Треугольник гулага что это
Правда о ГУЛАГе: что там происходило на самом деле
Давно хотел написать пост о ГУЛАГе с рисунками и воспоминаниями узника Виктора Гребенникова — и вот, наконец, делаю это. Что самое интересное и одновременно жуткое — я давно видел эти рисунки и читал воспоминания Виктора о ГУЛАГе, и думал что в процессе работы над постом я легко их найду в интернете — но все эти работы мне пришлось собирать по разным ресурсам и каким-то отсканированным детским рефератам. В современной России про эти ужасы ГУЛАГа никто не пишет — видимо, кому-то очень не хочется, чтобы люди видели правду о сталинском режиме — вместо этого в новостях показывают, как «счастливый народ» несёт охапки красных цветов к памятнику Вождю Народов, пишет популярный белорусский блогер на Facebook.
Никто не рассказывает и правды о сталинских лагерях, а иногда и вовсе говорят — мол, » и правильно, что туда отправляли людей, там были всякие уголовники!» На самом деле сталинские лагеря мало чем отличались от нацистских — просто во вторых трупы несчастных узников сжигали в крематориях, а в первых — сбрасывали в шурфы шахт либо мерзлые трашеи, которые по весне засыпали землёй. Вот и вся разница. И в те, и в другие часто попадали обычные люди, которые власти посчитали «неугодными».
Несколько слов о том, кто нарисовал все эти рисунки и написал тексты. Виктор Гребенников попал в ГУЛАГ ещё в юности, в 20 лет, и прошёл все ужасы сталинских лагерей на собственном опыте — в голодном 1947-м году умеющий рисовать Виктор подделал хлебную карточку, чтобы не умереть с голоду, за что его посчитали «политическим врагом государства» и отправили в советский концлагерь на 20 лет по 58-й статье. Сперва Виктор попал на медную шахту в Карабаш, за несколько месяцев превратился в «доходягу», после чего его взяли художником в «культурно-воспитательную часть», чтобы рисовать наглядную агитацию — это и спасло жизнь Виктору. В ГУЛАГе он провёл шесть лет и был освобождён с полным снятием судимости в 1953 году, после смерти Сталина.
Виктор Гребенников сумел не сломаться — он стал известным учёным-энтомологом, специаистом по разведению и охране насекомых, также какое-то время Виктор работал директором детской художественной школы. Дома у него был шмелепитомник, муравейник, в банках жили тарантул и каракурт. Виктор смотрел, как из куколок появляются бабочки, как ребенок радовался своим наблюдениям и открытиям, и говорил, что именно микромир является носителем главных тайн мироздания — и тем звеном, которое способно восстановить Землю.
Но до конца дней Виктора мучили кошмары о годах, проведенных в ГУЛАГе, с повторяющимся сюжетом — ночью к нему врываются в дом и забирают «досиживать» 14 «сталинских» лет. В последние советские годы Виктор опубликовал свои воспоминания и рисунки о тех годах, о которых я вам расскажу в сегодняшнем посте.
Автопортрет и «Мои университеты».
В самом начале своих воспоминаний с рисунками Виктор поместил свой автопортрет. Виктору здесь 22 года. Когда Виктор работал над своими воспоминаниями, он написал следующие строки:
«Сейчас мне 61 год, но до сих пор два-три раза в неделю меня посещают страшные сны с натуралистически ясными подробностями: будто времена изменились, меня взяли досиживать мои 14 «сталинских» лет, и я снова в лагере, в этапе или на пересылке. И все это — живо, сверхреально, с такой страшной, безысходной тоской о детях, внуке, недоделанных делах, недописанных книгах, со скорбью о всех несчастных, опять согнанных новыми деспотами за колючую проволоку, что кошмары эти затем по полдня не дают работать, сосредоточиться и я подолгу живу одновременно в двух мирах — сегодняшнем и том, лагерном.»
А это — карта пунктов ГУЛАГа, которую Виктор с грустной Иронией назвал «Мои университеты». Под картой Виктор описал каждый из лагерей, обязательно прочитайте.
1. Миасс, 1947 г. Мне 20 лет. Арест. КПЗ, первые тюремные ужасы.
2. Златоуст,1947–1948 г. Одна из самых страшных и крупных тюрем СССР. Следствие. Выездная сессия областного суда: 20 лет лагерей. Этап в Челябинск.
3. Челябинск. 1948 г. Пересылка. Я уже доходяга, едва жив, духовно сломлен.
5. Кыштым, 1950–1951 г. Лагерь, около 800 «врагов народа» и уголовников. Перевал руды и меди с узкоколейки на широкую. Я работаю в КВН художником.
6. Увильды. 1951–1953. Лагерь, около 1000 человек 58-й статьи, уголовников. Начальник — майор Лавров (редкий случай — неплохой мужик). Работы на стройках, графитовом и других заводах, иа лесоповале. Я — художник, геодезист. Умер Сталин, и счастливейшим летом 53-го года я — на свободе.
8. ЛЭП Тайгинка — Увильды. Я не подозревал, что в 1952–1953 годах воздвигаю своими руками памятник лагерникам этих мест — трассу высоковольтной линии. Пусть этот мой многокилометровый мемориал (вместо крестов — опоры) стоит здесь вечно.
9. «Челябинск-40» — район озера и поселка Татыш и других пунктов. Первый в СССР комбинат ядерной смерти. Масса лагерей. «На атоме» работали смертники.
В следующем разделе публикую тексты-воспоминания Виктора, его рисунки а также его подписи к ним.
Что на самом деле происходило в ГУЛАГе.
«В каждом из великого множества лагерей Южного Урала было примерно по тысяче народу — кроме более крупных лагерей. Тот, в который попал я, с издевательским названием-кличкой «Первомайка», был смешанным: уголовники содержались вместе с 58-й статьей — «врагами народа». Выживали здесь немногие. Проходил месяц, второй — ив зоне становилось заметно меньше народу. Нары мои стояли так, что через уголок окна было видно, как ночью вывозили за зону трупы на санях, влекомых черным быком с одним рогом.
Сдающий трупы — связку мерзлых полускелетов из морга — отворачивает брезент, а принимающий считает их, с размаху пробивая железнодорожным молотком с длинной рукояткой шары стриженых черепов: для верности, чтоб не выехал кто живым, и для твердости счета. Сверившись по бумажке, выезжают за ворота.»
Наши трупы вывозят за зону пробивая молотком головы. Карабаш, 1948.
«Возили таким манером не очень далеко, до ближайшего старого отвала выработанной медной шахты. И так до следующего этапа, когда по узкоколейке подгоняли товарные вагоны, набитые людьми, и зона вновь делалась многолюдной.
«Я уцелел чудом. Преодолеть год «нулевки» («нулевка» — категория неработоспособных от голода и мук доходяг) и не оказаться на дне старой шахты с пробитой головой мне помогли эстонцы. Один барак был полностью занят ими; все они сидели по 58-й, держались дружно, сплоченно, и от охотников до посылок из дому — «урок», «полуцветных», «шакалов» — организованно отбивались палками.
Я рисовал им маленькие карандашные портреты, которые они как-то умудрялись переправлять на волю, минуя цензуру, в свою далекую Эстонию. Быть может, у детей иль внуков этих замечательных натурщиков еще хранятся мои лагерные рисунки. Зарабатывая так свой кусочек хлеба, я был уверен, что его не отнимут блатные: из эстонского барака я почти не выходил несколько месяцев. «Нулевочные» дистрофия, цинга, пеллагра начали отступать, заглох туберкулез…»
«Нулевка» в бане. У нас были натуральные хвосты — выступал копчик. Я свободно охватывал свою талию — сходились пальцы. Карабаш, 1948.
«А вот другая картина. Развод, то есть вывод за зону на работу. Ворота лагеря открыты, за ними — автоматчики, резкие крики конвоя, собачий истошный лай. Низкое утреннее солнце равнодушно золотит окрестные горы, вышки, пар изо ртов строящихся бригад. Слева — наш оркестр: труба, тромбон, баян, барабан, скрипка, дирижером-скрипачом был высокий пожилой зэ-ка, эстонец в пенсне Римус.
Развод контрагентских бригад на объекты работ. Карабаш, Челябинск, 1950. Иду, как геодезист, на прокладку трассы ЛЭП от графитового комбината до лагеря с экскортом для большесрочника. К ребятам, что справа, это не относится, они расконвоированные, Тайгинка-Увильды, 1952.
— Вот ты, а ну сбегай за доской!
— Начальник, ведь застрелишь…
«Враги народа» — обитатели эстонского барака. Слева — скрипач по фамилии Римус. Карабаш, 1949. Наглядная агитация у вахты (табличка — моей работы). Карабаш, 1949.
«С 1948 года нас уже не кидали в шахты, а зарывали в землю. Есть и мои скромный вклад в эту горестную процедуру. Я писал по две фанерных бирки для мертвых: буква и двух-трехзначное число, одна бирка побольше — на колышек поверх могильника, другая, с дыркой, маленькая — зачем-то привязывалась к ноге трупа шпагатом.
В каждой секции барака висели «Обязанности и права заключенных» — страшный документ за подписью министра внутренних дел СССР Л. П. Берии. Сохранился ли у кого экземпляр этой зловещей бумаги? А мне начальник КВЧ регулярно вручал очередной ГУЛАГовский набор предупреждении, назиданий, призывов, которые я писал крупно железным суриком на всех четырех стенах над верхними нарами каждой секции. «Только честным трудом завоюешь право на досрочное освобождение» — это было еще одно глумление, так как зачетов (когда, скажем, за полтора года лагерей засчитывалось два, как, например, на Колыме уголовникам с не очень большими сроками) в наших уральских лагерях не было вовсе.
Конечно, ни одной фамилии контрагентских садистов-конвоиров я не знаю. Забыл чины-фамилии начальников надзора, комендатур, оперуполномоченных. И все же кой-кто запомнился. Это — начальник лагеря майор Дураков (не шучу, действительная фамилия), чье хобби были «смотры» расстрелянных в «побеге»; мой непосредственный начальник КВЧ старший лейтенант Рязанцев — недалекий, злобный солдафон-бериевец; из внутрилагерных надзирателей отличались жестокостью и ненавистью к зэ-ка сержанты по фамилии Столбинскнй и Хайло. Однофамильцев прошу не обижаться, но этот маленький списочек ведь не помешает нам в пору гласности, не так ли?»
Пишу лозунги в секции (комнате) жилого барака. Наши 4 местные нары; х/б 3го срока. Карабаш, 1950. Нач. лагеря майор А. Дураков. Нередко был пьян, и весь путь от уборной до штаба, застегивая бриджи, не мог попасть пуговицей в петлю. Карабаш, 1949.
«Люди, будьте бдительны.» Вместо эпилога.
Свои воспоминания о ГУЛАГе Виктор закончил так:
«Почему нацистские военные преступники, истреблявшие советских людей, осуждены, скрывающиеся — разыскиваются до сих пор, а вот командование бериевского ГУЛАГа, лагерей, тюрем, надзиратели, конвоиры, творившие фактически то же по отношению к своему же, многострадальному советскому народу, живы-здоровы, при орденах-медалях, солидных пенсиях? Ведь эти сталинские сатрапы, в прошлом полуграмотные, но поднаторевшие за эти годы, а главное, прикрываемые своими более молодыми почитателями-покровителями, могут объединиться и совершить непоправимое. Ох, как узнаю я сегодня их голос в публикациях иных газет и журналов!
…Уходя в 1953 году из лагеря, я давал подписку Советскому государству о неоглашении всего мною испытанного. Я и молчал, особенно при Брежневе, когда имя Сталина при докладах во Дворце съездов опять вызывало аплодисменты и овации, и выползла вновь гадина-лысенковщина (см. хотя бы БСЭ, 1974, т. 15, с. 84), и народ начал опять озираться и говорить шепотом. А сейчас, в пору гласности и на склоне лет считаю себя обязанным отказаться от той подписки и рассказать обо всем увиденном и пережитом со своими же документальными рисунками.»
Эти рисунки и тексты-воспоминания Виктора Степановича Гребенникова впервые были опубликованы в журнале «Наука и Жизнь» в 1990 году. В эпиграф своей статьи о лагерном прошлом Виктор поставил слова Юлиуса Фучика: «Люди, будьте бдительны».
В современной российской «Википедии» в статье о Викторе Гребенникове нет ни слова ни о его рисунках, ни о его лагерной биографии.
Напишите в комментариях, что вы думаете по этому поводу.
Важно: мнение редакции может отличаться от авторского. Редакция сайта не несет ответственности за содержание блогов, но стремится публиковать различные точки зрения. Детальнее о редакционной политике OBOZREVATEL поссылке.
Полюс холода и жестокости: как в архипелаге ГУЛАГ появился самый страшный «остров»
«Ну, будете у нас на Колыме — милости просим!» Все помнят ту реакцию, которую вызвала у героя Андрея Миронова оброненная в ресторане безобидная на первый взгляд фраза. В самой известной советской комедии эта шутка зафиксировала сложившийся в общественном сознании образ той далекой земли. В 1968 году, когда вышла «Бриллиантовая рука», название пусть и крупной, но одной из многих рек северо-востока страны уже прочно ассоциировалось со страданиями, каторжным трудом, отвратительным климатом, ощущением беспросветного и безнадежного существования. Освоение «Колымы» стало, возможно, крупнейшим инфраструктурным проектом ГУЛАГа, символом созданной в СССР репрессивной системы, который, с одной стороны, предоставил стране крайне необходимые ей природные ресурсы, но с другой — сделал это ценой десятков тысяч жизней. Onliner рассказывает, как рождалась беспощадная Колыма, давшая уран для атомного проекта, олово, вольфрам и, конечно, золото, очень много золота, но взявшая взамен лучшие человеческие чувства.
Золотая река
Его нашли зимой 1916—1917-го. На краю шурфа в полусогнутом положении сидел мертвый старатель. «Все его снаряжение состояло из топора, сильно сработанного кайла, деревянного лотка и двух жестяных банок из-под консервов, видимо, служивших ему котелком и кружкой», — писал геолог Борис Вронский. Причину смерти несчастного так и не установили, но нашедшие его тело обнаружили главное: в одежде Бориски лежал мешочек с золотом. Бориска — Бари Шафигуллин, татарин, старатель-одиночка, сперва работавший на Ленских приисках, но сбежавший оттуда после известного расстрела рабочих в 1912 году в верховья Колымы. Именно он перед самой своей загадочной смертью нашел на Среднекане, одном из колымских притоков, то, что давно предсказывалось геологами, — золотоносные жилы, часть гигантской драгоценной дуги, протянувшейся из Забайкалья через Колыму и Клондайк в саму Калифорнию.
Слухи о колымских богатствах быстро распространились в старательской среде. В огне революций, Первой мировой и Гражданской войн умирала одна страна, на ее обломках рождалась другая, но ни белым, ни красным было не до далеких ледяных пустынь, скрывавших в себе желтый металл. А лихим людям во всеобщем хаосе было даже спокойнее: одиночками и целыми артелями они потянулись к богом забытым приполярным рекам за длинным золотым рублем.
Лишь в конце 1920-х годов уже новое, ставшее на ноги государство вновь обратило внимание на свой почти безжизненный северо-восточный угол. На Колыму и ее притоки потянулись геологи, экспедиция за экспедицией, а в обратном направлении, в Москву, полетели телеграммы, раз за разом подтверждавшие: золото есть, и его много. Геолог Юрий Билибин, впоследствии получивший за открытие этих месторождений Сталинскую премию I степени, уверял правительство: к концу 1930-х одна Колыма будет давать в четыре раза больше драгметалла, чем вся страна в начале десятилетия.
Эти доводы звучали убедительно и оказались как нельзя кстати. В конце 1920-х годов СССР вступал в новый период своего развития. Начиналась форсированная индустриализация, а для ее успешного проведения требовались современные технологии и оборудование. Закупить их можно было только за советскими границами, а платить, кроме золота, фактически было нечем. Прогнозы, сделанные геологами на Колыме, впечатляли, и на фоне стагнации старых приисков разработка новых месторождений становилась вопросом стратегической важности.
Однако одно дело было послать туда, к этим потенциальным бесценным ресурсам, геологическую экспедицию, или вести добычу силами небольшой полуавтономной артели. Масштабное освоение богатств Колымы, которое было необходимо стране, предполагало принципиально иной фронт работ, участие в них десятков тысяч человек, которых необходимо было туда привезти, где-то поселить, чем-то кормить, организовать доставку нужного оборудования и вывоз руды.
Северо-восток СССР представлял собой практически безлюдные пространства, изолированные от остальной территории страны, с тотальным бездорожьем и максимально не подходящим для жизни и тяжелой работы климатом. Это был настоящий остров на материке, добраться до которого по земле было крайне трудно, и вот именно здесь, среди поросших редколесьем сопок, окруженных болотами, в убивающие морозы требовалось срочно наладить добычу десятков тонн золота ежегодно. В начале 1930-х годов в Москве сложилось мнение, что единственным способом сделать это было создание мощнейшей, подчиненной непосредственно центру организации, вертикально интегрированного суперконцерна, контролировавшего бы все аспекты жизни на этой территории — от экономики до малейших нюансов быта.
«Дальстрой»
13 ноября 1931 года в соответствии с подписанным Сталиным постановлением ЦК ВКП(б) был создан «Дальстрой» — Государственный трест по дорожному и промышленному строительству в районе Верхней Колымы. Перед этим комбинатом были поставлены две крупные задачи: во-первых, организовать форсированную разведку и добычу полезных ископаемых (золота и олова), а во-вторых, заняться сооружением дорожной сети от побережья Охотского моря до разрабатываемых приисков. Для этого «Дальстрою» были даны беспрецедентные полномочия. Чем-то они напоминали условия деятельности старых торгово-промысловых монополий, Русско-Американской компании или Британской Ост-Индской компании, имевших не только эксклюзивные права на экспорт колониальных богатств и получение за счет этого прибыли, но и фактически управлявших подконтрольными территориями, к примеру Русской Америкой или Индией.
«Дальстрою» также была выделена конкретная территория, площадь которой постоянно росла по мере появления очередных рапортов об успехах геологов. К 1951 году в управлении комбината находилось 3 млн квадратных километров, седьмая (!) часть всей территории Советского Союза. Здесь «Дальстрой» имел монопольные права на использование имевшихся природных ресурсов, не только золота и олова, но и вообще всего, включая лес. Но главным было даже не это. Территория «Дальстроя» была фактически изъята из подчинения партийных и хозяйственных органов существовавших административных единиц, куда она формально входила (Дальневосточного края и Якутской АССР).
Вся полнота власти, включая права на сбор налогов и распоряжение прочими доходами (включая даже выручку от реализации алкогольных напитков и табачных изделий), суд, исполнение наказаний, не говоря уже об осуществлении экономической деятельности, — все это находилось в непосредственном управлении треста и его подразделений. Главным же отличием от торгово-промышленных монополий прошлого был статус «Дальстроя». Если Ост-Индская или Русско-Американская компания были акционерными обществами, то советский комбинат являлся полностью государственной организацией, напрямую подчинявшейся Москве, ЦК ВКП(б), а затем СНК (правительству) и НКВД.
Директор (позже начальник) «Дальстроя» был для его территории вождем, любимцем всех детей, поводырем и карающей десницей. Первым руководителем комбината, ставшего фактически государством в государстве, был назначен Эдуард Берзин, бывший латышский стрелок, а затем секретарь Дзержинского и кадровый чекист.
Уже 4 февраля 1932 года, спустя менее трех месяцев после создания «Дальстроя», в бухту Нагаева в Охотском море зашел пароход «Сахалин». На его борту находились не только Берзин собственной персоной и другие руководители комбината, но и первая группа вольнонаемных работников, а также около сотни заключенных и сопровождавшая их военизированная охрана. Еще в 1929 году советское правительство выпустило постановление «Об использовании труда уголовно-заключенных», в соответствии с которым в целях «колонизации» отдаленных районов и «эксплуатации их природных богатств» там создавались новые (или расширялись существующие) концентрационные лагеря. Этот документ стал отражением решения Политбюро ЦК ВКП(б), потребовавшего ускорить освоение северных окраин через сосредоточение там контингента заключенных. Они должны были не только «перевоспитываться», но и по возможности оставаться там же после освобождения, заселяя безлюдные территории. Фактически речь шла об их колонизации, которая включала бы прежде абсолютно не используемые земли в хозяйственную жизнь страны.
Вслед за пароходом «Сахалин» в бухту Нагаева один за другим потянулись корабли с будущими «колонистами». В 1932 году на Колыму завезли около 9 тыс. заключенных, в 1933-м — 21 тыс. К концу 1936 года в Севвостлаге (Северо-Восточном исправительно-трудовом лагере), ставшем фактически производственным подразделением «Дальстроя», было сосредоточено свыше 60 тыс. «з/к» и около 10 тыс. вольнонаемных работников. Этот первый период — «эпоха Берзина» — был относительно либеральным, насколько этот термин мог быть применим к крупнейшему острову архипелага ГУЛАГ. В первые годы заключенные были расконвоированными, то есть их, по сути, никто не охранял, в том числе и потому, что преобладали среди них осужденные на небольшие сроки. Многие из них (квалифицированные специалисты) получали заработную плату на уровне свободных вольнонаемных работников (к примеру, заключенный горный инженер получал 650 рублей). Рабочий день был ограничен «щадящими» 8—10 часами, и выдаваемый паек был несравним с тем, что получали в конце десятилетия.
Варлам Шаламов, писатель, проведший в лагерях «Дальстроя» почти 20 лет и оставивший после себя знаменитые «Колымские рассказы», так писал о жизни Севвостлага в этот период: «Эдуард Петрович Берзин пытался, и весьма успешно, разрешить проблему колонизации сурового края и одновременно проблемы „перековки“ и изоляции. Зачеты, позволявшие вернуться через два-три года десятилетникам. Отличное питание, одежда, рабочий день зимой 4—6 часов, летом — 10 часов, колоссальные заработки для заключенных, позволяющие им помогать семьям и возвращаться после срока на материк обеспеченными людьми».
В этот начальный период первые «колонисты» занимались преимущественно подготовительными работами, в первую очередь строительством автодорог — крайне необходимым элементом освоения этой территории. В общей сложности к началу Великой Отечественной войны на Колыме были сооружены около сотни грунтовок (общая протяженность — 3100 километров), электростанции с линиями электропередач, аэродромы и порты, десятки колхозов и совхозов, прочая инфраструктура.
Рядом с этими объектами, а также с будущими горнодобывающими предприятиями, шахтами и приисками возводились и многочисленные поселки. В бухте Нагаева же параллельно рос центр «Дальстроя», получивший название Магадан. На месте деревянных хат уже к 1941 году появились монументальные здания управления треста и театра, другие важные объекты. Будущий областной центр стал воротами Колымы в мир.
Пять металлов
«Серый каменный берег, серые горы, серый дождь, серое небо, люди в серой рваной одежде — все было очень мягкое, очень согласное друг с другом. Все было какой-то единой цветовой гармонией — дьявольской гармонией».
Таким впервые увидел Колыму Варлам Шаламов, попавший сюда как раз в 1937-м.
Лучше всего условия содержания описал все тот же Шаламов: «В лагере для того, чтобы здоровый молодой человек, начав свою карьеру в золотом забое на чистом зимнем воздухе, превратился в доходягу, нужен срок по меньшей мере от двадцати до тридцати дней при шестнадцатичасовом рабочем дне, без выходных, при систематическом голоде, рваной одежде и ночевке в шестидесятиградусный мороз в дырявой брезентовой палатке, побоях десятников, старост из блатарей, конвоя. Эти сроки многократно проверены. Бригады, начинающие золотой сезон и носящие имена своих бригадиров, не сохраняют к концу сезона ни одного человека из тех, кто этот сезон начал, кроме самого бригадира, дневального бригады и кого-либо еще из личных друзей бригадира. Остальной состав бригады меняется за лето несколько раз. Золотой забой беспрерывно выбрасывает отходы производства в больницы, в так называемые оздоровительные команды, в инвалидные городки и на братские кладбища».
Полиавитоминоз, массовая дистрофия, туберкулез, воспаление легких и острые желудочно-кишечные инфекции ежегодно сводили в могилу тысячи человек. Шаламов писал: «…Если ко всему этому прибавить чуть не поголовную цингу, выраставшую, как во времена Беринга, в грозную и опасную эпидемию, уносившую тысячи жизней; дизентерию, ибо ели что попало, стремясь только наполнить ноющий желудок, собирая кухонные остатки с мусорных куч, густо покрытых мухами; пеллагру — эту болезнь бедняков, истощение, после которого кожа на ладонях и стопах слезала с человека, как перчатка, а по всему телу шелушилась крупным круглым лепестком, похожим на дактилоскопические оттиски, и, наконец, знаменитую алиментарную дистрофию — болезнь голодных, которую только после ленинградской блокады стали называть своим настоящим именем. До того времени она носила разные названия: РФИ — таинственные буквы в диагнозах историй болезни, переводимые как резкое физическое истощение, или, чаще, полиавитаминоз, чудное латинское название, говорящее о недостатке нескольких витаминов в организме человека и успокаивающее врачей, нашедших удобную и законную латинскую формулу для обозначения одного и того же — голода».
Но такая античеловечная эксплуатация людей людьми давала результат. В 1936 году на Колыме добыли 33 тонны золота, в 1937-м — 51 тонну, а в 1940 году был установлен рекорд — более 80 тонн. Колыма для остальной страны была землей пяти металлов. Кроме золота, она в конце 1930-х стала главным источником олова, прежде импортировавшегося, а после окончания Великой Отечественной войны здесь началась промышленная разработка вольфрама и кобальта. Наконец, в 1945-м «Дальстрой» стал одним из участников «Битвы за уран».
Ядерная гонка, которую начали США бомбардировкой Хиросимы и Нагасаки, в СССР сопровождалась недостатком урана — металла, без которого создание атомной бомбы было невозможно. Первые, экспериментальные потребности были закрыты месторождениями, оказавшимися в советской зоне оккупации, на территории Чехословакии и ГДР, но их было недостаточно. Геологи отчаянно искали соответствующие залежи в пределах Советского Союза и в конечном итоге добились своего. Но пока не были открыты крупные запасы урана в Забайкалье и Средней Азии, важное значение имели даже месторождения, на которые в другой ситуации не обратили бы внимания. Комбинат по извлечению урана из черного сланца строился в Эстонии, россыпи урана были обнаружены и на Колыме.
Эти залежи были достаточно бедными. Тонна руды давала лишь 1—2 килограмма нужного атомному проекту металла, но потребность в нем была такова, что его добыче все равно было уделено первостепенное внимание. Сразу три рудника «Дальстроя» были переведены на его разработку, в том числе и «Бутугычаг» в Магаданской области, прежде специализировавшийся на олове. Важность этого объекта лишь подчеркивали созданные для его работников условия, контрастировавшие с другими рудниками комбината. «Бывшие заключенные урановых объектов Чукотки вспоминают, что питание у них было очень хорошим, в том числе мясные консервы, масло, селедка бочками свободно стояла около столовой», — говорилось в исследовании «Волчий камень (Урановые острова архипелага ГУЛАГ)». Осужденным даже хлеб выдавался без меры, многие из них впервые смогли попробовать американскую тушенку и крабов. Облегчен был и режим содержания, улучшены его бытовые условия, работникам вновь начала платиться зарплата. За семь лет разработки (1948—1955) «Дальстрой» отгрузил 150 тонн уранового концентрата, и лишь после начала разработки богатых месторождений Средней Азии добыча металла на Колыме была быстро свернута по причине своей нерентабельности.