Рославлев пушкин о чем
Александр Пушкин. «Рославлев»
Здравствуйте, уважаемые читатели! Прочли ли вы поэму Андрея Вознесенского «Авось»? Согласитесь, нечасто мы на страницах «неМодного Чтения» обращаемся к творчеству поэтов. Сегодня повод есть. Ну, да, позавчера было 6 июня! День рождения Пушкина! То, что он «солнце русской поэзии» и «наше всё», мы слышим и помним постоянно. Скажу больше: к своим тридцати годам Пушкин получил негласный титул первого поэта России и тоже слышал это постоянно, причём, с разной интонацией и не только от почитателей. Во все времена участь кумиров похожа. Есть читатели, есть публика. Публика требует, чтобы кумир постоянно удивлял, предлагал что-то новое. Иначе кривит губы: «Исписался, вышел в тираж!». Пушкин с достоинством отвечал оппонентам – «румяным критикам», но пройдя тридцатилетний рубеж своей жизни, захотел многое поменять. Тому есть весомые доказательства, как в биографии, так и в творчестве.
А есть ли что-то, что мы не знаем о Пушкине? Его жизнь расписана не по дням – по часам! В творчестве не осталось пробелов: издано всё – до пометок на полях черновиков и расписок в ломбарде. Плюс произведения, которые могли быть написаны им, но авторство не подтверждено. Выходит, в рукаве не осталось кроликов? Новые открытия нас не ждут?
Тогда давайте откроем его «Рославлев»! Произведение написано в 1830 году и считается незаконченным. Очень трудно определить его жанр. Десять страниц. Что это? Начало романа? Новелла? Мемуарные записки? Действительно, Пушкин, как и в «Повестях Белкина», успешно использует приём записок, чтоб придать достоверность и документальность произведению. Но есть повод считать «Рославлев» литературной рецензией.
Вспомнили? Да, мы с Вами знакомились в «неМодном Чтении» с творчеством современника Пушкина – Михаила Николаевича Загоскина. Его роман, написанный в 1830 году, назывался «Рославлев, или Русские в 1812 году». События войны 1812 года у Загоскина являются панорамой для авантюрного сюжета. Не зря он называл своим учителем Вальтера Скотта. Героиня Загоскина, барышня Полина, предаёт своего жениха – русского офицера Рославлева – ради любви к французскому пленному Сеникуру. В разгар военных действий России с Наполеоном она венчается с Сеникуром в своём имении. Финал печален: Полина, потеряв ребёнка и мужа, умирает на чужбине в нищете и бесчестье. Рославлев хранит память о ней, женится на её младшей сестре, в своей усадьбе он «хоронит» локон Полины и воздвигает мраморную статую. Вы, конечно, можете сказать: «Какая пошлость!» Ну, извините! Это всего лишь пересказ. Если прочитаете, возможно, увидите всё в ином свете.
Пушкин роман прочитал, был о нём невысокого мнения, поделился своими впечатлениями с другом Вяземским. Пушкин считал, что события 1812 года, а главное – герои не могли быть такими, какими изобразил их Загоскин. И он совершает беспрецедентный поступок – создаёт альтернативный сюжет с теми же героями, что и у Загоскина. Пушкин вступается за честь русских женщин, они патриотки. Такова его Полина. Она не разделяет мнения своей подруги, которая считает, что политика и война – дела мужчин, а женщину это не должно интересовать. «Стыдись, — сказала она, — разве женщины не имеют отечества? Разве нет у них отцов, братьев, мужьев? Разве кровь русская для нас чужда? Или ты полагаешь, что мы рождены для того только, чтоб нас на бале вертели в экосезах, а дома заставляли вышивать по канве собачек? Нет, я знаю, какое влияние женщина может иметь на мнение общественное или даже на сердце хоть одного человека». Полине противен показной патриотизм светского общества, когда многие поторопились высыпать из своих табакерок французский табак и насыпать туда русский. Она с вызовом говорит на людях по-французски, она горда, притворство слишком мелко для неё. «Нет сомнения, что русские женщины лучше образованны, более читают, более мыслят, нежели мужчины, занятые бог знает чем», – это уже мнение самого Пушкина.
Он рассказывает о великодушии русских людей. Отец Полины поселяет в своей усадьбе четырёх французских пленных, сочувствует их бедственному положению, оказывает им помощь. Один из них, аристократ Сеникур, сближается с Полиной. Он умён, с ним интересно беседовать, он может объяснить истинное положение вещей, к тому же уважает русских людей, признаёт их превосходство. Он влюбляется в Полину, но убеждён, что она никогда не полюбит его – для неё он враг.
Пушкин упоминает, что эту историю он узнал из записок некой знатной дамы, которая была знакома с героиней романа Загоскина и решила поведать, как всё было на самом деле. Она познакомилась и подружилась с Полиной по просьбе своего брата – светского повесы Рославлева, он влюбился в Полину и искал способ сблизиться с ней. Рославлев у Пушкина – весьма легкомысленный молодой человек, но участие в войне и гибель на Бородинском поле делают его героем. Произведение заканчивается тем, что Полина получает известие о гибели Рославлева и сообщает об этом его сестре: «Ты не знаешь? — сказала мне Полина с видом вдохновенным, — твой брат. он счастлив, он не в плену — радуйся: он убит за спасение России».
Французы в Москве, там полыхает пожар; как сложатся отношения Полины и Сеникура, читателю не дано узнать – поэтому произведение принято считать незаконченным, лишь началом романа. Пушкин не продолжил повествование, потому что оно перестало его интересовать. У него появились новые проекты. «Рославлев» стал вехой перехода жизни Пушкина в новое качество. Из юности в зрелость. От стихов к серьёзной психологической прозе. Пушкин восхищался Карамзиным, который «постригся в историки», и сам заболел историей России. Он понимал: это неиссякаемый источник для его произведений, но требует времени, дополнительных ресурсов и затрат, поэтому искал новый путь в своём творчестве. За право пользоваться архивами, получать «прогонные деньги» (командировочные) нужно было служить. Государственная служба налагала обязательства, крала бесценное время, вдохновение и свободу, без которых немыслимо творчество. Круг замыкался. Желание вырваться из круга, освободиться, найти «покой и волю» и в то же время как можно больше успеть – очень заметно во всём, что Пушкин написал после тридцати.
Заочная полемика с Загоскиным в «Рославлеве» позволила Пушкину высказать свои взгляды. 1812 год, отношение к тем событиям он считал знаковыми для России и русского общества.
Именно поэтому я считаю «Рославлева» законченным произведением. Пушкин сказал всё, что хотел сказать. Впрочем, почему я до сих пор рассказываю? Вперёд! За чтение! Пока библиотеки закрыты, найдите текст в Интернете, благо для классики это не проблема, и читайте малоизвестное произведение «Рославлев». Всего десять страниц!
Ольга Кузьмина. 8 июня 2020 года
Рославлев (Пушкин)
Читая «Рославлева», с изумлением увидела я, что завязка его основана на истинном происшествии, слишком для меня известном. Некогда я была другом несчастной женщины, выбранной г. Загоскиным в героини его повести. Он вновь обратил внимание публики на происшествие забытое, разбудил чувства негодования, усыпленные временем, и возмутил спокойствие могилы. Я буду защитницею тени, — и читатель извинит слабость пера моего, уважив сердечные мои побуждения. Буду принуждена много говорить о самой себе, потому что судьба моя долго была связана с участью бедной моей подруги.
Меня вывезли в свет зимою 1811 года. Не стану описывать первых моих впечатлений. Легко можно себе вообразить, что должна была чувствовать шестнадцатилетняя девушка, променяв антресоли и учителей на беспрерывные балы. Я предавалась вихрю веселия со всею живостию моих лет и еще не размышляла… Жаль: тогдашнее время стоило наблюдения.
Между девицами, выехавшими вместе со мною, отличалась княжна ** (г. Загоскин назвал ее Полиною, оставлю ей это имя). Мы скоро подружились вот по какому случаю.
Брат мой, двадцатидвухлетний малый, принадлежал сословию тогдашних франтов, он считался в Иностранной коллегии и жил в Москве, танцуя и повесничая. Он влюбился в Полину и упросил меня сблизить наши домы. Брат был идолом всего нашего семейства, а из меня делал, что хотел.
Сблизясь с Полиною из угождения к нему, вскоре я искренно к ней привязалась. В ней было много странного и еще более привлекательного. Я еще не понимала ее, а уже любила. Нечувствительно я стала смотреть ее глазами и думать ее мыслями.
Отец Полины был заслуженный человек, то есть ездил цугом и носил ключ и звезду, впрочем был ветрен и прост. Мать ее была, напротив, женщина степенная и отличалась важностию и здравым смыслом.
Полина являлась везде; она окружена была поклонниками; с нею любезничали — но она скучала, и скука придавала ей вид гордости и холодности. Это чрезвычайно шло к ее греческому лицу и к черным бровям. Я торжествовала, когда мои сатирические замечания наводили улыбку на это правильное и скучающее лицо.
Полина чрезвычайно много читала и без всякого разбора. Ключ от библиотеки отца ее был у ней. Библиотека большею частию состояла из сочинений писателей XVIII века. Французская словесность, от Монтескьё до романов Кребильона, была ей знакома. Руссо знала она наизусть. В библиотеке не было ни одной русской книги, кроме сочинений Сумарокова, которых Полина никогда не раскрывала. Она сказывала мне, что с трудом разбирала русскую печать, и, вероятно, ничего по-русски не читала, не исключая и стишков, поднесенных ей московскими стихотворцами.
Здесь позволю себе маленькое отступление. Вот уже, слава богу, лет тридцать, как бранят нас бедных за то, что мы по-русски не читаем и не умеем (будто бы) изъясняться на отечественном языке (NB: Автору «Юрия Милославского» грех повторять пошлые обвинения. Мы все прочли его, и, кажется, одной из нас обязан он и переводом своего романа на французский язык.) Дело в том, что мы и рады бы читать по-русски; но словесность наша, кажется, не старее Ломоносова и чрезвычайно еще ограниченна. Она, конечно, представляет нам несколько отличных поэтов, но нельзя же ото всех читателей требовать исключительной охоты к стихам. В прозе имеем мы только «Историю Карамзина»; первые два или три романа появились два или три года назад, между тем как во Франции, Англии и Германии книги одна другой замечательнее следуют одна за другой. Мы не видим даже и переводов; а если и видим, то, воля ваша, я все-таки предпочитаю оригиналы. Журналы наши занимательны для наших литераторов. Мы принуждены всё, известия и понятия, черпать из книг иностранных; таким образом и мыслим мы на языке иностранном (по крайней мере все те, которые мыслят и следуют за мыслями человеческого рода). В этом признавались мне самые известные наши литераторы. Вечные жалобы наших писателей на пренебрежение, в коем оставляем мы русские книги, похожи на жалобы русских торговок, негодующих на то, что мы шляпки наши покупаем у Сихлера и не довольствуемся произведениями костромских модисток. Обращаюсь к моему предмету.
«Что с тобою сделалось, ma chère? [3] — спросила я Полину, — неужели шутка, немножко вольная, могла до такой степени тебя смутить?» — «Ах, милая, — отвечала Полина, — я в отчаянии! Как ничтожно должно было показаться наше большое общество этой необыкновенной женщине! Она привыкла быть окружена людьми, которые ее понимают, для которых блестящее замечание, сильное движение сердца, вдохновенное слово никогда не потеряны; она привыкла к увлекательному разговору, высшей образованности. А здесь… Боже мой! Ни одной мысли, ни одного замечательного слова в течение трех часов! Тупые лица, тупая важность — и только! Как ей было скучно! Как она казалась утомленной! Она видела, чего им было надобно, что могли понять эти обезьяны просвещения, и кинула им каламбур. А они так и бросились! Я сгорела со стыда и готова была заплакать… Но пускай, — с жаром продолжала Полина, — пускай она вывезет об нашей светской черни мнение, которого они достойны. По крайней мере она видела наш добрый простой народ и понимает его. Ты слышала, что сказала она этому старому, несносному шуту, который из угождения к иностранке вздумал было смеяться над русскими бородами: «Народ, который, тому сто лет, отстоял свою бороду, отстоит в наше время и свою голову». Как она мила! Как я люблю ее! Как ненавижу ее гонителя!»
Не я одна заметила смущение Полины. Другие проницательные глаза остановились на ней в ту же самую минуту: черные глаза самой m-me de Staël. Не знаю, что подумала она, но только она подошла после обеда к моей подруге и с нею разговорилась. Чрез несколько дней m-me de Staël написала ей следующую записку:
Ma chère enfant, je suis toute malade. Il serait bien aimable à vous de venir me ranimer. Tâchez de l’obtenir de m-me votre mère et veuillez lui présenter les respects de votre amie de S. [4]
Эта записка хранится у меня. Никогда Полина не объясняла мне своих сношений с m-me de Staël, несмотря на все мое любопытство. Она была без памяти от славной женщины, столь же добродушной, как и гениальной.
До чего доводит охота к злословию! Недавно рассказывала я все это в одном очень порядочном обществе. «Может быть, — заметили мне, — m-me de Staël была не что иное, как шпион Наполеонов, а княжна ** доставляла ей нужные сведения». — «Помилуйте, — сказала я, — m-me de Staël, десять лет гонимая Наполеоном, благородная добрая m-me de Staël, насилу убежавшая под покровительство русского императора, m-me de Staël, друг Шатобриана и Байрона, m-me de Staël будет шпионом у Наполеона. » — «Очень, очень может статься, — возразила востроносая графиня Б. — Наполеон был такая бестия, а m-me de Staël претонкая штука!»
Все говорили о близкой войне и, сколько помню, довольно легкомысленно. Подражание французскому тону времен Людовика XV было в моде. Любовь к отечеству казалась педантством. Тогдашние умники превозносили Наполеона с фанатическим подобострастием и шутили над нашими неудачами. К несчастию, заступники отечества были немного простоваты; они были осмеяны довольно забавно и не имели никакого влияния. Их патриотизм ограничивался жестоким порицанием употребления французского языка в обществах, введения иностранных слов, грозными выходками противу Кузнецкого моста и тому подобным. Молодые люди говорили обо всем русском с презрением или равнодушием и, шутя, предсказывали России участь Рейнской конфедерации. Словом, общество было довольно гадко.
Вдруг известие о нашествии и воззвание государя поразили нас. Москва взволновалась. Появились простонародные листки графа Растопчина; народ ожесточился. Светские балагуры присмирели; дамы вструхнули. Гонители французского языка и Кузнецкого моста взяли в обществах решительный верх, и гостиные наполнились патриотами: кто высыпал из табакерки французский табак и стал нюхать русский; кто сжег десяток французских брошюрок, кто отказался от лафита и принялся за кислые щи. Все закаялись говорить по-французски; все закричали о Пожарском и Минине и стали проповедовать народную войну, собираясь на долгих отправиться в саратовские деревни.
Приезд государя усугубил общее волнение. Восторг патриотизма овладел наконец и высшим обществом. Гостиные превратились в палаты прений. Везде толковали о патриотических пожертвованиях. Повторяли бессмертную речь молодого графа Мамонова, пожертвовавшего всем своим имением. Некоторые маменьки после того заметили, что граф уже не такой завидный жених, но мы все были от него в восхищении. Полина бредила им. «Вы чем пожертвуете?» — спросила она раз у моего брата. «Я не владею еще моим имением, — отвечал мой повеса. — У меня всего навсе тридцать тысяч долгу: приношу их в жертву на алтарь отечества». Полина рассердилась. «Для некоторых людей, — сказала она, — и честь и отечество, все безделица. Братья их умирают на поле сражения, а они дурачатся в гостиных. Не знаю, найдется ли женщина, довольно низкая, чтоб позволить таким фиглярам притворяться перед нею в любви». Брат мой вспыхнул. «Вы слишком взыскательны, княжна, — возразил он. — Вы требуете, чтобы все видели в вас m-me de Staël и говорили бы вам тирады из «Корины». Знайте, что кто шутит с женщиною, тот может не шутить перед лицом отечества и его неприятелей». С этим словом он отвернулся. Я думала, что они навсегда поссорились, но ошиблась: Полине понравилась дерзость моего брата, она простила ему неуместную шутку за благородный порыв негодования и, узнав через неделю, что он вступил в Мамоновский полк, сама просила, чтоб я их помирила. Брат был в восторге. Он тут же предложил ей свою руку. Она согласилась, но отсрочила свадьбу до конца войны. На другой день брат мой отправился в армию.
Наполеон шел на Москву; наши отступали; Москва тревожилась. Жители ее выбирались один за другим. Князь и княгиня уговорили матушку вместе ехать в их ***скую деревню.
Их было четверо — трое довольно незначащие люди, фанатически преданные Наполеону, нестерпимые крикуны, правда, выкупающие свою хвастливость почтенными своими ранами. Но четвертый был человек чрезвычайно примечательный.
Ему было тогда 26 лет. Он принадлежал хорошему дому. Лицо его было приятно. Тон очень хороший. Мы тотчас отличили его. Ласки принимал он с благородной скромностию. Он говорил мало, но речи его были основательны. Полине он понравился тем, что первый мог ясно ей истолковать военные действия и движения войск. Он успокоил ее, удостоверив, что отступление русских войск было не бессмысленный побег и столько же беспокоило французов, как ожесточало русских. «Но вы, — спросила его Полина, — разве вы не убеждены в непобедимости вашего императора?» Сеникур (назову же и его именем, данным ему г-м Загоскиным) — Сеникур, несколько помолчав, отвечал, что в его положении откровенность была бы затруднительна. Полина настоятельно требовала ответа. Сеникур признался, что устремление французских войск в сердце России могло сделаться для них опасно, что поход 1812 года, кажется, кончен, но не представляет ничего решительного. «Кончен! — возразила Полина, — а Наполеон все еще идет вперед, а мы всё еще отступаем!» — «Тем хуже для нас», — отвечал Сеникур и заговорил о другом предмете.
Полина, которой надоели и трусливые предсказания, и глупое хвастовство наших соседей, жадно слушала суждения, основанные на знании дела и беспристрастии. От брата получала я письма, в которых толку невозможно было добиться. Они были наполнены шутками, умными и плохими, вопросами о Полине, пошлыми уверениями в любви и проч. Полина, читая их, досадовала и пожимала плечами. «Признайся, — говорила она, — что твой Алексей препустой человек. Даже в нынешних обстоятельствах, с полей сражений находит он способ писать ничего не значащие письма, какова же будет мне его беседа в течение тихой семейственной жизни?» Она ошиблась. Пустота братниных писем происходила не от его собственного ничтожества, но от предрассудка, впрочем самого оскорбительного для нас: он полагал, что с женщинами должно употреблять язык, приноровленный к слабости их понятий, и что важные предметы до нас не касаются. Таковое мнение везде было бы невежливо, но у нас оно и глупо. Нет сомнения, что русские женщины лучше образованны, более читают, более мыслят, нежели мужчины, занятые бог знает чем.
Разнеслась весть о Бородинском сражении. Все толковали о нем; у всякого было свое самое верное известие, всякий имел список убитым и раненым. Брат нам не писал. Мы чрезвычайно были встревожены. Наконец один из развозителей всякой всячины приехал нас известить о его взятии в плен, а между тем пошепту объявил Полине о его смерти. Полина глубоко огорчилась. Она не была влюблена в моего брата и часто на него досадовала, но в эту минуту она в нем видела мученика, героя, и оплакивала втайне от меня. Насколько раз я застала ее в слезах. Это меня не удивляло, я знала, какое болезненное участие принимала она в судьбе страждущего нашего отечества. Я не подозревала, что было еще причиною ее горести.
Однажды утром гуляла я в саду; подле меня шел Сеникур; мы разговаривали о Полине. Я заметила, что он глубоко чувствовал ее необыкновенные качества и что ее красота сделала на него сильное впечатление. Я, смеясь, дала ему заметить, что положение его самое романическое. В плену у неприятеля раненый рыцарь влюбляется в благородную владетельницу замка, трогает ее сердце и наконец получает ее руку. «Нет, — сказал мне Сеникур, — княжна видит во мне врага России и никогда не согласится оставить свое отечество». В эту минуту Полина показалась в конце аллеи, мы пошли к ней навстречу. Она приближалась скорыми шагами. Бледность ее меня поразила.
«Москва взята», — сказала она мне, не отвечая на поклон Сеникура; сердце мое сжалось, слезы потекли ручьем. Сеникур молчал, потупя глаза. «Благородные, просвещенные французы, — продолжала она голосом, дрожащим от негодования, — ознаменовали свое торжество достойным образом. Они зажгли Москву — Москва горит уже два дни». — «Что вы говорите, — закричал Сеникур, — не может быть». — «Дождитесь ночи, — отвечала она сухо, — может быть, увидите зарево». — «Боже мой! Он погиб, — сказал Сеникур; как, разве вы не видите, что пожар Москвы есть гибель всему французскому войску, что Наполеону негде, нечем будет держаться, что он принужден будет скорее отступить сквозь разоренную, опустелую сторону при приближении зимы с войском расстроенным и недовольным! И вы могли думать, что французы сами изрыли себе ад! нет, нет, русские, русские зажгли Москву. Ужасное, варварское великодушие! Теперь все решено: ваше отечество вышло из опасности; но что будет с нами, что будет с нашим императором…»
Он оставил нас. Полина и я не могли опомниться. «Неужели, — сказала она, — Сеникур прав и пожар Москвы наших рук дело? Если так… О, мне можно гордиться именем россиянки! Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу».
Глаза ее так и блистали, голос так и звенел. Я обняла ее, мы смешали слезы благородного восторга и жаркие моления за отечество. «Ты не знаешь? — сказала мне Полина с видом вдохновенным, — твой брат… он счастлив, он не в плену — радуйся: он убит за спасение России».
Я вскрикнула и упала без чувств в ее объятия…
Рославлев
Эта и ещё 2 книги за 299 ₽
С этой книгой читают
«Читая «Рославлева», с изумлением увидела я, что завязка его основана на истинном происшедствии, слишком для меня известном. Некогда я была другом несчастной женщины, выбранной г. Загоскиным в героини его повести. Он вновь обратил внимание публики на происшедствие забытое, разбудил чувства негодования, усыпленные временем, и возмутил спокойствие могилы. Я буду защитницею тени, – и читатель извинит слабость пера моего, уважив сердечные мои побуждения. Буду принуждена много говорить о самой себе, потому что судьба моя долго была связана с участью бедной моей подруги…»
что могли понять эти обезьяны просвещения
что могли понять эти обезьяны просвещения
«Неужели, — сказала она, — Сеникур прав и пожар Москвы наших рук дело? Если так. О, мне можно гордиться именем россиянки! Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу».
«Неужели, — сказала она, — Сеникур прав и пожар Москвы наших рук дело? Если так. О, мне можно гордиться именем россиянки! Вселенная изумится великой жертве! Теперь и падение наше мне не страшно, честь наша спасена; никогда Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу».
Отзывы 1
Тема патриотизма, тема женского предназначения – всё это гений Пушкина умещает в маленьком по объему рассказе. Писатель предлагает варианты женского поведения: и сейчас это очень жизненно.
Интересно сделана линия: какое поведение считать за патриотизм. По аналогии я вспомнила великого физиолога Ивана Павлова, который при царском режиме демонстративно проходил мимо церквей, а после Октябрьской революции не менее демонстративно крестился на каждый купол.
Ну и финальная сцена – совершенно потрясающая, достойная экранизации. Зоя Космодемьянская и Дурова Александра – отдыхают!
Этот рассказ всегда советую читать всем подряд.
Сюжет неконченого романа Пушкина “Рославлев”
В 1830 г. всемирность истории и вне историчность современного человека разошлись у Пушкина по разным циклам. Новый этап в развитии исторических взглядов связан с политическими событиями 1830 года. Этот год ознаменовался волной новых революций, докатившихся до русских границ, а главное – волнениями русского крепостного крестьянства, поводом к которым послужила холера, но в которых Пушкин явно обнаружил иные, более глубокие причины. Исторические взгляды Пушкина этого времени отразились с особенной четкостью в двух его статьях.
Смысл его исторических размышлений в следующем замечании: “Ум человеческий, по простонародному изречению, не пророк, а угадчик; он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения”. История прошлого – источник предположений о будущем. В статье о Полевом намечаются и особенности русского исторического процесса, связанного с судьбами русской аристократии в ее борьбе
Для периода 30-х годов характерно и то, что Пушкин приступает к самостоятельным историческим изученьям. За неоконченной историей французской революции следует “История Пугачева” и затем “История Петра”. До сих пор Пушкин, разрабатывая тот или иной исторический сюжет, опирался преимущественно на уже готовые исторические труды, заимствуя из них фактическую сторону и подвергая ее своей интерпретации.
Так, в основе “Бориса Годунова” лежит “История государства Российского” Карамзина, в основе “Полтавы” – “История Малой России” Д. Н. Балмыша-Каменского. К первоисточникам Пушкин обращался мало, больше для исторического колорита.
Для 30-х гг. характерны исторические обзоры, в которых, оправляясь от событий прошлого, Пушкин доводит рассказ до современности. В 1830 г. мы имеем два обзора в стихотворениях “Моя родословная” и “Вельможе”. В первом из них Пушкин останавливается на узловых событиях русской истории, упоминание о которых подчинено сюжету стихотворения – истории рода.
Войны Александра Невского, борьба Ивана IV с боярством, Козьма Минин и освобождение Москвы, Петр и сопротивление его деятельности, дворцовые перевороты XVIII в., новая знать из потомков царских лакеев, оскудение старинных родов – вот основные темы этого обзора. “Лицейская годовщина” 1836 г. тоже представляет, по существу, исторический пробег по основным событиям истории минувшей четверти века. Но наиболее развитым обзором исторических событий является поэма “Езерский” (“Родословная моего героя”), представляющая собой введение к сюжету, разработанному в “Медном всаднике”, непосредственно вышедшем из неоконченного “Езерского”. Все эти обзоры имеют теснейшую связь с историческими замечаниями, сохранившимися в отрывочном виде в черновых записях Пушкина. “Рославлев” Пушкина мало изучен.
Это – пробел в пушкиноведении. Тема романа была тесно связана с другими творческими замыслами поэта и с романом “Евгений Онегин”. И здесь Пушкин глубоко проникал в исторические и политические связи современной ему действительности.
1812 год был исходным пунктом в развитии дворянского освободительного движения.
Роман был начат Пушкиным в пору его глубоких раздумий над судьбами передовой дворянской интеллигенции и ее исторической роли, в годы уже начавшихся ожесточенных споров вокруг проблемы народности и отношения России к Западу. Пушкин работал над романом после того, как сложилось его общее историческое мировоззрение и взгляды на проблему исторического жанра. “Рославлев” является важным этапом в развитии пушкинского исторического романа. Это был второй, после “Арапа Петра Великого”, опыт Пушкина в жанре исторического романа, он предшествовал созданию “Капитанской дочки”. Даже выбором жанра Пушкин стремился подчеркнуть историческую правдивость своего произведения.
Форма “записок” была с успехом использована поэтом в “Повестях Белкина”, в “Истории села Горюхина” а позднее – в “Капитанской дочке”. Исторической недостоверности беллетристического повествования Пушкин как бы противопоставлял документальное свидетельство очевидцев. Сохранился следующий набросок плана “Рославлева”. “Москва тому 20 лет. – Полина г. Загоскина. – Ее семейство, ее характер. – M-me де Сталь в Москве. – Обед, данный ей князем. – Ее записка. – Война с Наполеоном. Молодой граф Мамонтов. – Мы едем из Москвы”.
Сопоставление этого плана с текстом написанной части романа показывает, что Пушкин в очень немногом пошел дальше плана, рассказав еще только о пленении французских офицеров, в том числе и Синекура, и о действии на Полину известия о пожаре Москвы. По-видимому, центральные события должны были после этого начаться, а написанный или сохранившийся отрывок является только введением, вступлением к роману.
Этот отрывок представляет из себя обычный в историческом романе Пушкина композиционный прием. Таким вступлением является в “Арапе Петра Великого” рассказ о пребывании Ибрагима в Париже, а в “Капитанской дочке” – о семье и воспитании Гринева. И в том, и в другом случае рассказы эти предшествуют основному содержанию повествования.
Точно так же и в “Рославле” перед тем как рассказывать о главнейших событиях в жизни Полины, Пушкин характеризует ее и окружавшую ее среду. Несомненно, что текст введения обрывается перед самым началом романа, так как патриотическая настроенность Полины достигает того высшего напряжения, за которым должно следовать действие. Судить о перипетиях сюжета, о следующих событиях и судьбе героев трудно. “Историческое происшествие” в романе должно было захватить изгнание Наполеона из России, а “романтическое”, естественно и органично входя в раму исторических событий – показать дальнейшие отношения, очевидно любовь Полины и Синекура, и окончиться трагической гибелью героя. В “Рославле” Пушкина народа выступает не только как судья, исторически решающая сила, но и как активный участник событий.
Правда, это все еще стихийное сила. Но Пушкин показал в романе, что этой силой, стихией движет сознание необходимости борьбы с врагом-захватчиком. “Никогда, – замечает Полина, – Европа не осмелится уже бороться с народом, который рубит сам себе руки и жжет свою столицу”. В этой новой трактовке роли народа в истории сказался отход Пушкина от воззрений просветителей XVIII века.
Народ – стихийная, но активная и решающая сила в крупных исторических событиях, народ добр, но ожесточается против врага. Сознание национальной независимости и чувство патриотизма ему в высшей степени свойственны, и это чувство движет им в минуты “бедствия отечества”. Чувство это пробудилось в 1812 году, когда проявились могучие силы русского народа. Такова трактовка роли народа в романе Пушкина.
Выразителем патриотических чувств народных масс, истинной патриоткой является в “Рославле” Полина. Она – наглядное свидетельство тому, что русская женщина-патриотка и в крепостную эпоху несла в себе героические черты и обладала высоким сознанием. Образ Полины вносит существенное дополнение в галерею образов русских женщин, созданных Пушкиным: его гений нарисовал не только милую и пленительную, но покорную своему жребию Татьяну, но и образ мужественной и решительной патриотки.
Гордая и молчаливая, Полина пробуждается в грозный для родины час. Она полна не только внутренней, но и внешней активности, у нее возникает мысль об убийстве Наполеона, она обращается к прошлому, к образам героических, на ее взгляд, людей, напоминает Марфу Посадницу, княгиню Дашкову и других. “Рославлев” Пушкина – исторический роман о 1812 годе. Но его проблемы были политически актуальны и для 30-х годов.
Будучи в изображении 1812 года правдивым историком, Пушкин показал, однако, такие черты жизни дворянского общества, какие сохранились и через 20 лет. Пушкин снова ставит и положительно решает вопрос об отношении России к европейскому просвещению. Пушкин считал, что русский исторический процесс имеет свои отличия от “истории христианского Запада”, но прогресс России возможен только на пути просвещения. В развитии просвещения Пушкин видел основное содержание исторического развития России после “толчка”, сообщенного ей Петром I.
Проводя в своем романе идеи революционного патриотизма и просветительства, рисуя образ Полины, Пушкин защищал тени “милых каторжников”, то передовое, просвещенное дворянство, представителями которого были декабристы. Показывая передовую дворянскую интеллигенцию своего времени как носителя исторического прогресса, как выразителя чувств и стремлений народа, Пушкин не только боролся с самодержавно – крепостническим строем и реакционной идеологией, но и объективно верно отражал действительность, раскрывая историческую истину. Чем более непроглядной и тяжелой казалась Пушкину действительность николаевского времени, тем возвышеннее и светлее представлялась поэту славная эпоха 1812 года и ее деятели.
Роман Пушкина о 1812 годе остался незаконченным.
Что послужило причиной прекращения работы над “Рославлевым”? Некоторые исследователи полагают, что из-за явной невозможности проведения его через царскую цензуру, так как от романа веяло духом политической критики и оппозиции. Н. В. Измайлов высказывает предположение о том, что Пушкин бросил свою работу потому, что сама тема потеряла свою актуальность в связи с окончанием польских событий.
Но настоящая причина прекращения работы над романом заключается в общей эволюции политических исканий и раздумий Пушкина, что и отразилось в смене его творчества в 1832 году.