важа чачава биография личная жизнь
Любовь Казарновская. Сила судьбы
Но вернусь к Елене Образцовой. Как упомянула в начале рассказа о ней, была история, которая развела нас на годы. В 2007-м бизнесмен Владимир Кехман возглавил в Санкт-Петербурге Михайловский театр, пожертвовав огромные деньги на его реставрацию. Он сделал очень хороший ремонт, и встал вопрос об организации оперно-балетного процесса. На должность заведующего балетной труппой был приглашен фантастический танцовщик Фарух Рузиматов. А мне Кехман предложил должность руководителя оперы. Мы встретились, долго беседовали, обсудили абсолютно все детали. Я приняла его предложение, после чего Кехман пропадает — не выходит на связь. Спустя какое-то время узнаю, что в Михайловский театр едет работать Образцова. Оказалось, узнав о том, что Кехман ищет руководителя оперной труппы, Елена Васильевна проявила инициативу и предложила свою кандидатуру, а меценат не смог ей отказать. Мне ситуация была очень неприятна, скажу честно, и я старалась избегать контактов с Еленой Васильевной. При этом мы продолжали работать с одним пианистом — концертмейстером Важей Чачавой. Важа Николаевич все время передавал мне от Образцовой приветы, даже приглашения в гости на чай. Я вежливо отказывалась: «К сожалению, сейчас нет времени» — не представляла, как буду вести разговор в сложившейся ситуации. Но однажды мы встретились с Еленой Васильевной в Доме музыки. В мою грим-уборную постучалась ее помощница Рая: «Люба, Леночка очень просит тебя подойти». И я понимаю: деваться некуда, отказаться — это уже демарш с моей стороны. Прихожу к Образцовой в гримерку. Навстречу встает Елена Васильевна с раскрытыми объятиями:
— Ну не сердись, Любочка, прости, я уже старая, понимаешь, для меня это был очень важный шанс. А ты еще молодая, еще успеешь побыть директором оперы сто раз. Но мой тебе совет: раньше времени не впрягайся в эту лямку, она очень тяжелая.
— Очень вас люблю, Елена Васильевна.
И наше взаимоуважительное общение продолжилось. Образцову всегда вспоминаю светло и с большой любовью — у нас много общих счастливых моментов в биографии.
Образ Татьяны Лариной для меня — судьбоносный, можно сказать. Пушкинская героиня стала моим альтер эго, присутствует в жизни на всех ее важных этапах. Впервые исполнила эту партию в оперной студии консерватории. Спела удачно, меня пригласили в Музыкальный театр Станиславского и Немировича-Данченко. С пятого курса я стала его солисткой. Потом был Кировский театр в Ленинграде (так тогда называлась Мариинка), куда пригласил Евгений Колобов. Готовилась «Сила судьбы», про которую рассказывала выше, и в театре произошел трагикомический случай — видимо, опять не обошлось без мистики. Буфетчица заболела гепатитом и успела заразить солистов, репетировавших оперу. Кстати, после того случая перед походом в буфет в театре стали желать «приятного гепатита».
Колобову рассказали обо мне: он послушал меня в двух спектаклях в Москве и пригласил репетировать «Силу судьбы» в Северную столицу. Каждые выходные я стала ездить в Ленинград. Дебютировала на сцене Кировского театра в декабре 1985-го. На премьере присутствовал художественный руководитель театра Юрий Хатуевич Темирканов. Он лично пригласил меня на постоянную работу, и я приняла предложение. Очень хотелось работать с Колобовым, Темиркановым и Гергиевым. И я ни разу не пожалела о переезде из Москвы в Ленинград. В Кировском перепела весь ведущий репертуар сопрано: «Сила судьбы», «Травиата», «Трубадур», «Дон Жуан», «Евгений Онегин», «Пиковая дама», «Фауст».
Когда началась перестройка, мировые импресарио поехали в СССР знакомиться с молодым поколением советских певцов с целью приглашать лучших артистов оперы выступать за рубежом. Мой будущий муж Роберт Росцик тогда работал в известном австрийском оперном агентстве — они сотрудничали, например, с Каррерасом, Доминго, Паваротти, Кабалье. После гастролей в Лондоне Кировского театра, которые очень хорошо прошли, я как солистка получила великолепную прессу — кстати, за Татьяну Ларину. После этого в австрийское агентство из Штутгарта пришел запрос — певицу Казарновскую хотели пригласить исполнить партию Мими в «Богеме» Пуччини. Роберт позвонил приятелю из управления культуры исполкома Ленсовета и попросил мои координаты. Я в эти дни была в Москве, готовилась к концерту. Роберт приехал в столицу.
«Непревзойденная сумасшедшая в моей жизни»,
Она смеется и рассказывает про него забавную историю: «Дзифферелли ставил «Кармен» на сцене Венской оперы. Это было удивительное, грандиозное зрелище, где все было сделано с присущим Дз
Она смеется и рассказывает про него забавную историю: «Дзифферелли ставил «Кармен» на сцене Венской оперы. Это было удивительное, грандиозное зрелище, где все было сделано с присущим Дзифферелли размахом. 500 статистов, лошади, ослы, роскошные декорации. Одним словом, гранд-опера. И вот я, шурша юбкой, пробираюсь сквозь строй этих статистов и начинаю петь «Гадания» (самый трагический момент в опере), и вдруг осел, который стоял рядом со мной, как зафырчит. Я не знала что делать. Так растерялась. Но допела. Потом просила Франко убрать это животное, но он возражал: «Нет, осел мне нужен для антуража».
Образцова впервые приехала в Екатеринбург. Говорит, что очень волновалась, потому что ни разу здесь не была, не знала, как ее воспримут. «Пока я еще пою, мне хочется поездить по России, попеть для русских людей. С камерными концертами я была в Новосибирске, Омске, Томске, сейчас собираюсь в Магадан. Екатеринбург мне понравился, здесь такие чудные церкви, и эти заводы с сюрреалистическими трубами. И прекрасные люди. Несмотря на выходной день, сотрудники музея показали мне картинную галерею.
Чем больше я выступаю в разных театрах мира, тем сильнее чувствую: я очень русская. Мне кажется, я что-то понимаю такое в русском человеке, в русской литературе, в русской природе, что дает мне право петь русскую музыку. С наслаждением пою и итальянскую, и французскую, и испанскую, и немецкую. А когда приезжаю домой и пою Марфу в «Хованщине», душа моя истаивает от счастья и чистоты. Ни в одной другой опере, даже в тех, что я страстно люблю, нет такого таяния. И такого чувства, кровного, родного, как в музыке Мусоргского.
У нынешней России много проблем. Я не политик. Но я счастлива, что Россия свободна. Людям тяжело сейчас, я стараюсь согреть их своим искусством. Жизнь моя на сцене, жизнь моя в музыке. И другой жизни мне не надо».
Образцова с болью говорит о Большом театре: «Большой театр — это мой дом, моя жизнь. В Большой я всегда возвращаюсь. Я люблю эту сцену, эту атмосферу. Сейчас в театре очень трудный момент, всем тяжело. Но я по натуре оптимистка и думаю, что все устроится».
Судьба улыбалась ей. Она пела с Паваротти, с Доминго, с Каррерасом, с Краусом, с Френи. Она работала со всеми выдающимися дирижерами нашего времени. «Караян обладал удивительной магией воздействовать на людей, он подчинял себе людей сразу. Помню, пригласил меня в Зальцбург петь партию Эволи в «Дон Карлосе». Я отказываюсь: у меня нет визы, нет разрешения Госконцерта, в конце концов я просто очень устала. А он не слушает: «Полетишь на моем личном самолете, никакой визы не надо, отправлю тебе красивого мальчика чемоданы носить».
Герберт фон Караян: «Работать с ней было счастьем. Эта русская женщина обладает уникальным талантом, сказочным, баснословным, из мифа. Это естественность и интеллект. И все она выражает своим голосом, прекрасным и диким».
Образцова вспоминает Георгия Свиридова: «Это человек необычайного ума, таланта, воли, я так рада, что судьба свела меня с ним, хотя работать у него всегда было трудно. Он хотел, чтобы музыка звучала именно так, как он ее написал. Я очень любила просто так приходить к нему, слушать его. После приветствия он традиционно спрашивал: «Ну, что хорошего? Плохое не говори».
Вот уже много лет Важа Чачава бессменно аккомпанирует Образцовой на всех концертах. Он был с ней и в Екатеринбурге. «Важа Николаевич — моя страстная любовь, во время репетиций мы всегда ссоримся и страстно ругаемся. Наша дружба началась давно. Тогда мы летели в Испанию и по причине нелетной погоды самолет вынужден был задержаться в Париже. Мы жили в какой-то захудалой гостинице, денег не было вообще, командировочные — 3 копейки. И вдруг входит Чачава с букетом розовых роз. Это был шок: есть нечего, а он с цветами! Потом мы в числе приглашенных были у певицы Кончиты Бодия, возлюбленной Гранадоса. Все что-то пели, играли. Важа сыграл Листа, и я поняла, что хочу с ним работать. Потом вытащила его из Тбилиси. С тех пор мы вместе».
Важа Чачава: «Редко кому удается в творчестве передать «цену страсти». Не только в пении, в любом виде творчества это мало кому оказывается под силу. Говоря о притягательности искусства Образцовой, надо помнить, что она достигла здесь недосягаемой высоты. И мне лично это свойство певицы, может быть, дороже иных особенностей ее дарования».
Образцова каждый вечер произносит молитву оптинских старцев: «Прошу Бога научить меня прощать, терпеть, верить и любить». Я верю, Бог слышит ее, ведь он дает нам возможность слышать ее голос. И когда она поет слезы, мы плачем. Нам больно оттого что мы любим, или мы любим оттого что нам больно?
«Думаю, если мы в жизни что-то теряем, страдать нельзя. Если теряем, значит, имели. Не все люди имели. Очень много талантливых людей не сделали карьеру, и очень много талантливых людей сидят дома и ничего не видят. У меня жизнь была очень интересная. И все это в моем сердце, в моем мироощущении. Я была счастлива. И сегодня я счастлива. Мне кажется, теперь я знаю, что такое ад и что такое рай. Думаю, после смерти мы будем совершенно прозрачными. И если ты человек плохой, все будут видеть, что ты плохой. И это — ад. А если ты хороший, все будут видеть, что ты хороший. И это — рай. Сначала я хотела бы умереть. И только потом перестать петь. Чтобы снова петь, но уже Небесам».
Важа чачава биография личная жизнь
В общем, вот статья, рекомедуем!
ВАЖА ЧАЧАВА: «Я по-прежнему легкомысленный и молодой»
Беседу вела Лариса ДОЛГАЧЕВА
— Важа Николаевич, эта цифра для вас что-нибудь значит?
— Ничего. Я по-прежнему легкомысленный и молодой.
— И что вам как заведующему кафедрой концертмейстерского искусства кажется еще «неправильным» в Московской консерватории?
— Прежде всего я стараюсь не потерять то, что сделали до меня большие музыканты, работавшие здесь. Но мне, например, казалось, что предмет «концертмейстерское мастерство» должен начинаться не со второго, а с первого курса, и я этого добился. Кстати, теперь, заметьте, этот предмет называется «концертмейстерское искусство», что, на мой взгляд, гораздо точнее отражает его суть.
— Как по-вашему, сегодня падает или растет престиж профессии?
— Растет, почему же нет. Когда знаменитый концертмейстер Джеральд Мур однажды вышел на сцену, перед ним стояла огромная пальма, совершенно его закрывавшая. Убрать ее никому не приходило в голову, потому что ну кто такой этот аккомпаниатор? Раньше и фамилии аккомпаниаторов часто не указывали на афишах. Сейчас я такого не встречаю.
— Как можно догадаться, состояние нашей оперы вы оцениваете невысоко. И тем не менее, бывая в отличие от многих музыкантов практически на всех оперных премьерах, какую бы из последних вы отметили?
— Трудно сказать.
— А вы могли бы сказать о каком-нибудь оперном театре: мой театр?
— Мой театр всегда был и будет Большой. Потому что столько радости и счастья, сколько я испытывал на его спектаклях, я не испытывал нигде.
— Между тем вы уже 26 лет работаете с одной певицей.
— У такой певицы, как Образцова, всегда все по-разному, даже в одном произведении. И не за счет того, что она допускает какие-то промахи, а за счет нового взгляда на это произведение. Поэтому Образцову очень интересно слушать тем, кто постоянно ходит на ее выступления. Тот, кто слушает ее от случая к случаю, не имеет о ней представления.
— Подарив вам однажды свою фотографию, она написала: «С любовью и послушанием». А какие слова вы написали бы для нее на своей карточке?
— Ну что я могу написать. Не знаю.
— Вы выбрали?
— Если я не захочу, меня уже не выберешь никак. Но, конечно, таким, как Образцова, Архипова, я бы не посмел ничего предложить. Я очень стеснительный человек по натуре.
— А как же вы собирались быть актером?
— Сейчас я думаю, что, может быть, из-за своей стеснительности и пошел после школы в Театральный институт. Мне хотелось раскрываться под чужой маской.
— Кстати, когда-то у вас был выбор: идти в концертмейстеры или делать сольную карьеру. Ведь в Тбилиси вы были знаменитым вундеркиндом, сам Нейгауз высоко оценивал ваше дарование. Так почему после окончания консерватории вы выбрали первое?
— Из-за той же стеснительности и замкнутости. Работа один на один с собой, как мне казалось, усугубила бы это мое свойство. А концертмейстер в силу профессиональной специфики общается с людьми. Это общение было мне просто необходимо.
— Даже любимый вами Джеральд Мур, славу которого составила работа с вокалистами, играл и с инструменталистами тоже. А вы не пробовали?
— Почему же. В молодости я переиграл все сонаты и трио Бетховена и Брамса с нашими грузинскими солистами. Я в Монреале еще в 1967 году играл с Наной Яшвили и «Поэму» Шоссона, и «Цыганку» Равеля. Потом это уже стало невозможно, потому что я целиком погрузился в оперу. Но я не жалею о том, что судьба так распорядилась.
— Тот же Мур говорил: «Хороший аккомпаниатор спасает певцу жизнь чаще, чем это можно себе представить». У вас есть собственные примеры к этой цитате?
— Мне спасать не приходилось. И вообще, когда говорят, что у певца голос не звучал, зато как хорошо сыграл аккомпаниатор, это все вранье. Никакому хорошему аккомпаниатору голоса не заменить.
