в чем состоит особенность средневекового понимания истории
Основные черты и особенности исторического сознания и исторической мысли эпохи средневековья
Особенностью средневековой идеологии является господство религиозного мировоззрения, которое пронизывало все стороны культуры, литературы, философии и науки. Наука, в том числе и историческая наука, рассматривалась как служанка богословия. Ее основной задачей считалось не исследование подлинного хода исторического процесса, а постановка аргументов для подтверждения Священного писания, сочинений отцов церкви. На основе христианских доктрин была создана историко-философская концепция всемирной истории, которая определила основные особенности средневековой историографии.
Бесплановости и стихийному характеру исторического процесса средневековые теоретики противопоставляли ярко выраженный провиденциализм. С их точки зрения история развивается по плану, намеченному богом во всех его деталях. Высшая цель человеческого существования заключается не в активной деятельности, а в пренебрежении земной жизнью ради небесного блаженства. История, с точки зрения средневековых теологов, не стоит на месте; на земле существуют царства, они возникают и рушатся, но их судьба не рассматривалась как развитие, как появление нового качества. В принципе мир не развивается, поскольку в момент творения он создан богом как совершенный. Все события и явления предопределены божественной властью, в истории не может быть никаких законов; в любой момент бог может коренным образом изменить существующий порядок с помощью чуда.
Для средневековых историков история человечества начиналась с сотворения богом мира и человека и рассматривалась как процесс постепенного искупления первородного греха сначала группой избранников, круг которых постепенно расширялся и, наконец, достиг своего завершения в мировой религии христианства. На этом фоне излагались наиболее крупные исторические события, главным образом войны и действия отдельных царей по отношению к религиозным установлениям. Процесс исторического развития был расчленен на 4 великие монархии, которые сменяли друг друга: египетскую, ассиро-вавилонскую, мидо-персидскую и греко-римскую. Особенностью средневековой историографии был интерес к всемирной истории, проходящей стадии всемирных монархий, как единому процессу.
Что такое средневековое сознание?
Имярек опрокинул людей в такое варварство, такую архаику, такое Средневековье. Вы знаете, это надолго.
С.Алексиевич
Такое ощущение, что нас тянут вспять, в Средневековье, к кастовому обществу, к какой-то доиндустриальной стране.
Л.Петрановская
Страна сейчас погружается в новое Средневековье.
В.Сорокин
Главными чертами средневекового сознания являются дремучесть, архаичность, мифологичность, догматизм, податливость манипуляциям, ментальная порабощенность, доминирование ущербных стереотипов, иррационализм, эсхатологизм, сильно деформированное видение мира и конкретно-чувственное восприятие действительности. Благодаря доминированию чувств над разумом средневековый пипл проявлял равнодушие к неадекватным или разрушительным инквизиционным идеям, которые был неспособен воспринять должным образом, но «легко возбуждался в эмоциональном плане».
Согласно выдающемуся медиевисту Арону Гуревичу, средневековое мышление обладало «большой силой вследствие его «автоматизма» и «традиционности». Этому во многом способствовала мощнейшая обработка сознания темных и забитых масс духовенством, которое «недалеко ушло от простонародья и по своему интеллектуальному развитию, и по образованности». В связи с этим, Гуревич считал, что устойчивость забубенных привычек средневекового сознания связана с тем, что, являясь атрибутом массы и навязываясь каждому члену, стремящемуся сохранить принадлежность к коллективу, вынуждала «приноравливать свои мысли, настроения, оценки и поведение к «этосу» целого».
Средневековое сознание воспринимало мир через призму религиозной идеологии: не в виде представленного в строгих понятиях опыта или видимой реальности, а посредством внушенных церковью догм или промысла Божьего, олицетворяемого властью.
Место реальности занимали мифология, догматика, схоластика, теоцентризм.
Всё, что противоречило догматам, запрещалось специальными декретами, а место научного познания занимала конспирология. При этом все мысли «истинно верующих» неизменно проходили через религиозно-государственную цензуру.
Фома Аквинский ввел различие истин факта и веры, отдавая предпочтение вере, а не фактам. Более того, сама наука находилась под тотальным влиянием религиозной идеологии «отцов церкви», была призвана служить ей, а самодеятельность жестоко каралась. Согласно Фоме, вера совершенствует разум и ведет за собой знание, а «церковь» (а не реальность) — единственная непогрешимая, последняя инстанцию всякой истины.
Огромную роль в сознании средневекового человека играло «искушение дьяволом», подлежащее самому суровому из возможных наказаний. Всё, что противоречило религиозной догматике, было искушением чуждых «агентов влияния» и подлежало уничтожению («возмездию за грехи»).
Магически-мифологическое сознание обладало неискоренимой потребностью в чудотворцах и чудесах, используемых господствующей церковью в качестве эффективных средств социально-психологического воздействия на сознание зомбируемых.
Еще одна особенность сознания средневекового человека заключается в органическом восприятии «сакрально-возвышенного в единстве с «низовым» и грубо материальным». Такой тип мышления то смешивает противоположности, то противопоставляет их, снимая границы между ними.
Естественно, земная иерархия — отражение иерархии небесной, «монархом» которой является бог. Вся власть от бога, и противостояние ей — еретическое искушение дьявола и его агентов. Церковь — собрание избранных, и вне ее нельзя обрести спасение.
Средневековье в наши дни? А почему бы нет, если этого жаждет народ, точнее, его средневековая часть.
Свидетельствует мой друг Леонид Пузин: «В двадцатом веке страна выпала из ряда цивилизованных стран — в двадцать первом веке, возрождая средневековье, она стремится выпасть из рода человеческого вообще».
Борис Эйхенбаум: «На нас хлынуло средневековье — идея социализма и коммунизма приняла форму государственной религии, которая действует совершенно аналогично средневековой духовной власти — вплоть до инквизиции и проч. Идет борьба против научной мысли как таковой. Время страшное. »
В подручных поощряя бесталанность,
Выискивала власть себе подобных.
В средневековье шла тоталитарность,
Создав себе империю удобных,
Послушных, незаметных, молчаливых,
Готовых почитать вождем бездарность,
Изображать воистину счастливых,
По праву заслуживших легендарность…
Держава, обессиленная в пытках,
Еще не знала о потерях сущих,
Не знала, что КОЛИЧЕСТВО убитых
Откликнется ей КАЧЕСТВОМ живущих.
Не знала, что КОЛИЧЕСТВО убитых
Откликнется ей КАЧЕСТВОМ живущих.
Не знала, что КОЛИЧЕСТВО убитых
Откликнется ей КАЧЕСТВОМ живущих.
До какой степени дремучести надо упасть, чтобы всего этого не понимать.
ОТ ТОТАЛИТАРИЗМА К НЕОФЕОДАЛИЗМУ
Почему у нас, в России, с самого зарождения государственности всё одно и то же? Сколько ни пробовали, а воз и ныне там. Только при каждой попытке как будто бока себе обдираем — теряем территории. И сейчас то же самое, — снова вместо капитализма очередной феодальный реванш.
В.Спицын
Народ нынче запряжен в узду, оседлан, и под веселое сиянье голубого экрана, резво везет их в светлое, феодально-олигархическое будущее.
О.Бубнофф
Маркс и Энгельс, известные нам как критики капитализма и теоретики смены экономических формаций, не предвидели, ведать не ведали, что вслед за коммунизмом последует неофеодализм. Причем не в теории, а на практике. Реалии наших дней — ярчайшее свидетельство не просто деградационных исторических процессов, но — совковой густопсовости, по сравнению с которой Темные века порой кажутся не просто естественными, но в чем-то превосходящими современность.
Дабы это продемонстрировать, перечислю и прокомментирую черты нынешнего неофеодолизма.
Дремучесть средневекового человека, верящего в песьеголовых людей и необходимость сожжения ведьм, питалась невежеством. Безграмотность, необразованность, примитивность были естественным состоянием народных масс: абсолютное большинство не имело доступа к образованию и пребывало в мире химер и религиозного дурмана.
Нынешняя дремучесть — гораздо ущербнее и трагичнее средневековой: народные массы не просто получили доступ к образованию, в том числе — высшему, но обитают в безбрежном океане информации, получить которую можно простым нажатием клавишы. И каков же результат суперинформированности? Не просто нулевой, но — отрицательный: имея неограниченный доступ к информации, большинство питается жалкими примитивами проплаченной государством пропаганды и верит не просто мощам и реликвиям, уже даже не распятым пророкам, но — распятым мальчикам, возникшим в больном сознании одной психопатки.
ДИКОЕ СОЦИАЛЬНОЕ НЕРАВЕНСТВО
Зарождавшийся в ранних 2000-х строй — вовсе не дикий капитализм, а неофеодализм. Выпуклой чертой средневекового общества была кастовость, наиболее ярко выраженная в Индии и восточных деспотиях. Социальные этологи рассматривают этот предмет шире, чем это присуще рабовладению или феодализму, считая человеческие отношения на низких стадиях развития в значительной степени сходными с иерархическими отношениями у животных.
Практически все организации Темных веков, — властные структуры, политические движения, церковь, армия, — носили иерархический характер и не имели социальных лифтов, позволяющих людям менять свое положение в социуме. Кастовость подразумевала также изолированность, замкнутость, обособленность разных социальных страт, а также материальное и социальное неравенство, практическую невозможность смены социального положения.
Нынешнее неравенство по сравнению со средневековым вообще является непреодолимым: пресловутая «вертикаль власти», олигархия — вообще уникальна: до 90% национальных богатств находится в руках 1-2% населения, что гораздо покруче, чем во времена средневековых императоров и королей. Я уж не говорю о несопоставимости возможностей нынешней «быдлоэлиты»: не просто дворцы на разных континентах земли, но — грандиозные яхты, роскошные самолеты, доступность всех чудес света и суперкрасот мира.
Политолог И.В.Павловский обратил внимание на то, что в современной России подобно тому, как феодалы получали земельные наделы у монарха, олигархия получает от президента крупные активы. Олигархии присуща средневековая клептократия, при которой правительство, контролируемое мошенниками, использующими преимущества власти для увеличения личного богатства и политического влияния, с помощью расхищения государственных средств, иногда даже без попыток имитации собственно честной службы народу. Для клептократии характерна вертикально интегрированная коррупция.
Беглый поиск в Интернете позволит узнать, что дети нынешних топ-чиновников буквально взлетают по карьерной лестнице, тогда как талантам уготовано только одно продуктивное поприще — бегство из страны.
Важной чертой неофеодализма является замыкание правящей верхушки в некую несменяемую и никому не подконтрольную касту, обладание властью в которой неразрывно связано с обладанием собственностью. В этом обществе всё более активно применяется внеэкономическое принуждение. В верхних социальных слоях всё большее значение начинают играть личные и родственные связи. Коррупция постепенно легитимизируется, превращается в нечто обыденное, законное, необходимое. И всё это — на фоне средневекового экономического, культурного, социального застоя и деградации. Ползучей архаизации общества.
Историк и писатель Александр Колпакиди констатирует: «Мы впали в феодализм. Не в капитализм, а в феодализм перескочили. Каждый день дает нам примеры. Каста «феодалов» по сути стала наследственной».
Воин-феодал, получавший землю в собственность, мог содержать и сохранять ее, вооружая свой отряд. В новой постимперской реальности единственным значимым ресурсом оказалась грубая сила, заменившая законы и все правовые механизмы. Впрочем, здесь — тоже радикальное отличие от средневекового феодализма. Вместо «феодалов» и «отрядов» речь идет о «преступных авторитетах» и «организованных преступных группировках». Целью средневековых захватов была добыча, приобретаемая на завоеванных землях, ныне речь идет о рейдерских захватах местных активов и о «криминальном переделе» на собственной территории.
Современное общество, таким образом, вынуждено оставить позади иллюзии, навеянные мыслителями эпохи Просвещения.
Таким образом, нынешний неофеодализм выступает как дурная реинкарнация средневекового феодализма.
«Неофеодализмом» в самом узком смысле слова нередко называют социально-политическую ситуацию, когда некие «сильные» фигуры больше не подконтрольны закону, общественному мнению, вышестоящим легитимным инстанциям. Феодализму свойственно сословно-юридическое неравенство, фактически закрепленное правом.
Юриспруденция в нынешнем иерархическом обществе как бы существует, но уступает главенствующую роль праву сильного. «Неофеодалам» в качестве абсолютного арбитра необходим «монарх», за близость к которому идет упорная борьба. Особое место в этой борьбе занимает «двор» и «преторианцы», обслуживающие непосредственные нужды Первого лица. Отсюда мафиозное государство, неправосудные приговоры, жестокость, несправедливость, криминал, отсутствие гражданского общества и разницы между деятельностью официальных и криминальных структур, возврат Темных веков.
Свидетельствует П.Маруев: «Жаль, что капитализма нам не видать. Он не выгоден новоявленным феодалам. Суть в том, что капитализм по составу включает в себя: порядок, законность, стабильность и гарантии на выживаемость… У нас же включили: беззаконие, криминал, хаос, поборы, массовые хищения народных средств и имущества, самой властью, и никакой надежды на будущее для простолюдинов. То есть откатили страну на пять веков назад, и построили для себя — СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ФЕОДАЛИЗМ! С алчными и жадными ворами у руля власти. Которые величают себя «олигархами», хотя сами на уровне — феодалов».
Переход к неофеодализму отмечали многие современные мыслители. В 1916 году Джон Гелбрейт издал эссе «Неофеодализм», а в 1992-м Иммануил Валлерстайн определил неофеодализм как наличие политических автаркий, использующих насильственные методы феодализма, переход власти к органам насилия и принуждения. С.Г.Кара-Мурза назвал советский социализм ветвью феодализма.
С.Рабинович среди факторов «новизны» социального устройства страны перечисляет такие беды:
• Узурпация и несменяемость власти и полный демонтаж социального государства.
• Уничтожение институтов выборов и сменяемости власти.
• Установление диктатуры.
• Уничтожение развивавшегося капитализма и замена его на бандитский неофеодализм.
• Развал инфраструктуры, образования, науки, культуры и здравоохранения.
• Работа профессиональных, социальных и политических лифтов строго по принципам отрицательного отбора и идеальной какистократии.
• Воссоздание политических репрессий и политических заключенных.
• Превращение народа в народонаселение, окунание больше половины народонаселения в бедность и больше четверти в нищету.
• Превращение большинства народонаселения зомбированных скотов.
К третьему десятку правления Путина в РФ сформирована вполне развитая феодально-монархическая система, при которой абсолютное большинство россиян так и остались в своем замшелом крепостничестве и совковом феодализме.
Теория, методология и философия истории: очерки развития исторической мысли от древности до середины XIX века. Лекция 3. Средневековая теология, теория истории и историография. Западная Европа.
Связь с античностью и радикальный перелом. Раннехристианская теология истории и всемирная история родились как особое направление античной историографии и философии. На протяжении всего средневековья его мысль обращалась к античному наследию (особенно к той ее части, которая была известна и оправдана в глазах христиан сложившейся практикой использования)[1]. В методах и подходах, во взглядах на цели истории между античной и средневековой историографией и методологией истории много общего: 1) неразвитость критических методов; 2) опора в большей или меньшей мере на мифологические и баснословные предания; 3) недостаточно строгое отношение к фактам, готовность их исказить в угоду концепции; 4) взгляд на историю не как на поиск достоверно установленных фактов, а как на род литературы и средство воспитания читателя (впрочем, это характерно для практически всех обществ донаучного периода).
Однако возникновение христианской идеологии коренным образом изменило взгляд на ход истории, на философию и теорию истории. В плане влияния на формирование их основных идей особо нужно выделить двух деятелей раннего христианства, живших примерно в одно время: Иеронима (347–419/20), который дал западной церкви латинскую Библию и заложил основу средневековой периодизации истории; Августина (354–430), который создал теологию церкви и теологию истории[2]. Большое влияние на всю последующую теорию истории и историографию оказал ученик Августина Павел Орозий (ок. 380–420).
Условия формирования ранней средневековой мысли. Если древнегреческая историография складывалась в V в. до н. э. в период победы над персами, подъема афинской демократии и расцвета греческого искусства, то средневековая складывалась в период глубокого упадка Рима (IV–V вв. н. э.), натиска варварства, отсутствия какого-либо видимого достойного выхода и перспективы в земной жизни. Выход давала только вера, вокруг веры и строилась теология истории.
Особенности христианского взгляда на историю. То, что христианская мысль об истории складывалась в трудное время, способствовало формированию некоторых ее важных особенностей.
1. Преимущественный пессимизм христианской теологии истории, выражающийся у многих писателей в идеях греховности земной жизни и человеческой природы, спасения каждого человека и всего человечества только по милости Божьей.
2. Дуализм исторического мировоззрения, то есть разделение всего мира, всей истории на добро и зло, на царство Бога (церкви) и царство дьявола (земное государство).
3. Опора исторического мышления на единую религиозную идеологию и строгую церковную организацию[3] (из этого момента вытекают и следующие две характеристики). Библия, особенно «Ветхий завет»[4], изначально и постоянно оказывала огромное влияние на всю средневековую творческую мысль (и позже на мысль деятелей протестантской церкви), в том числе и на концепцию теории истории, методологию истории и историографию[5].
4. Приоритет теологии истории над историографией. Средневековая мысль (в противоположность античной), имея в основе Священное писание и опираясь на достижения античной историографии, в самом начале своего существования создала теорию истории (точнее, теологию истории), согласно которой уже строились исторические сочинения. В такой ситуации были и плюсы (преемственность и уважение к теории), и минусы, так как история уже заранее вгонялась в прокрустово ложе жесткой теории. Сильная теология истории повлияла на то, что средневековая историография нередко демонстрировала поразительное равнодушие к фактической стороне дела и пренебрежение к достоверности фактов.
5. Преемственность подходов средневековой теории истории. В отличие от античной христианская историография на протяжении почти полутора тысяч лет развивалась в рамках строгой традиции и преемственности (а в отношении ортодоксальной церковной историографии дело обстоит так и до сих пор). Поэтому заложенные в самом начале общие теоретические идеи очень долго не подвергались переосмыслению (чему, впрочем, препятствовал и общий упадок уровня образованности).
Различия между античной и средневековой мыслью об истории:
1. Разное отношение к месту человека в историческом процессе. Античная мысль ставила во главу угла человека и его борьбу, средневековая – замысел и волю бога, а человек рассматривался только как проводник этой воли[6]. С одной стороны, имелось представление о «слепоте» человеческих помыслов и деяний, так как в конечном счете действие божественного провидения приводит именно к тому результату, какой был задуман им, а не людьми, какие бы цели последние ни ставили, но с другой – реальное орудие реализации этого замысла не сам Бог, а именно люди как исторические деятели, которые действуют исходя из своего понимания и своих желаний. В таком подходе коренилось ценное противоречие: человек одновременно и орудие замыслов Бога, и цель истории (ведь Бог желает человеку добра). Поэтому в будущем такой подход оказался более продуктивным, чем взгляд древних писателей, которые часто неудачи замыслов и, наоборот, неожиданно удачные предприятия приписывали капризу Судьбы[7].
2. Разное понимание историчности явлений и историзма как формы развития.
Средневековое жесткое разделение мира на наделенного всеми атрибутами Бога и земные бренные явления помимо воли средневековых философов усилило представление об историчности всего (кроме Бога). Отсюда историзм средневековья был в чем-то сильнее, чем в античности, где господствовало представление о круговороте без развития вокруг определенного порядка вещей. Таким образом, зарождалась возможность развития идеи историзма в целом, то есть того, что все вещи и явления имеют начало (момент зарождения), развиваются (становятся), приобретая те или иные свойства, и затем исчезают, часто порождая тем самым новые вещи и явления[8].
3. Разное понимание исторического времени и соответственно разный подход к периодизации истории (об этом ниже).
4. Разное понимание всемирной истории и отношения к человечеству. Исходя из христианских идей, что история есть разворачивание замысла Бога, а библейская история от сотворения мира есть непреложная истина, средневековая история неизбежно должна была стать не просто всемирной, но общечеловеческой. Ведь согласно учению Христа, люди любой национальности равны перед Богом. Античная же историография в лучшем случае могла создать всеобщую историю стран, связанных с греко-римским миром. Таким образом, идея всемирной истории – достижение средневековой мысли[9].
ПОНИМАНИЕ ИСТОРИЧЕСКОГО ВРЕМЕНИ И ПЕРИОДИЗАЦИЯ ВСЕМИРНОЙ ИСТОРИИ
Представление об историческом процессе как о реализации замысла Бога через деятельность людей и государств привело к формированию нового представления как о структуре исторического времени, так и о структуре исторического процесса в целом, что наглядно выразилось в периодизациях всемирной истории. Эти периодизации исходили из некоторых новых представлений, которые на современном языке можно сформулировать как идеи об историческом времени.
1. Линейность исторического времени (в отличие от представлений античности о цикличности). Если в представлении античной историографии у богов не было собственного плана развития человеческой истории и они только обеспечивали успех или же разрушали планы людей, то средневековая теология истории и историография представляли Бога всемогущим и всеведущим, а следовательно, именно воля и замысел Бога становятся основной движущей силой истории.
2. Выделение центрального события истории – рождения Христа и переход к универсальной хронологии всемирной истории. Важнейшим рубежом, главной вехой для христианской историографии были события рождения, земной жизни и смерти Христа. Эти события делили всемирную историю на две части (что прочно утвердилось в делении в современной историографии на две эры, до нашей эры и нашей эры)[10]. Разделение истории на две части привело и к созданию универсальной хронологии, когда летоисчисление для истории всех стран велось от рождества Христова, хотя метод такой хронологии появился далеко не сразу (в VII–VIII вв.), а стал распространенным гораздо позже, только в XI в.[11]
3. Необходимость периодизации истории вытекала из потребности делить исторический процесс на периоды, менее важные, чем рождение Христа, но полезные для понимания хода истории и имеющие собственные характеристики. Последние делают этот период существенно отличным как от того, что ему предшествовал, так и от того, который его сменит.
4. Осмысление исторического развития как смены эпох. Хотя в основе средневековых представлений об историческом процессе лежала идея о божественном плане, тем не менее, как отмечает Коллингвуд, великой задачей средневековой историографии было открыть и разъяснить этот объективный, или божественный, план. А поскольку его осуществление последовательно проходило ряд этапов, то размышления над этой последовательностью и породили концепцию исторических эпох, каждая из которых начиналась с какого-нибудь эпохального события. При этом каждая новая эпоха начинается по завершении предыдущей. Таким образом, вошедшие в арсенал теории истории представления об эпохальных событиях; методы деления истории на периоды, отличающиеся характерными чертами, и нахождения кульминационных точек в истории были вполне сознательно внесены в историческую мысль раннехристианскими учеными (они полностью отсутствовали в греко-римской историографии)[12].
5. Представление о каждом событии как уникальном и единичном. Из представления о времени как о линейном вытекало, что в такой структуре (в отличие от круговорота) каждое событие становится уникальным и единичным, то есть историчным в прямом смысле слова[13].
СРЕДНЕВЕКОВЫЕ ПЕРИОДИЗАЦИИ ИСТОРИИ
Все периодизации, естественно, включали в себя важнейшее для средневековой мысли событие – рождение Христа. Основы средневековой периодизации заложили Иероним и Августин.
Периодизация всемирной истории по четырем монархиям (империям) была предложена Иеронимом. В развитие ветхозаветного текста о четырех царствах и опираясь на некоторые античные идеи, он предложил схему, согласно которой с момента возникновения государства последовательными этапами развития человечества являются четыре исторически реальные империи: Вавилонская, Персидская, Македонская и Римская[14]. Последовательная смена четырех монархий представляет результат провидения божьего, ведущего род человеческий к состоянию все большего единства – от политического к религиозному. Преемственность четырех империй представляла своего рода ведущую линию исторического процесса, передачу эстафеты от одной империи к другой. Эта периодизация получила одобрение Августина и была воспринята всей средневековой историографией. Например, она использована в «Хронике» историка XII в. Оттона Фрейзингенского. Оттон развивает идеи этой схемы, рассматривая политическое единство Римской империи как предпосылку к установлению христианского единства. С этой точки зрения бог способствовал могуществу Рима, чтобы люди, будучи дисциплинированными культом одного человека – императора и страхом перед одним городом – Римом, научились придерживаться также одной веры и стали более способными к пониманию истины христианства.
Важно учитывать, что схема четырех монархий рассматривала Римскую империю как последнее земное государство, падение которого приведет к светопреставлению и затем к наступлению царства божия. В этой связи идея непрерывности существования Римской империи идеологически оказывалась очень важной. Поэтому средневековые идеологи считали, что Римская империя не исчезла в V в., а продолжалась в империи Карла Великого (VIII–IX вв.), а затем – в так называемой Священной Римской империи (962–1806) во главе с германскими императорами. Несмотря на свою слабость, а затем и полную архаичность, эта Священная Римская империя (германской нации) просуществовала все средневековье и длительный период Нового времени, прекратив свое бытие только с разгромом Пруссии Наполеоном.
В средневековой историографии имелись и иные периодизации, начинавшиеся с момента сотворения мира и опиравшиеся прежде всего на библейские предания[15]. В частности, очень популярной была периодизация Августина. Последний по аналогии с шестью днями, в которые Бог создал мир, считал, что человечество в своем развитии проходит через шесть «возрастов», или эпох, от сотворения Адама до конца света[16]. Последний этап, согласно Августину, наступил вместе с появлением христианства и закончится с его окончательной победой.При этом победа христианства и наступление божьего царства (которое связывалось в Евангелии с так называемым вторым пришествием Христа) будут означать и конец человеческой истории. Но, как мы видели, Августин принимал и периодизацию по четырем империям.
Совершенно неудивительно, что учение Иоахима Флорского в 1215 г. было осуждено как еретическое, а вследствие этого и реально подхватывалось еретическими движениями, которыми Европа была богата.
ХАРАКТЕРНЫЕ ЧЕРТЫ ХРИСТИАНСКОЙ ТЕОЛОГИИ ИСТОРИИ. АВГУСТИН
Основными принципами христианской теологии истории можно считать три (ниже о них сказано подробно):
1. Дуализм (противопоставление духовного и мирского, государства и церкви, божественного и дьявольского и т. п. как основной арены борьбы).
2. Провиденциализм (наличие изначально заложенного смысла и плана истории).
3. Эсхатология (ожидание конца истории начиная с момента, когда божественный план исполнится)[19].
Отсюда логически следуют идеи (составившие в дальнейшем при их развитии и/или секуляризации важную часть философии истории Нового времени): а) о строго закономерном ходе истории (если она развивается по божественному плану); б) о наличии главных и второстепенных движущих сил истории (главная – воля Бога, но помимо этого также многообразные проявления борьбы Бога и дьявола, в частности церкви и ее врагов; воля и деятельность людей)[20]; в) о менее и более глубоких уровнях исторического процесса и соответственно причинах: на поверхности – желания и деяния людей, а глубже – последствия, к которым Бог вел людей, еще глубже – воля Бога; г) о делении истории на два связанных, но противоположных по знаку периода: тот, который не знал настоящей истины, и период, когда истина открыта, причем первый период – только подготовка к событию, которое еще не произошло[21].
Таким образом, немало идей философии истории XIX в. (и даже современной теории истории) уходят своими корнями в средневековую теологию истории.
Дуализм средневековой религиозной философии заключается в резком противопоставлении добра и зла, святого (божественного) и греховного (дьявольского), духовного (= церковного) и мирского (= государства, всего светского) и представлении, что между ними постоянно идет то явная, то скрытая борьба в самых разных формах. Это дуализм между земным и божественным; первое – бренно, второе – вечно; первое – греховно, второе – истинно и безупречно; необходимо посвятить свои усилия и мысли второму и по возможности очиститься от первого. Такой дуализм, глубоко проникший во всю средневековую идеологию и психологию (например, в виде поощрения ухода от мира в монастыри), периодами имел и вполне явную прагматическую политическую подоплеку. Например, он служил основанием для небезуспешных претензий римских пап на превосходство церковной (духовной) власти над властью королей и императоров и выведения организации церкви во всех странах из-под юрисдикции светской власти.
Провиденциализм, то есть представление об истории как полной реализации заранее имеющегося божественного замысла, согласно которому в конечном счете все и развивается, пронизывал всю средневековую теорию истории и в огромной степени историографию. Из провиденциализма вытекали и неадекватные исторической реальности представления о неизбежности (фатальности) событий как они произошли в истории, то есть мысль о том, что события не могли произойти иначе, чем они случились. Подобные взгляды, по сути, есть исторический фатализм, согласно которому некие события будущего, если им «суждено быть», случатся, даже несмотря на все усилия избежать их. Такой фатализм был очень характерен для античного мировоззрения с его покорностью судьбе и предсказаниям (вспомним знаменитую драму «Эдип»), но он был свойственен и религиозному сознанию Средних и более поздних веков[22]. «Все в руке божьей; как Бог даст» – вот формулировка такого взгляда.
Эсхатология – тесно связанное с провиденциализмом представление о том, что история имеет некий конец, финал, который имманентен ей, то есть заложен в ход событий изначально (так сказать, согласно существующему плану истории). В средневековом представлении такой финал чаще всего ассоциировался со вторым пришествием Христа и установлением царства божьего или, напротив, с ужасным концом света. Многим средневековым мыслителям будущее казалось вполне ясным и очевидным. Так, например, уже упоминавшийся крупный историк XII в. Оттон Фрейзингенский в восьмой книге своей «Хроники» обсуждает грядущий конец света (первые семь книг посвящены описанию всемирной истории).
Нерелигиозные провиденциализм и эсхатология в виде представлений, что в истории есть некий изначально вложенный в нее смысл (или идея истории); историей управляют «железные» законы, которые неизбежно ведут развитие событий к определенному результату (например, к прогрессу или коммунизму), – были широко распространены в философии истории в XVIII–XX вв. и не изжиты по сию пору.
Труд Августина Блаженного «О граде Божьем». Аврелий Августин (354–430), епископ г. Гиппона в римской провинции Африка, как уже сказано, заложил основы той богословско-исторической концепции, которая была воспринята почти всеми средневековыми историками и оказывала могущественное влияние на историографию вплоть до XVIII в. Дуализм, провиденциализм и эсхатология[23] очень ярко представлены в его произведении «О граде Божьем» («De civitate dei»). Напомним, что оно создавалось в период краха Римской империи, с одной стороны, когда был налицо упадок нравов и культуры, натиск варварства, реальное исчезновение казавшихся вечными институтов и порядков; а с другой – в условиях, когда христианская церковь стала уже не только массовой и широко распространенной, но и государственной. Церковь была еще молода, полна сил и энергии, энтузиазма и стремления к подвигу. Она еще не погрязла в богатстве, не пресытилась властью, не развратилась. Но она уже представляла собой весьма обширную и иерархичную организацию. Церковь оставалась в тот момент наиболее сплоченной, организованной и наиболее одушевленной высокой идеей организацией. В то же время в церкви в этот период идут великие дискуссии, решения по которым заложили основы церковной жизни на века вперед. Вот почему именно в IV–V вв. творило так много крупных церковных мыслителей. С этим периодом в данном отношении может сравниться только XVI в., век реформации.
Все это вполне объясняет дуализм Августина и его страстность. Между хиреющим и греховным «градом» дьявола – земным Римским государством – и поднимающимся «градом» христианской религии, которая основывается на церкви и связана с Богом (небесный град), он, естественно, выбирает второй и проклинает первый. Град Божий, небесный, вечен, а Град дьявола, земной, имеет временное бытие.
Августин рассматривает историю человечества как поле борьбы между Царством Небесным (или Царством Бога) и царством земным (царством дьявола). Эта борьба началась с момента первого грехопадения человека. Земное государство, по мысли Августина, впервые было создано братоубийцей Каином и соответственно несет на себе его печать. Жители града земного, его потомки, желают наслаждаться земными благами, преисполнены любви к себе, жаждут властвовать, опираясь на силу. Жители же Града Божьего, потомки Авеля, желают жить по совести и благочестивы, не стремятся накапливать земные богатства, а считают, что единственное богатство – это «Господь в душе». От исхода этой борьбы между верой и неверием, между добром и злом зависит судьба человечества. Но эта борьба неизбежно приводит к победе бога в виде победы христианской церкви[24]. Е. М. Сергейчик отмечает, что у Августина речь идет не о реально существующих государствах, а о двух мистических общинах людей: одной из них предназначено вечно царствовать с Богом, а другой – подвергнуться вечному наказанию с дьяволом. Но тем не менее, очевидно, Августин явно имеет в виду под градом земным языческий Рим (и империю, и сам город; язычество еще отнюдь не ушло, да и среди христиан далеко не все истинные)[25].В то же время реальным воплощением града небесного на земле является Церковь, которая объединяет вокруг себя всех праведников. На месте языческого Римского государства со времен императора Константина, сделавшего христианство официальной религией, возникло христианское государство. И оно выступает как предпосылка для установления божьего царства.
Августин в идее небесного града с исключительной четкостью проводит идею единства человечества, в котором народы, сохраняя свое своеобразие, если только оно не мешает христианской религии, объединяются одной верой. А из единства человечества естественно вытекает и идея всемирной универсальной истории. Сегодня в условиях глобализации, когда идут справедливые упреки в нивелировке культур, полезно вспомнить, что человечество неоднократно переживало такой опыт сплавления культур, в том числе и в период распространения мировых религий, и извлечь нужный урок из этих процессов.
Идеи Августина о борьбе царства дьявола и Христа вдохновляли многих крупных историков и мыслителей. Впрочем, это неудивительно, если принять во внимание неустроенность жизни, слабость государств, злоупотребления, бесконечные войны и внутренние усобицы, периодические эпидемии и т. п.[26]
ИСТОРИОГРАФИЯ. МЕТОДОЛОГИЯ ИСТОРИИ
Средневековая историография начинается с переходной от античности к средневековью эпохи, с конца III–IV вв. н. э. С одной стороны, христианские авторы этого и последующего времени являются частью позднеантичной историографии и даже философии, но они уже представляют собой новое направление, в смысле идеологии полностью порвавшее с античной традицией. Первый опыт богословской истории представлен в трудах автора III – начала IV в. епископа и мыслителя Евсевия Кесарийского (ок. 260–340). Уже в самом раннем своем сочинении – «Хронике» («Хронические каноны») он ставит перед собой задачу создать универсальную историю. Он объединил языческую историю и историю иудеев в единую мировую историю и интерпретировал ее основные события с провиденциалистской точки зрения. Для этого он использовал новую христианскую хронологию истории, все события которой включены в единые хронологические рамки, а не датируются по Олимпиадам, как в Греции, или же по годам правления консулов, как в Риме. Он стремился доказать, что события, хронологически упорядоченные таким образом, образуют закономерную последовательность, в центре которой – рождение Христа. Но главным трудом Евсевия является его «Церковная история». В ней он впервые попытался дать систематическую трактовку истории христи-анcтва от рождения Христа, исходя из разработанной им церковно-исторической провиденциалистской концепции. Согласно этой концепции история реализуется через взаимоотношения Бога с «христианским народом» (совокупностью всех верующих). Создание жанра церковной историографии стало главным достижением Евсевия. Он положил начало одному из ведущих направлений в средневековом историописании. Его дело было продолжено целой плеядой историков, в том числе Бедой Достопочтенным (672/73 – ок. 735), Адамом Бременским (ум. после 1081), Ордериком Виталием (1075 – ок. 1143) и многими другими.
Если Евсевий Кесарийский был автором переходной эпохи от античной историографии к христианской, то сочинения позднего современника Евсевия Павла Орозия, преданного ученика Августина, были созданы уже полностью под влиянием новой доктрины Августина. Орозий в своем труде «История против язычников в семи книгах» описывает уже не только церковную историю, он создал образец нового жанра – всемирной истории, включающей в себя историю народов, государств и церкви.
Помимо жанра церковной истории, о котором упомянуто выше, в раннем средневековье в развитие античной традиции (идущей от Цезаря, Тацита и даже от Геродота) возник жанр «истории варварских народов». К наиболее известным произведениям такого рода можно отнести книги историков VI в. – Иордана о готах «О происхождении и деяниях гетов», Григория Турского «История франков»; автора VI–VII вв. Исидора Севильского «История королей готов, вандалов и свевов»; Павла Диакона «История лангобардов» (VIII в.). В конце VIII–IX в. в связи с расцветом империи Карла Великого возникает так называемая историография «каролингского возрождения». Особенно следует отметить «Жизнеописание Карла Великого» Эйнхарда.
Единая универсальная хронология, датирующая все происшедшее временем до и после рождества Христова, была изобретена Исидором Севильским в VII столетии и популяризирована Бедой Достопочтенным, первым английским историком в VIII в.
Известный подъем историографии в связи с развитием городской жизни, общего уровня образования и культуры, а также ростом числа монастырей и монашеских орденов наблюдается в XII в. Одним из самых выдающихся произведений XII в. была «Хроника» Оттона Фрейзингенского (после 1111–1158 г.). Хроника охватывала события от начала библейской истории (от сотворения мира). Семь ее книг продолжали повествование о всемирной истории до современного Оттону периода 1146 г.[27] Исключительное обилие сохранившихся списков «Хроники» свидетельствует о ее быстром распространении и значительном успехе в феодальном обществе, несмотря на то, что она проникнута глубоким пессимизмом. Следовательно, это было созвучно настроениям значительной части общества.
Среди историков позднего средневековья можно выделить Жана Фруассара (ок. 1337 – после 1404 г.; его хроники Англии, Франции и Испании охватывают период 1327–1400 гг., то есть примерно первую половину Столетней войны) и флорентийского хрониста Дж. Виллани (2-я половина XIII в. – 1348 г.). В XV в. в историографии начинаются существенные изменения, о которых будет сказано в лекции, посвященной раннему Возрождению. Об этом свидетельствует в частности то, что во Франции, где резко возрос интерес к истории, появляется уже новый, явно не средневековый, жанр истории – исторические мемуары. Филипп де Коммин (1447–1511) – доверенный советник герцога Бургундского Карла Смелого, впоследствии состоявший на службе у короля Франции Людовика XI, в своих мемуарах не только описывает перипетии борьбы за централизацию Франции в XV в., но и создает собственную политическую теорию о государе и государстве, во многом опередившую идеи Н. Макиавелли о том, что «цель оправдывает средства».
Жанры средневековой историографии. Выделялось два основных жанра: история (деяния) и хроника (анналы); первые пространны и стремились излагать историю в логической последовательности, вторые – кратки и обычно излагали события в хронологическом порядке. Среди хроник особенно выделяются всемирные хроники, хотя, как уже было сказано, даже истории отдельных народов обычно начинались с библейских легенд об Адаме и Еве, Каине и Авеле, потопе и т. п. Позже в связи с поисками возможности совместить логический подход к изложению с хронологическим появляется более сложный смешанный жанр, соединивший особенности истории и хроники. Появляется также официальная хронистика – королевские и городские хроники. Развитие истории и повышение интереса к ней приводят в позднем средневековье к появлению учебников по всемирной истории и исторических хрестоматий.
Знание истории не было безразличным для богословия, поэтому историография была побочным результатом, продуктом средневековой теологии, ученого благочестия[28], как античная историография – побочным продуктом античной философии и особенно политической философии.
Место истории в системе мировоззрения и интеллектуальных занятий. Как и в античности, в средние века история никоим образом не воспринималась как наука. История по-прежнему рассматривалась как средство воздействия на читателя, способ влияния на общество, некое хранилище поучительных (равно положительных и отрицательных) примеров и рассказов, которые могут быть полезны в воспитательных, ораторских, полемических или иных целях[29]. Но если античные мыслители нередко воспринимали историю как род искусства, то в средние века она выступала скорее как род духовной литературы, направленной на интеллектуальное служение делу веры[30]. Таким образом, если в античности история в руках наиболее глубоких мыслителей порой перерастала в политическую философию, если наиболее выдающиеся представители античной историографии искали в истории ответы на вопросы о вечной природе человеческой личности и человеческой судьбы, то для средневековых философов и историков история становилась одним из источников теологических размышлений о Боге и человеческой деятельности, делом веры и служения Богу.
В целом занятия историографией (как и в античности) не были слишком привлекательны или почетны, лучшие умы устремлялись в другие сферы. Это объяснялось также неопределенным положением истории в отношении «семи свободных искусств» (в перечень которых она не входила)[31]. История оставалась, по выражению одного средневекового историка, «привеском» к ним.
Основные методы средневекового историописания: а) метод личного наблюдения и опоры на «надежные» свидетельства; б) компиляции; в) опоры на священное писание и труды отцов церкви; г) метод аллегорической типологии(применявшийся и в античности, особенно в сопоставлении исторических деятелей и ситуаций) заключался в соотнесении библейских и реальных исторических деятелей, когда характеристики библейских персонажей использовались для описания реальных деятелей (отрицательный деятель мог быть Каином и т. п.); д) реже – метод опоры на устные предания. Заметную, но менее важную роль играли протонаучные методы и приемы, получившие огромное распространение в будущем: приемы элементарной критики свидетельств (в том числе сопоставления источников, реже – проверки фактов), хотя в целом критический метод был слабым; использования архивных документов.
В целом эти методы принципиально не отличались от тех, что использовались в античности (за исключением, конечно, опоры на Библию), но акценты по важности и распространенности несколько поменялись. В частности, использование устных преданий в средние века было менее популярно, чем в античности, но зато в большей степени работали с архивами (хотя, конечно, этот источник исторических данных не был существенно важным)[32]. По сравнению с античностью метод компиляции стал гораздо более распространенным, прежде всего в связи со всемирным характером историй и большим уважением к авторитетам.
Методология истории в средние века в целом определялась следующими идеями и подходами.
а) Представлением о том, что история прошлого прямо соответствует повествованию о ней, то есть имеется некая твердая историческая канва (тем тверже, чем она ближе к священной и непогрешимой истории), в которую историк вплетает свои добавления и рассуждения. Иными словами, о реконструкции прошлого в труде историка на основании тщательной методологии отбора и проверки фактов не было и речи. Античная и средневековая историографии тут похожи, но все же первая, пожалуй, была чуть ближе к идее реконструкции прошлого, чем вторая.
б) Опорой на авторитеты. В средние века в связи с канонизацией религиозного учения опора на авторитеты приобрела характер полного преклонения (в античности это было распространено заметно меньше). Одновременно творческое использование предшествующих трудов оказалось ограниченным, и чем авторитетнее был источник, тем дословнее могли его передавать.
в) Соответственно компиляция стала практически обязательным элементом большинства исторических трудов жанра хроник. Это создавало традицию историописания (в античности складывающуюся только в ее поздний период), в конечном счете сделало возможным создание в позднем средневековье первых учебников и хрестоматий по всемирной истории. Однако средневековые истории были компилятивными, менее творческими, чем античные.
г) Ограниченностью исторических источников и преобладанием методов личных впечатлений и опоры на «надежные» свидетельства. В целом средневековые, как и античные, историки опирались прежде всего на личные впечатления, потом на свидетельства надежных очевидцев, далее – на всякого рода коллективные воспоминания (слухи, передачу устной традиции от старшего поколения к младшему и т. п.). Но все это могло охватить период в несколько десятков (максимум в сто) лет; в меньшей степени использовались произведения устного творчества. Отметим также, что библиотек было мало, и в них, как правило, не было современных историку трудов по истории. Архивов также было мало, и использовались они эпизодически.
д) Отсутствием теоретических руководств по написанию истории вплоть до XV в. Одно это говорит о слабости средневековой методологии истории.
е) Распространенной практикой пренебрежения к точности фактов или сознательной их фальсификации. Конечно, многие средневековые историки, особенно раннего периода, продолжали традиции античности, стремясь по возможности добросовестно зафиксировать события и, когда возможно, подтвердить их информацией свидетелей или заслуживающих доверия источников. Многое также зависело от жанра исторического сочинения, анналы были более строгими к хронологии и точности, хроники – менее строгими. Но в целом самое бесцеремонное, по выражению О. Л. Вайн-штейна, обращение с фактами и прямое искажение их были очень распространены в средние века во всех исторических жанрах. В Новое время и особенно в XIX в. средневековых историков часто упрекали в «легковерии». Это «легковерие», свойственное во многом и античности, проистекало от религиозности сознания, отсутствия научного метода, невозможности проверить источник. Но очень часто причиной было то, что подлинности или неподлинности сведений историки могли не придавать значения, если считали какой-то эпизод интересным, занимательным, поучительным для читателя или если им просто надо было заполнить лакуну в историческом рассказе[33]. Конкретные факты человеческой деятельности – в полной противоположности от взглядов современных историков – были для них чем-то малозначительным. Можно также отметить, что нередко уровень пренебрежения фактами был прямо пропорционален уровню обобщения истории[34].
Но искажение фактов и их прямая фальсификация были связаны также с явлением, которое можно условно назвать «политизацией истории», когда факты искажались в угоду определенным интересам.
ж) Политизацией истории, которая была связана, с одной стороны, с превращением истории, как и философии в целом, в «служанку богословия», а с другой – с использованием исторических данных как основания для политических, правовых, идеологических, имущественных и иных притязаний со стороны более или менее влиятельных политических сил. Все это способствовало появлению гигантского количества различных исторических подделок. Разоблачение этих подделок заняло у историков Нового времени несколько веков, что впоследствии стало важнейшей причиной полного отрицания заслуг средневековой историографии[35].
Таким образом, именно со средних веков складывается устойчивая традиция политического использования истории в интересах династии или государства, традиции, которая, к сожалению, не умирает и до сих пор. В этом плане античность отличалась в лучшую сторону[36]. В средние века история стала более идеологической дисциплиной, в этой связи исторические свидетельства стали основанием для различных притязаний на право собственности, на политическое доминирование, на возможность претендовать на престол и т. п. Отсюда резко возросло число исторических фальсификаций и подделок, искажений фактов и т. п. В средние века многие правители и руководители церкви старались использовать историю в политических целях. Масса подделок была сделана в угоду римской церкви, например в труды античных писателей вставлялись места о жизни Иисуса Христа. Технически это было нетрудно, поскольку книги переписывались от руки (а на пергаменте можно было целые куски соскрести и написать заново)[37].
Таким образом, расхождения между средневековыми и античными историками в методах и подходах к изложению истории были меньше, чем расхождения в теории истории античности и средних веков. Средневековая философия (теология) истории потенциально оказалась более продуктивной, чем античная. Но средневековая историография с ее пренебрежением к точности фактов, фальсификациями и меньшим вниманием к гуманитарному аспекту истории существенно уступала античной. Вот почему мы чаще говорим о крупных философах истории в средневековье, чем о крупных историках этого периода, в то же время в античности остались имена историков, которые будут всегда в какой-то мере образцом.
ФИЛОСОФЫ И ИСТОРИКИ СРЕДНИХ ВЕКОВ ЗАПАДНОЙ ЕВРОПЫ