше свою страну под удары войны. Когда мы заключаем мир вместе со всеми союзниками, аргивяне не разрешают нам хоть сколько-нибудь доверять лакедемонянам, а сами утверждают, что лакедемоняне еще ни разу не нарушили тех соглашений, которые они заключили с одними аргивянами. Мир, которым они сами пользуются, аргивяне называют «унаследованным от отцов»; однако они не хотят, чтобы и прочие эллины обзавелись «миром, унаследованным от отцов». Ибо они рассчитывают, если война затянется, взять Коринф; а победив тех, кто сам их всегда побеждал, они надеются одолеть также и тех, кто помог их победе.
(28) Причастные ко всем этим планам и расчетам, мы должны выбрать одно из двух: или воевать вместе с аргивянами против лакедемонян, или совместно с беотийцами заключить мир. Более всего, афиняне, я боюсь обычного зла, когда мы, оставляя сильных друзей, предпочитаем слабых и ведем войну ради других, хотя можно было в собственных же интересах хранить мир. (29) Так, сначала мы заключили договор с великим царем [103] (ибо сейчас уместно вспомнить о прошлом, чтобы принять хорошее решение на будущее) и условились с ним о дружбе на вечные времена. Переговоры об этом вел в качестве посла Эпилик, сын Тисандра, брат нашей матери. А после этого мы поддались на уговоры Аморга, царского раба и изгнанника, [104] пренебрегли силой царя, как ничего не стоящей, и предпочли дружбу с Аморгом, решив, что она более выгодна. За это царь, рассердившись на нас, стал союзником лакедемонян [105] и предоставил им пятьсот талантов, чтобы они вели войну до тех пор, пока не сокрушат наше могущество. Это первый пример наших решений такого рода. (30) Далее, когда к нам явились сиракузяне, [106] предлагая установить вместо вражды дружбу, а вместо войны мир, указывая, сколь выгоднее для нас будет дружба с ними, если мы пожелаем ее заключить, нежели с эгестянами и катанцами, то мы и тогда предпочли: войну — миру, эгестян — сиракузянам, поход в Сицилию — спокойной жизни дома и союзу с сиракузянами. В результате — гибель многих и притом самых лучших афинян и союзников, потеря большого флота, денег и могущества, постыдное возвращение на родину тех, кто уцелел. (31) Позднее эти же самые аргивяне, которые пришли теперь с намерением уговорить нас продолжать войну, подговорили нас напасть с флотом на Лаконику, хотя у нас был мир с лакедемонянами. [107] Этим мы возбудили гнев лакедемонян и положили начало многим бедам. Результатом вспыхнувшей войны было то, что нас принудили срыть стены, выдать корабли и принять обратно изгнанников. В этих тяжких для нас испытаниях какую помощь оказали нам аргивяне, которые убедили нас начать войну? Какой опасности подвергли они себя ради афинян? (32) Итак, теперь нам остается еще раз выбрать войну вместо мира, союз с аргивянами вместо союза с беотийцами, коринфян, которые теперь управляют государством, [108] вместо лакедемонян. Но нет, афиняне, никто не сможет убедить нас сделать это. Ибо примеров прошлых ошибок достаточно, чтобы убедить здравых людей больше не ошибаться.
(37) Действительно, было когда-то время, афиняне, когда мы не имели ни стен, ни кораблей. Заимев же их, мы положили начало нашему благополучию. Если вы и теперь стремитесь к нему, обзаведитесь вновь и стенами, и кораблями. Опираясь на это, наши отцы добились для государства такого могущества, какого не имел еще ни один другой город. В отношениях с эллинами они действовали при этом то убеждением, то хитростью, то подкупом, то силою. (38) Убеждением добились мы того, чтобы в Афинах происходили выборы эллинотамиев, заведовавших союзной казной, чтобы у нас проводился сбор кораблей и чтобы мы, а не кто другой, предоставляли триеры тем городам, которые их не имели. Хитростью провели мы пелопоннесцев при постройке стен. Подкупом добились от лакедемонян того, чтобы не нести за это ответа. [109] Силой одолели противников и добились власти над эллинами. И все это было сделано нами за восемьдесят пять лет. [110] (39) Потерпев поражение в войне, мы потеряли и прочее свое достояние, и стены и корабли забрали у нас лакедемоняне в виде залога: кораблями они завладели сами, а стены разрушили для того, чтобы мы не смогли с помощью всего этого вновь добиться могущества для нашего государства. Однако, послушавшись нас, сюда явились теперь полномочные послы лакедемонян. Они возвращают нам залог, они разрешают нам иметь стены и корабли и признают нашими острова. (40) И вот, когда мы вновь имеем возможность получить такой же источник благополучия, каким владели наши предки, находятся люди, которые говорят, что не следует заключать этот мир. Пусть они выступят, — возможность для этого мы им предоставили, договорившись об отсрочке в сорок дней для обсуждения мира, — пусть они выступят и докажут, что среди статей мирного договора есть хоть одна, которая неприемлема: ее можно тогда удалить. Или если есть кто-нибудь, кто хочет добавить что-либо свое, пусть он также выступит и убедит вас приписать ею добавление к статьям мирного договора. Пользуясь всеми статьями мирного договора, вы сможете жить в мире. (41) Если же ни одна из них вам не нравится, неизбежна война. Все зависит от вас, афиняне; выбирайте, что вам угодно. С одной стороны, здесь присутствуют аргивяне и коринфяне, готовые доказать, что война лучше; с другой — лакедемоняне, стремящиеся убедить вас заключить мир. Окончательное решение зависит от вас, а не от лакедемонян, и этого добились мы — ваши послы. Теперь же мы, послы, уполномочиваем вас всех также быть послами. Ведь каждый из вас, кому придется поднять руку при голосовании, станет послом, ведущим переговоры либо о мире, либо о войне, в соответствии с тем, какого мнения он придерживается. Помните, афиняне, о наших словах и голосуйте за то, в чем вам никогда не придется раскаиваться.
IV. Против Алкивиада
Андокид обвиняет Алкивиада, сына Клииия, указывая на то, какой вред он принес афинскому государству и союзникам и сколько преступлений он совершил в своей частной жизни. Поскольку народ обсуждает вопрос об изгнании остракизмом также и Андокида, оратор прежде всего делает заявление о недействительности иска, напоминая, что он уже выступал в свою защиту и, будучи оправдан, не несет более судебной ответственности. В самом деле, мы часто говорили о том, что человек, вторично оказавшийся обвиненным в тех же самых преступлениях, должен сначала освободиться от этих обвинений, а затем уже нападать на своих противников. Спор идет, по мнению одних, об определении порядка судопроизводства, по мнению других, — о существе дела. Строго говоря, вначале спор идет о сопричастности, ибо оратор заявляет, что иск недействителен; в последующем спор касается уже существа дела, ибо оратор утверждает, что справедливо и полезно изгнать остракизмом Алкивиада.
(1) Не сегодня впервые я заметил, как опасно выступать на политическом поприще; нет, и прежде уже я считал это занятие тяжелым — еще до того, как стал заниматься общественными делами. Однако я считаю, что хороший гражданин обязан сам идти навстречу опасности ради интересов народа; сознание, что он может возбудить к себе ненависть в отдельных лицах, не должно удерживать его от участия в делах государства. Ведь от деятельности тех, кто заботится о собственном благе, государства ничуть не становятся сильнее; лишь те, кто заботится об общественном благе, делают государства сильными и свободными. (2) Из-за стремления своего быть отнесенным к числу таких людей я подвергаюсь теперь величайшим опасностям: ведь если в вас я нахожу людей благожелательных и добрых, если вы — мое спасение, то, с другой стороны, я окружен многочисленными и очень опасными врагами, которые выступают теперь с нападками против меня. Настоящее состязание не относится к числу тех, которые доставляют победителю венок; нет, речь идет о том, как бы не отправиться в изгнание на десять лет, хотя ты и не совершил никакого преступления р рот и н государства. Кто же те соперники, которые оспаривают такую награду? Это — я, Алкивиад и Никий: один из нас так или иначе должен испытать это несчастье.
(3) Достоин порицания тот, [112] кто установил такой закон, который ввел в практику действия, противные клятве народа и Совета. Там вы клянетесь никого не изгонять, не заключать в тюрьму, не казнить без суда; в настоящем же случае без формального обвинения, без права на защиту, после тайного голосования человек, подвергшийся остракизму, должен лишиться своего отечества на такое долгое время! (4) Далее, в подобных обстоятельствах большим преимуществом, чем другие, располагают те, у кого много друзей среди членов тайных обществ и политических союзов. Ведь здесь не так, как в судебных палатах, где судопроизводством занимаются те, кто избран по жребию: здесь в принятии решения могут участвовать все афиняне. Кроме того, мне кажется, что этот закон устанавливает наказание, которое для одних случаев оказывается недостаточным, а для других — чрезмерным. В самом деле, если иметь в виду преступления, совершаемые против частных лиц, то я считаю, что это наказание слишком велико; а если говорить о преступлениях, совершаемых против государства, то я убежден, что оно ничтожно и ровно ничего не стоит, коль скоро можно наказывать денежным штрафом, заключением в тюрьму и даже смертной казнью. (5) С другой стороны, если кто-либо изгоняется за то, что он плохой гражданин, то такой человек и в отсутствие свое не перестанет быть плохим; напротив, в каком городе он ни поселится, он и этому городу будет причинять зло и против своего родного города будет злоумышлять ничуть не меньше, а быть может даже и больше и с большим основанием, чем до своего изгнания. Я уверен, что в этот день, более, чем когда-либо, ваших друзей охватывает печаль, а ваших врагов — радость, ибо и те и другие понимают, что если вы по недоразумению удалите в изгнание гражданина, во всех отношениях превосходного, то в течение десяти лет город не получит от этого человека никакой услуги. (6) Следующее обстоятельство позволяет еще легче убедиться в том, что закон этот плох: ведь мы — единственные из эллинов, кто применяет этот закон, и ни одно другое государство не желает последовать нашему примеру. [113] А ведь лучшими установлениями признаются те, которые оказываются более всего подходящими и для демократии, и для олигархии и которые имеют более всего приверженцев.
(7) Итак, я не знаю, стоит ли мне еще говорить на эту тему. Все равно в настоящий момент мы ничего этим не достигнем. Я прошу от вас лишь одного: чтобы вы были справедливыми и беспристрастными эпистатами во время наших выступлений, чтобы все вы стали архонтами в этом деле и чтобы вы не давали воли ни тем, кто злоупотребляет бранью, ни тем, кто сверх меры льстит, а наоборот, были бы благожелательными для того, кто желает говорить и слушать, и суровыми для того, кто ведет себя нагло и нарушает порядок. Ибо, выслушав все о каждом, вы лучше сможете решить нашу судьбу.
(8) Мне осталось коротко сказать о моей «ненависти к демократии» и «приверженности к заговорам». Ведь если бы я никогда не привлекался к суду, то естественно было бы вам выслушивать моих обвинителей, а мне по необходимости защищаться против этих обвинений. Но так как я выдержал уже четыре судебных процесса и каждый раз был оправдан, то я не считаю более справедливым отвечать на эти обвинения. Ведь до разбора дела на суде нелегко узнать, ложны ли обвинения или справедливы; а когда уже вынесен оправдательный или обвинительный приговор — все кончено и вопрос решен раз и навсегда. (9) Поэтому мне кажется странным такое положение, когда проигравшие судебный процесс одним единственным голосованием осуждаются на казнь и имущество их конфискуется, а выигравшие вновь рискуют быть обвиненными в том же самом; когда судьи имеют полное право губить людей, но не имеют никаких прав и полномочий, чтобы спасать их. Это тем более странно, что законы категорически запрещают дважды привлекать к судебной ответственности одно и то же лицо по одному и тому же поводу. А ведь вы поклялись следовать этим законам!
Те относятся вполне терпимо к возможности своего поражения, хотя бы их противниками на состязаниях были союзники; этот же, наоборот, не допускает и мысли о таком исходе, даже если противниками его будут его же граждане. Он открыто заявил, что никому не позволит оспаривать его желаний. Неудивительно, что в результате такого рода действий союзные города тяготеют к нашим врагам, а нас ненавидят. (29) Мало того, Алкивиаду хотелось показать, что он может безнаказанно оскорблять не только Диомеда, но и весь город. С этой целью он попросил у архитеоров священные сосуды, сказав, что он хочет воспользоваться ими на празднестве в честь своей победы, накануне официальных жертвоприношений. Однако он обманул и не пожелал возвратить священную утварь вовремя, ибо он хотел на следующий день раньше государства воспользоваться золотыми чашами для омовения рук и курильницами для благовоний. И вот, чужеземцы, которые не знали, что эти сосуды — наши, наблюдая за общественной процессией, состоявшейся вслед за празднеством Алкивиада, думали, что мы воспользовались священными сосудами, принадлежащими этому человеку. Те же, кто узнал от граждан, в чем дело, или кто сам догадался о проделке Алкивиада, смеялись над нами, видя, как один человек может оказаться сильнее целого государства. [131]
(30) Обратите внимание на то, как вообще он обставил свое пребывание в Олимпии. Персидский шатер, превосходящий вдвое палатку официальной делегации, ему привезли эфесцы; жертвенных животных и корм для лошадей доставили хиосцы; поставку вина и прочие расходы он возложил на лесбосцев. [132] Счастье сопутствовало ему до такой степени, что, хотя все эллины были свидетелями творимого им беззакония и взяточничества, он не понес никакого наказания. Все, кто занимается управлением хотя бы одного города, обязаны давать отчет в своей деятельности, (31) а человек, который управляет всеми союзниками и получает с них деньги, не несет ровно никакой ответственности. Напротив, после всех этих преступлений он получил кормление в пританее и даже еще хвастает своей победой, как будто он и вправду снискал для города не бесчестье, а венок. Далее, посмотрев повнимательнее, вы найдете, что если кто-нибудь пробовал на короткое время заняться любым из тех чудачеств, которым Алкивиад предается постоянно, такой человек, как правило, губил все свое хозяйство. А Алкивиад, постоянно вытворяющий все, что связано с самыми большими издержками, увеличил свое состояние вдвое! (32) Вы, конечно, считаете, что люди бережливые и ведущие экономный образ жизни — корыстолюбцы; это неправильное представление. Самыми постыдными корыстолюбцами являются те, кто совершает большие траты и потому нуждается во многих источниках доходов. Ваше поведение окажется в высшей степени постыдным, если вы будете с любовью относиться к человеку, который совершил свои подвиги с помощью ваших же денег. Ведь всем известно, что в свое время вы подвергли остракизму Каллия, сына Дидимия, который сам, своими силами, добился победы во всех состязаниях, где наградой победителю был венок: тогда вы не обратили на это ровно никакого внимания, а ведь Каллий добился для города такой чести собственными трудами. [133] (33) Вспомните также о том, какими честными и строгими в вопросах нравственности были ваши предки: они изгнали остракизмом Кимона за совершенное им бесчинство, ибо он сожительствовал с собственной сестрой. [134] А ведь не только сам Кимон был победителем на Олимпийских играх, но и отец его Мильтиад. И все же ваши предки ничуть не посчитались с этими победами: ибо они судили Кимона не по его победам на состязаниях, а по его образу жизни.
(34) Вообще, если уж смотреть на все это дело с точки зрения происхождения каждого из нас, то я ничего общего с остракизмом не имею. Нет никого, кто смог бы указать хотя бы одного представителя нашего рода, с которым случилось бы такое несчастье. Напротив, Алкивиад более, чем кто-либо другой из афинян, связан с остракизмом. Действительно, и отец его матери Мегакл, и его дед Алкивиад — оба дважды подвергались изгнанию остракизмом, [135] так что и с самим Алкивиадом не случилось бы ничего ни странного, ни необычного, если бы его постигла такая же судьба, как и его предков. Более того, он и сам не стал бы отрицать, что его предки, превосходившие других своей склонностью к бесчинствам, были по сравнению с ним людьми куда более скромными и справедливыми. Ведь никто на свете не смог бы составить такое обвинение, которое по достоинству оценило бы преступления, совершенные Алкивиадом.
(35) Я полагаю, что и тот, кто внес закон об остракизме, имел вполне определенные намерения. Он видел, что среди граждан есть такие, которые оказываются сильнее должностных лиц и законов. Поскольку от таких людей невозможно было добиться удовлетворения в частном порядке, законодатель нашел средство привлекать их к ответственности в общественном порядке с тем, чтобы таким образом защищать всех, кто терпит от них обиды. Что касается меня, то я уже четыре раза был судим всем народом, и я никому не мешал привлекать меня к суду в частном порядке. Алкивиад же, напротив, совершив такие преступления, ни разу еще не осмелился явиться на суд. (36) К тому же он так опасен, что люди вместо того, чтобы наказать его за прошлые преступления, боятся, как бы он не совершил против них новые. Тем, кто уже испытал от нею зло, лучше, по-видимому, смириться; зато ему угодно, чтобы и впредь он мог творить все, что пожелает. Как бы то ни было, афиняне, невозможно, чтобы в одно и то же время я заслуживал изгнания по остракизму и не заслуживал смертной казни, был оправдан по суду и был изгнан без суда, столько раз выходил победителем в судебных процессах и вновь считался достойным изгнания из-за тех же самых обвинений. (37) Пожалуй, это было бы возможно, но лишь в том случае, если бы было доказано, что раньше я подвергался нападкам по незначительному поводу, или что моими обвинителями были люди ничтожные, или что врагами моими были люди вполне заурядные, а не самые сильные ораторы и политические деятели, которые уже погубили двоих из числа тех, кому были предъявлены такие же обвинения, как и мне. Итак, справедливо будет отправить в изгнание не тех, кого вы часто уже проверяли и признали ни в чем не виновными, а тех, кто не желал дать вам отчета в своей жизни. (38) И вот что мне кажется странным: если бы кто-нибудь счел возможным вступиться за казненных и стал бы доказывать, что они погибли незаслуженно, то вы не стали бы и слушать такие речи; а если кто-нибудь вновь предъявляет те же самые обвинения людям, которые уже были оправданы, — разве не справедливо в таком случае держаться одного образа действия, как по отношению к живым, так и по отношению к мертвым? (39) Характерной чертой Алкивиада является то, что он и сам ни во что не ставит законы и клятвы, и вас стремится научить нарушать их. Других он требует изгонять и казнить без всякого снисхождения, а сам умоляет и плачет, чтобы вызвать к себе жалость. И я не удивляюсь этому: ведь то, что он совершил, должно стоить ему теперь многих слез. Я только спрашиваю себя: кого он убедит своими просьбами? Молодежь, которую он очернил в глазах народа своим наглым поведением, своим презрением к гимнасиям и поступками, не свойственными его возрасту? Или, быть может, людей старшего поколения, с которыми он никогда не имел ничего общего и образ жизни которых он всегда презирал? (40) Стало быть, не только ради самих преступников следует заботиться о том, чтобы нарушители законов несли наказание, но и ради всех других, чтобы при виде этого они становились людьми более честными и более скромными. Изгнав меня, вы только повергнете в сильный страх всех лучших людей, тогда как, наказав Алкивиада, вы заставите всех наглецов больше уважать законы.
(41) Я хочу также напомнить вам о том, что было мною совершено. Побывав послом в Фессалии и в Македонии, в Молоссии и в Феспротии, в Италии и в Сицилии, я примирил с нашим государством одних, я расположил в нашу пользу других, я заставил отложиться от наших врагов третьих. Если бы каждый из ваших послов сделал столько же, сколько я, вы имели бы немного врагов и у вас было бы много союзников. (42) О своих литургиях я не считаю нужным упоминать: скажу только, что все повинности я всегда оплачивал не из общественных средств, а из своих собственных. Впрочем, я выходил победителем и на состязаниях в мужской красоте, [136] и на состязаниях в беге с факелами, [137] и при постановке трагедий, [138] но при этом я не избивал соперничающих со мной хорегов и не стыдился подчиняться законам. Вот почему я думаю, что граждане, подобные мне, скорее заслуживают того, чтобы остаться здесь, нежели быть изгнанными.
Фрагменты недошедших речей Андокида
I. Совещательная речь [139]
2. «ναυκρατίαν (господство на море): употребляет Андокид в «Совещательной речи»» (Фотий. Лексикон, под словом ναυκρατίαν).