акунин кладбищенские истории читать
Сборник Кладбищенские истории
Если не работает, попробуйте выключить AdBlock
Вы должны быть зарегистрированы для использования закладок
Информация о книге
Иллюстрации
Читать сборник Кладбищенские истории онлайн
Талантливый, изысканный, восхитительный исторический роман, действия которого разворачиваются в 19-м веке в Англии, о молодой интеллектуально вдумчивой вдове, благочестивом викарии и, по слузам, мифической змее, исследующий вопросы науки и религии, скептицизма и веры, независимости и любви.
Когда умирает аристократичный и властный муж Коры Сиборн, она вступает в новую жизнь вдовы с таким же чувством легкости, как печаль, которую испытывает по усопшему. Увы, ее брак не был счастливым. В 19 лет эта молодая женщина обладала исключительным умом и любознательностью и очень плохо подходила для роли жены из высшего общества.
Теперь, в поисках уединения и открытых пространств, Кора покидает Лондон ради посещения прибрежного Эссекса в сопровождении своего любознательного и подвижного одиннадцатилетнего сына Фрэнсиса и няни мальчика Марты, своей ярой защитницы.
Восхищаясь живописностью местности, Кора узнает местную легенду о грозном существе, которое бродит по болотам, унося человеческие жизни. Говорят, что спустя почти 300 лет мифический змей Эссекса вернулся, унеся жизнь молодого человека в канун Нового года.
Последний роман о приключениях Эраста Фандорина! 1918 год. Молодое советское государство еще лихорадит. По улицам ходят чекисты. Голод, холод и грязь расползаются по бывшим барским кварталам. А в набитых битком поездах едут в столицу бывшие купцы, вороватые гимназисты, матросы и один очень странный японец. Он хорошо говорит по-русски и везет с собой огромный тюк, в который завернут человек с мертвенно-бледным лицом, белыми волосами и аккуратными черными усиками. И этот японец, конечно же, Маса – верный слуга и друг Эраста Фандорина…
Спустя шесть лет после выхода романа «Черный город», в котором знаменитый сыщик получил пулю в голову, наконец, выходит продолжение истории. Вы узнаете о судьбе полюбившегося героя. Сможет ли он выкарабкаться и на этот раз, после трех лет пребывания в коме? И если да, будет ли это прежний Фандорин?
Для людей, которые плохо знают историю России, но хотели бы в ней разобраться — так автор определил читателя своей новой книги. И подчеркнул, что таковым считает и себя самого. Всю жизнь изучая историю, Чхартишвили-Акунин неожиданно обнаружил, что его знания остаются лишь фрагментами общего. Тогда как для понимания логики развития истории России необходимо видеть историческую картину целиком, без прорех. Предметом пристального внимания автора стала политическая история: создание государства, взаимоотношения власти и народа, механизмы государственного управления. Сегодня, когда так много говорится о едином, унифицированном учебнике истории, проект Акунина поспешили окрестить альтернативной историей России.
Истоки российской государственности, о которых пойдет речь в первом томе, очень часто ищутся не в реальных фактах, а в легендах, догадках, теориях. Акунин излагает историю, отсекая все лишнее и недостоверное, не замалчивая сомнения. Летопись государства не исчерпывается выдающимися событиями — автор включил в повествование богатое деталями бытоописание. Это поможет читателю лучше представить и понять, какой была жизнь наших предков.
Онлайн чтение книги Кладбищенские истории
Был да сплыл, или Забытая смерть
От действующих московских кладбищ меня с души воротит. Они похожи на кровоточащие куски вырванного по живому мяса. Туда подъезжают автобусы с черными полосами по борту, там слишком тихо говорят и слишком громко плачут, а в крематорском конвейерном цехе четыре раза в час завывает хоральный прелюд, и казенная дама в траурном платье говорит поставленным голосом: «Подходим по одному, прощаемся».
Если вас без дела, из одной любознательности, занесло на Николо-Архангельское, Востряковское или Хованское, уходите оттуда не оглядываясь – не то испугаетесь бескрайних, до горизонта пустырей, утыканных серыми и черными камнями, задохнетесь от особенного жирного воздуха, оглохнете от звенящей тишины, и вам захочется жить вечно, жить любой ценой, лишь бы не лежать кучкой пепла в хрущобе колумбария или распадаться на белки, жиры и углеводы под цветником ноль семь на один и восемь.
Старое Донское совсем не похоже на современных гигантов похоронной индустрии: там асфальт, а здесь засыпанные листьями дорожки; там пыльная трава, а здесь рябины и вербы; там бетонная плита с надписью «Наточка, доченька, на кого ты нас покинула», а здесь мраморный ангел с раскрытой книгой, и в книге сказано: «Блаженни плачущие, яко тии утешатся».
Только не забредите по ошибке на Новое Донское, расположенное рядом, за красной зубчатой стеной. Оно поманит вас луковками церкви, но это волк в овечьей шкуре – перелицованный Крематорий № 1. А у ворот вас улыбчиво встретит каменный Сергей Андреевич Муромцев, председатель Первой Государственной Думы. Не верьте этому счастливому принцу, который, как пчелка, впитал своей жизнью (1850–1910) весь мед недолгого российского европеизма и тихо почил до наступления неприятностей, должно быть, совершенно уверенный в победе русского парламентаризма и постепенном обрастании приятными соседями – приват-доцентами и присяжными поверенными. Увы – вокруг сплошь лауреаты сталинской премии, комбриги, аэронавты и заслуженные строители РСФСР. Пройдет время, и их надгробья со спутниками, рейсфедерами и звездами тоже станут исторической экзотикой. Но только не для моего поколения.
Нам с вами дальше, в другие ворота, увенчанные высокой колокольней. Москва, которую я люблю, похоронена там. Похоронена, но не мертва.
Впервые я почувствовал, что она жива, в ранней молодости, когда служил в тихом учреждении, расположенном неподалеку от Донского монастыря, и ходил с коллегами на древние могилки пить невкусное, но крепкое вино «Агдам». Мы сиживали на деревянной скамеечке, напротив пыльного барельефа с Сергием Радонежским, Пересветом и Ослябей (он все еще там, на стену восстановленного храма Христа Спасителя так и не вернулся), закусывали азербайджанскую цикуту сладкими монастырскими яблоками, и разговор непостижимым образом все выворачивал с последнего альбома группы «Спаркс» (или что мы там тогда слушали?) на Салтычиху и с джинсов «супер-райфл» на Чаадаева.
Петр Яковлевич покоился совсем неподалеку от заветной скамейки. Потомкам его могила сообщала о человеке, который в Риме был бы Брут, а в Афинах Периклес, один-единственный факт: «Кончил жизнь 1856 года 14 апреля» — и это наводило на размышления.
Что же до Салтычихи, то на ее надгробии время не сохранило ни единого слова и ни единой буквы. Она существовала на самом деле, московская помещица Дарья Николаевна Салтыкова, замучившая до смерти сто крепостных, – вот единственное, что подтверждала могила. Но чудовища не поддаются дефиниции, устройство их души темно и загадочно, и самый уместный памятник монстру – фигура умолчания в виде голого серого обелиска, напоминающего силуэтом загнанный в землю осиновый кол.
В пяти шагах от места упокоения русской современницы маркиза де Сада из земли произрастает диковинное каменное дерево в виде сучковатого креста – масонский знак в память поручика Баскакова, умершего в 1794 году. Никакой дополнительной информации, жаль.
Надписи и неуклюжие стихи на могилах – чтение увлекательное и совсем не монотонное. Это не что иное, как попытка материализовать и увековечить эмоцию, причем попытка небезуспешная – скорбящих давно уж нет, а их скорбь вот она:
Акунин кладбищенские истории читать
Борис Акунин, Григорий Чхартишвили
Я писал эту книгу долго, по одному-два кусочка в год. Не такая это тема, чтобы суетиться, да и потом было ощущение, что это не просто книга, а некий путь, который мне нужно пройти, и тут вприпрыжку скакать негоже — можно с разбегу пропустить поворот и сбиться с дороги. Иногда я чувствовал, что пора остановиться, дождаться следующего сигнала, зовущего дальше.
Дорога эта оказалась длиной в целых пять лет. Началась от стены старого московского кладбища и увела меня очень-очень далеко. За это время многое изменилось, «и сам, подвластный общему закону, переменился я» — раздвоился на резонера Григория Чхартишвили и массовика-затейника Бориса Акунина, так что книжку дописывали уже вдвоем: первый занимался эссеистическими фрагментами, второй беллетристическими. Еще я узнал, что я тафофил, «любитель кладбищ» — оказывается, существует на свете такое экзотическое хобби (а у некоторых и мания). Но тафофилом меня можно назвать лишь условно — я не коллекционировал кладбища и могилы, меня занимала Тайна Прошедшего Времени: куда оно девается и что происходит с людьми, его населявшими?
Знаете, что кажется мне самым интригующим в обитателях Москвы, Лондона, Парижа, Амстердама и тем более Рима или Иерусалима? То, что большинство из них умерли. Про ньюйоркцев или токийцев такого не скажешь, потому что города, в которых они живут, слишком молоды.
Если представить себе жителей действительно старого города за всю историю его существования как одну огромную толпу и вглядеться в это море голов, окажется, что пустые глазницы и выбеленные временем черепа преобладают над живыми лицами. Обыватели городов с прошлым живут, со всех сторон окруженные мертвецами.
Нет, я вовсе не считаю старые мегаполисы городами-призраками. Они вполне живы, суетны и искрятся энергией. Речь о другом.
С некоторых пор я стал чувствовать, что люди, которые жили раньше нас, никуда не делись. Они остались там же, где были, просто мы с ними существуем в разных временных измерениях. Мы ходим по одним и тем же улицам, невидимые друг для друга. Мы проходим сквозь них, а за стеклянными фасадами новомодных строений мне видны очертания некогда стоявших здесь домов: классические фронтоны и наивные мезонины, чванные ажурные ворота и полосатые шлагбаумы.
Всё, что когда-то было, и все, кто когда-то жил, остаются навсегда.
Вам не случалось увидеть где-нибудь в густой толпе на Кузнецком Мосту или на Никольской невесть откуда взявшийся и тут же растаявший силуэт в шляпе-веллингтоне и плаще-альмавиве? А прозрачный девичий профиль в чепце с лентами-мантоньерками? Нет? Значит, вы еще не научились видеть Москву по-настоящему.
Старинные города — это совсем не то, что города новые, которым каких-нибудь сто или двести лет. В большом и древнем городе родились, любили, ненавидели, страдали и радовались, а потом умерли так много людей, что весь этот океан нервной и духовной энергии не мог взять и исчезнуть бесследно.
Перефразируя Бродского, рассуждавшего об античности, можно сказать, что предки для нас существуют, мы же для них — нет, потому что мы про них кое-что знаем, а они про нас ровным счетом ничего. Они от нас не зависят. И городу, в котором они жили, тоже не было до нас, нынешних, никакого дела. Поэтому чем старее город, тем меньше обращает он внимания на своих теперешних обитателей — именно потому, что они в меньшинстве. Нам, живым, трудно удивить такой город; он видел и других, таких же смелых, предприимчивых, талантливых, а может быть, те, умершие, были качеством и получше.
Нью-Йорк существует в том же ритме, что сегодняшние ньюйоркцы, он их современник, напарник и подельник. А вот Рим или Париж с равнодушной снисходительностью взирают на тех, кто развесил по старым стенам рекламы «Нескафе» и стирального порошка «Ариэль». Старинный Город знает: прокатится волна времени и смоет с улиц всю эту мишуру. Вместо шустрых человечков в джинсах и пестрых майках здесь будут разгуливать другие, одетые по-другому, да и нынешние тоже никуда не денутся — лишь переселятся из одних кварталов в другие, подземные. Полежат там несколько десятилетии, а потом сольются с почвой и окончательно станут безраздельной собственностью Города.
Кладбища в мегаполисах обычно живут недолго: ровно столько, сколько нужно, чтобы заполнить могилами выделенную под погост территорию, да еще полсотни лет, пока не вымрут те, кто приходил сюда ухаживать за надгробьями. Через каких-нибудь сто-полтораста лет поверх костей нарастет слой земли, на ней раскинутся площади или встанут дома, а на окраинах расширившегося Города появятся новые некрополи.
Мертвецы — наши соседи и сожители. Мы ходим по их костям, пользуемся выстроенными для них домами, разгуливаем под сенью посаженных ими деревьев. Мы и наши мертвые не мешаем друг другу.
Под Парижем несколько лет назад было обнаружено целое царство кадавров — катакомбы, где лежат миллионы и миллионы прежних парижан, чьи останки были некогда перенесены туда с городских кладбищ. Любой может доехать до станции Данфер-Рошро, спуститься в подземелье и обозреть бескрайние ряды черепов, представить собственный где-нибудь в уголочке, в семнадцатом ряду сто шестьдесят восьмым слева и, возможно, внести некоторую корректировку в масштабирование своей личности.
Но возможность заглянуть в земные недра, где поселились жившие прежде нас, — это редкость. Парижанам, можно сказать, повезло. Чаще местом встречи с предшественниками для нас становятся чудом сохранившиеся старые кладбища, островки сгустившегося и застоявшегося времени, где давно уже никого не хоронят. Последнее условие обязательно, потому что разрытая земля и свежее горе пахнут не вечностью, а смертью. Этот запах слишком резок, он помешает вам уловить хрупкий аромат другого времени.
Если хотите понять и почувствовать Москву, погуляйте по Старому Донскому кладбищу. В Париже проведите полдня на Пер-Ла-шез. В Лондоне съездите на Хайгейтское кладбище. Даже в Нью-Йорке есть территория остановившегося времени — бруклинский Грин-Вуд.
Старое Донское кладбище
Был да сплыл, или Забытая смерть
От действующих московских кладбищ меня с души воротит. Они похожи на кровоточащие куски вырванного по живому мяса. Туда подъезжают автобусы с черными полосами по борту, там слишком тихо говорят и слишком громко плачут, а в крематорском конвейерном цехе четыре раза в час завывает хоральный прелюд, и казенная дама в траурном платье говорит поставленным голосом: «Подходим по одному, прощаемся».
Если вас без дела, из одной любознательности, занесло на Николо-Архангельское, Востряковское или Хованское, уходите оттуда не оглядываясь — не то испугаетесь бескрайних, до горизонта пустырей, утыканных серыми и черными камнями, задохнетесь от особенного жирного воздуха, оглохнете от звенящей тишины, и вам захочется жить вечно, жить любой ценой, лишь бы не лежать кучкой пепла в хрущобе колумбария или распадаться на белки, жиры и углеводы под цветником ноль семь на один и восемь.
Старое Донское совсем не похоже на современных гигантов похоронной индустрии: там асфальт, а здесь засыпанные листьями дорожки; там пыльная трава, а здесь рябины и вербы; там бетонная плита с надписью «Наточка, доченька, на кого ты нас покинула», а здесь мраморный ангел с раскрытой книгой, и в книге сказано: «Блаженни плачущие, яко тии утешатся».
Я писал эту книгу долго, по одному-два кусочка в год. Нетакая это тема, чтобы суетиться, да и потом было ощущение, что это не простокнига, а некий путь, который мне нужно пройти, и тут вприпрыжку скакать негоже— можно с разбегу пропустить поворот и сбиться с дороги. Иногда я чувствовал,что пора остановиться, дождаться следующего сигнала, зовущего дальше.
Дорога эта оказалась длиной в целых пять лет. Началась отстены старого московского кладбища и увела меня очень-очень далеко. За это времямногое изменилось, «и сам, подвластный общему закону, переменился я» —раздвоился на резонера Григория Чхартишвили и массовика-затейника БорисаАкунина, так что книжку дописывали уже вдвоем: первый занимался эссеистическимифрагментами, второй беллетристическими. Еще я узнал, что я тафофил, «любителькладбищ» — оказывается, существует на свете такое экзотическое хобби (а унекоторых и мания). Но тафофилом меня можно назвать лишь условно — я неколлекционировал кладбища и могилы, меня занимала Тайна Прошедшего Времени:куда оно девается и что происходит с людьми, его населявшими?
Знаете, что кажется мне самым интригующим в обитателяхМосквы, Лондона, Парижа, Амстердама и тем более Рима или Иерусалима? То, чтобольшинство из них умерли. Про ньюйоркцев или токийцев такого не скажешь,потому что города, в которых они живут, слишком молоды.
Если представить себе жителей действительно старого городаза всю историю его существования как одну огромную толпу и вглядеться в этоморе голов, окажется, что пустые глазницы и выбеленные временем черепапреобладают над живыми лицами. Обыватели городов с прошлым живут, со всехсторон окруженные мертвецами.
Нет, я вовсе не считаю старые мегаполисыгородами-призраками. Они вполне живы, суетны и искрятся энергией. Речь о другом.
С некоторых пор я стал чувствовать, что люди, которые жилираньше нас, никуда не делись. Они остались там же, где были, просто мы с нимисуществуем в разных временных измерениях. Мы ходим по одним и тем же улицам,невидимые друг для друга. Мы проходим сквозь них, а за стеклянными фасадаминовомодных строений мне видны очертания некогда стоявших здесь домов:классические фронтоны и наивные мезонины, чванные ажурные ворота и полосатыешлагбаумы.
Всё, что когда-то было, и все, кто когда-то жил, остаютсянавсегда.
Вам не случалось увидеть где-нибудь в густой толпе наКузнецком Мосту или на Никольской невесть откуда взявшийся и тут же растаявшийсилуэт в шляпе-веллингтоне и плаще-альмавиве? А прозрачный девичий профиль вчепце с лентами-мантоньерками? Нет? Значит, вы еще не научились видеть Москвупо-настоящему.
Старинные города — это совсем не то, что города новые,которым каких-нибудь сто или двести лет. В большом и древнем городе родились,любили, ненавидели, страдали и радовались, а потом умерли так много людей, чтовесь этот океан нервной и духовной энергии не мог взять и исчезнуть бесследно.
Перефразируя Бродского, рассуждавшего об античности, можносказать, что предки для нас существуют, мы же для них — нет, потому что мы проних кое-что знаем, а они про нас ровным счетом ничего. Они от нас не зависят. Игороду, в котором они жили, тоже не было до нас, нынешних, никакого дела.Поэтому чем старее город, тем меньше обращает он внимания на своих теперешнихобитателей — именно потому, что они в меньшинстве. Нам, живым, трудно удивитьтакой город; он видел и других, таких же смелых, предприимчивых, талантливых, аможет быть, те, умершие, были качеством и получше.
Нью-Йорк существует в том же ритме, что сегодняшниеньюйоркцы, он их современник, напарник и подельник. А вот Рим или Париж сравнодушной снисходительностью взирают на тех, кто развесил по старым стенамрекламы «Нескафе» и стирального порошка «Ариэль». Старинный Город знает:прокатится волна времени и смоет с улиц всю эту мишуру. Вместо шустрых человечковв джинсах и пестрых майках здесь будут разгуливать другие, одетые по-другому,да и нынешние тоже никуда не денутся — лишь переселятся из одних кварталов вдругие, подземные. Полежат там несколько десятилетии, а потом сольются с почвойи окончательно станут безраздельной собственностью Города.
Кладбища в мегаполисах обычно живут недолго: ровно столько,сколько нужно, чтобы заполнить могилами выделенную под погост территорию, даеще полсотни лет, пока не вымрут те, кто приходил сюда ухаживать занадгробьями. Через каких-нибудь сто-полтораста лет поверх костей нарастет слойземли, на ней раскинутся площади или встанут дома, а на окраинах расширившегосяГорода появятся новые некрополи.
Мертвецы — наши соседи и сожители. Мы ходим по их костям,пользуемся выстроенными для них домами, разгуливаем под сенью посаженных имидеревьев. Мы и наши мертвые не мешаем друг другу.
Под Парижем несколько лет назад было обнаружено целоецарство кадавров — катакомбы, где лежат миллионы и миллионы прежних парижан,чьи останки были некогда перенесены туда с городских кладбищ. Любой можетдоехать до станции Данфер-Рошро, спуститься в подземелье и обозреть бескрайниеряды черепов, представить собственный где-нибудь в уголочке, в семнадцатом рядусто шестьдесят восьмым слева и, возможно, внести некоторую корректировку вмасштабирование своей личности.
Но возможность заглянуть в земные недра, где поселилисьжившие прежде нас, — это редкость. Парижанам, можно сказать, повезло. Чащеместом встречи с предшественниками для нас становятся чудом сохранившиесястарые кладбища, островки сгустившегося и застоявшегося времени, где давно уженикого не хоронят. Последнее условие обязательно, потому что разрытая земля исвежее горе пахнут не вечностью, а смертью. Этот запах слишком резок, онпомешает вам уловить хрупкий аромат другого времени.
Если хотите понять и почувствовать Москву, погуляйте поСтарому Донскому кладбищу. В Париже проведите полдня на Пер-Ла-шез. В Лондонесъездите на Хайгейтское кладбище. Даже в Нью-Йорке есть территория остановившегосявремени — бруклинский Грин-Вуд.
Если день, погода и ваше душевное состояние окажутся вгармонии с антуражем, вы ощутите себя частицей того, что было прежде, и того,что будет потом. И, может быть, услышите голос, который шепнет вам: «Рождение исмерть — это не стены, а двери».
От действующих московских кладбищ меня с души воротит. Онипохожи на кровоточащие куски вырванного по живому мяса. Туда подъезжаютавтобусы с черными полосами по борту, там слишком тихо говорят и слишком громкоплачут, а в крематорском конвейерном цехе четыре раза в час завывает хоральныйпрелюд, и казенная дама в траурном платье говорит поставленным голосом:«Подходим по одному, прощаемся».
Акунин кладбищенские истории читать
Борис Акунин, Григорий Чхартишвили
Я писал эту книгу долго, по одному-два кусочка в год. Не такая это тема, чтобы суетиться, да и потом было ощущение, что это не просто книга, а некий путь, который мне нужно пройти, и тут вприпрыжку скакать негоже – можно с разбегу пропустить поворот и сбиться с дороги. Иногда я чувствовал, что пора остановиться, дождаться следующего сигнала, зовущего дальше.
Дорога эта оказалась длиной в целых пять лет. Началась от стены старого московского кладбища и увела меня очень-очень далеко. За это время многое изменилось, «и сам, подвластный общему закону, переменился я» – раздвоился на резонера Григория Чхартишвили и массовика-затейника Бориса Акунина, так что книжку дописывали уже вдвоем: первый занимался эссеистическими фрагментами, второй беллетристическими. Еще я узнал, что я тафофил, «любитель кладбищ» – оказывается, существует на свете такое экзотическое хобби (а у некоторых и мания). Но тафофилом меня можно назвать лишь условно – я не коллекционировал кладбища и могилы, меня занимала Тайна Прошедшего Времени: куда оно девается и что происходит с людьми, его населявшими?
Знаете, что кажется мне самым интригующим в обитателях Москвы, Лондона, Парижа, Амстердама и тем более Рима или Иерусалима? То, что большинство из них умерли. Про ньюйоркцев или токийцев такого не скажешь, потому что города, в которых они живут, слишком молоды.
Если представить себе жителей действительно старого города за всю историю его существования как одну огромную толпу и вглядеться в это море голов, окажется, что пустые глазницы и выбеленные временем черепа преобладают над живыми лицами. Обыватели городов с прошлым живут, со всех сторон окруженные мертвецами.
Нет, я вовсе не считаю старые мегаполисы городами-призраками. Они вполне живы, суетны и искрятся энергией. Речь о другом.
С некоторых пор я стал чувствовать, что люди, которые жили раньше нас, никуда не делись. Они остались там же, где были, просто мы с ними существуем в разных временных измерениях. Мы ходим по одним и тем же улицам, невидимые друг для друга. Мы проходим сквозь них, а за стеклянными фасадами новомодных строений мне видны очертания некогда стоявших здесь домов: классические фронтоны и наивные мезонины, чванные ажурные ворота и полосатые шлагбаумы.
Всё, что когда-то было, и все, кто когда-то жил, остаются навсегда.
Вам не случалось увидеть где-нибудь в густой толпе на Кузнецком Мосту или на Никольской невесть откуда взявшийся и тут же растаявший силуэт в шляпе-веллингтоне и плаще-альмавиве? А прозрачный девичий профиль в чепце с лентами-мантоньерками? Нет? Значит, вы еще не научились видеть Москву по-настоящему.
Старинные города – это совсем не то, что города новые, которым каких-нибудь сто или двести лет. В большом и древнем городе родились, любили, ненавидели, страдали и радовались, а потом умерли так много людей, что весь этот океан нервной и духовной энергии не мог взять и исчезнуть бесследно.
Перефразируя Бродского, рассуждавшего об античности, можно сказать, что предки для нас существуют, мы же для них – нет, потому что мы про них кое-что знаем, а они про нас ровным счетом ничего. Они от нас не зависят. И городу, в котором они жили, тоже не было до нас, нынешних, никакого дела. Поэтому чем старее город, тем меньше обращает он внимания на своих теперешних обитателей – именно потому, что они в меньшинстве. Нам, живым, трудно удивить такой город; он видел и других, таких же смелых, предприимчивых, талантливых, а может быть, те, умершие, были качеством и получше.
Нью-Йорк существует в том же ритме, что сегодняшние ньюйоркцы, он их современник, напарник и подельник. А вот Рим или Париж с равнодушной снисходительностью взирают на тех, кто развесил по старым стенам рекламы «Нескафе» и стирального порошка «Ариэль». Старинный Город знает: прокатится волна времени и смоет с улиц всю эту мишуру. Вместо шустрых человечков в джинсах и пестрых майках здесь будут разгуливать другие, одетые по-другому, да и нынешние тоже никуда не денутся – лишь переселятся из одних кварталов в другие, подземные. Полежат там несколько десятилетий, а потом сольются с почвой и окончательно станут безраздельной собственностью Города.
Кладбища в мегаполисах обычно живут недолго: ровно столько, сколько нужно, чтобы заполнить могилами выделенную под погост территорию, да еще полсотни лет, пока не вымрут те, кто приходил сюда ухаживать за надгробьями. Через каких-нибудь сто-полтораста лет поверх костей нарастет слой земли, на ней раскинутся площади или встанут дома, а на окраинах расширившегося Города появятся новые некрополи.
Мертвецы – наши соседи и сожители. Мы ходим по их костям, пользуемся выстроенными для них домами, разгуливаем под сенью посаженных ими деревьев. Мы и наши мертвые не мешаем друг другу.
Под Парижем несколько лет назад было обнаружено целое царство кадавров – катакомбы, где лежат миллионы и миллионы прежних парижан, чьи останки были некогда перенесены туда с городских кладбищ. Любой может доехать до станции Данфер-Рошро, спуститься в подземелье и обозреть бескрайние ряды черепов, представить собственный где-нибудь в уголочке, в семнадцатом ряду сто шестьдесят восьмым слева и, возможно, внести некоторую корректировку в масштабирование своей личности.
Но возможность заглянуть в земные недра, где поселились жившие прежде нас, – это редкость. Парижанам, можно сказать, повезло. Чаще местом встречи с предшественниками для нас становятся чудом сохранившиеся старые кладбища, островки сгустившегося и застоявшегося времени, где давно уже никого не хоронят. Последнее условие обязательно, потому что разрытая земля и свежее горе пахнут не вечностью, а смертью. Этот запах слишком резок, он помешает вам уловить хрупкий аромат другого времени.
Если хотите понять и почувствовать Москву, погуляйте по Старому Донскому кладбищу. В Париже проведите полдня на Пер-Лашез. В Лондоне съездите на Хайгейтское кладбище. Даже в Нью-Йорке есть территория остановившегося времени – бруклинский Грин-Вуд.
Старое Донское кладбище
Был да сплыл, или Забытая смерть
От действующих московских кладбищ меня с души воротит. Они похожи на кровоточащие куски вырванного по живому мяса. Туда подъезжают автобусы с черными полосами по борту, там слишком тихо говорят и слишком громко плачут, а в крематорском конвейерном цехе четыре раза в час завывает хоральный прелюд, и казенная дама в траурном платье говорит поставленным голосом: «Подходим по одному, прощаемся».
Если вас без дела, из одной любознательности, занесло на Николо-Архангельское, Востряковское или Хованское, уходите оттуда не оглядываясь – не то испугаетесь бескрайних, до горизонта пустырей, утыканных серыми и черными камнями, задохнетесь от особенного жирного воздуха, оглохнете от звенящей тишины, и вам захочется жить вечно, жить любой ценой, лишь бы не лежать кучкой пепла в хрущобе колумбария или распадаться на белки, жиры и углеводы под цветником ноль семь на один и восемь.